помогите, я ждала вас вчера, сказала фрау Хопф, но ничего, как обычно, мой Флориан, мой муж больше не может, он хочет, но я не разрешаю ему ничего поднимать, объяснила она Флориану, который за несколько минут донес то, что нужно было донести, он съел завтрак, который она ему дала, и тем временем выслушал фрау Хопф: «Вон ваши друзья, — и она кивнула головой в сторону Бурга 19, — они опять бесчинствовали прошлой ночью, скажите мне, — она наклонилась к нему, — как вы можете дружить с такими людьми, разве вы не знаете, что они все нацисты?!» и возможно даже, что они приложили руку к тому, что случилось с вашим Кёлером, о, фрау Хопф, я ничего об этом не знаю, ответил Флориан, я с ними только иногда из-за Хозяина, вы знаете, они ничего плохого не делают, но фрау Хопф уже не слышала этого, потому что просто не могла поверить, что этот ребёнок может быть таким слепым – как можно так кого-то водить за нос? – спросила она позже мужа, но не стала дожидаться ответа, потому что продолжила: он хороший мальчик, этот Флориан, но мне кажется, что здесь что-то не так, – она указала себе на висок.

– что-то не так, и в этой голове действительно что-то не так, Флориан тоже это знал, поскольку эти последние часы очень тяжело на него давили, он уже выслушал депутата, выслушал фрау Рингер, а теперь выслушал фрау Хопф, он позаботился о трёх листках бумаги, но в итоге только навредил себе, потому что как будто именно те трое, которых он любил больше всего – депутат, фрау Рингер и фрау Хопф – хотели увидеть его сегодня только для того, чтобы внушить ему, что недавнее исчезновение герра Кёлера означает также исчезновение герра Кёлера из его жизни, конечно, слова фрау Рингер особенно ранили его, они действительно огорчали его, что, конечно, ни в малейшей степени не входило в намерения фрау Рингер, она искренне любила Флориана, как и весь город, они закрывали глаза на его странности, как они их называли, но не считали его сумасшедшим, разве что иногда, когда жительница Каны потеряла терпение по отношению к нему, как это в конце концов произошло, например, среди соседей по Остштрассе, с фрау Бургмюллер, а именно так она считала, когда дело Кёлера превратилось в дело, и из Эрфурта появился отряд детективов, которые спросили ее, думает ли она, что ключ к этой тайне находится у некоего молодого человека по имени Флориан Гершт, хотя она могла бы также сказать, что он был деревенским дурачком, он непредсказуемый персонаж,

Я вам говорю, а потом она схватила за руку одного из детективов, притянула его к себе и сказала ему на ухо, как будто это был секрет: единственное сообщение было то, что они были там

что по ее личному мнению, эта фигура была явным позором для Каны, я говорю вам, сказала она, с тех пор, как он приехал сюда, он работал на крайне агрессивного человека, никто не знает, откуда он взялся, никто не знает, где его семья, предположительно он сирота, но кто знает, и его привез сюда из Йены этот крайне агрессивный человек, но она — фрау Бургмюллер указала на себя одной рукой, а другой схватила детектива за руку, потому что то, что было у нее на сердце, было на устах —

не поверил, вся эта личность Гершта была загадкой, пожалуйста, детективы должны были с ним связаться, и если они ее послушают, то схватят его, потому что этот мальчик приходил сюда каждую неделю, а потом, когда герр Кёлер исчез, он сделал вид, что беспокоится о нем, и он все время возвращался и бродил здесь, как будто искал его, но она, фрау Бургмюллер, была убеждена, что все это обман, ну, ладно, моя дорогая, детектив освободил его руку, мы разберемся, и он взял ее информацию, а именно фрау Бургмюллер, которая, передавая эти данные, все время гордо поглядывала на фрау Шнайдер, которую детективы не допрашивали, и которая наблюдала за этими событиями с довольно кислым выражением лица, едва в силах дождаться, когда наступит ее очередь развеять ложь, которую фрау Бургмюллер здесь накапливала, но ее очередь не подошла, никто не хотел ее допрашивать, так что фрау Бургмюллер вернулась в свой дом, высоко подняв голову, ни разу не взглянув на окно соседки, и все же она знала, что фрау Шнайдер уничтожена, что это был конец фрау Шнайдер, вернувшись домой, она надела тапочки и заняла свой наблюдательный пункт у окна, не открывая его, а просто сидя рядом с ним, и таким образом она могла довольно хорошо все наблюдать, а именно, что детективы провели около часа в доме своей прекрасной бывшей соседки, но затем они вышли, неся большую коробку, и все снаружи стихло, улица внезапно вымерла, никто не пришел и никто не ушел, фрау Бургмюллер заварила себе чашку чая, она достала два печенья из кухонного шкафа, она

Никогда не съедала больше двух печений к чаю, этого было достаточно, решила она десятилетия назад, и никогда не отступала от этой рутины: две печений и чашка чая, и это был ее день у окна, но сегодня эти две печений и этот чай были такими вкусными, они давно не были такими вкусными; она снова села у окна и, отпивая чай, посмотрела на улицу, ее охватило невыразимо приятное чувство, ибо она знала, что всего в нескольких метрах от нее фрау Шнайдер делает то же самое, она тоже сидит у окна, но в каком состоянии? Фрау Бургмюллер задала себе этот вопрос, затем она опрокинула в рот последний глоток чая, и на этом все, это был конец того дня, однако на следующий день доктор Тиц снова появился у ворот герра Кёлера, так что снова было за чем понаблюдать, потому что доктора Тица также допрашивали детективы из Эрфурта, он даже не закончил свои утренние встречи, когда они вошли, его помощник объявил ему, лицо его пылало, что здесь полиция, но как оказалось, напрасно, потому что детективы уже были в его кабинете, стояли за его столом, он извинился перед своим пациентом и попросил его подождать несколько минут в передней комнате, затем он ответил на вопросы детективов, но сказал, что ничего не знает, только что что-то могло случиться с его другом, и что он - доктор Тиц снял очки и потер переносицу — об исчезновении герра Кёлера ему сообщил молодой человек, который искал его здесь, но безуспешно, потому что ничто, ни в их последней встрече, ни даже в их последнем телефонном разговоре, не указывало на то, что что-то подобное может произойти — почему? один из детективов перебил его, что вы имеете в виду, почему? Доктор посмотрел на них с тревогой, и эта тревога привела его в замешательство, ну, детектив спросил: что вы имели в виду, говоря «что-то подобное может произойти», что именно должно было произойти? вот в чем был вопрос, и они ждали ответа на этот вопрос, а доктор, если это вообще возможно, смотрел на них с еще большей тревогой, и его замешательство становилось еще больше, как будто они обвиняли его в утаивании важной информации, но он ничего не утаивал, потому что ничего не знал, я действительно ничего не знаю, повторил он, и он чувствовал, что его стыд был очевиден, его испуг ясно виден, и он сам не понимал, почему он так себя чувствует, не было никакой причины, потому что он действительно понятия не имел, что могло случиться с Адрианом, сказал он жене, растерянно, когда детективы наконец ушли, и поспешил к себе

квартиру пообедать, понимаешь?! Они вели себя так, как будто я что-то знаю, но я ничего не знаю!!! На что его жена сказала: конечно, ты ничего не знаешь, какого черта ты можешь знать, если он тебе даже ничего не сказал? Садитесь и поешьте, я не голоден, доктор отодвинул от себя тарелку, безразличный, хотя это было его любимое блюдо – жареная свиная печень с картофелем, петрушкой и свеклой, – ему это очень нравилось, хотя он и держал это в секрете от гостей, потому что тогда на первое всегда шел «Цвибельтигель» или что-то в этом роде, смотря по сезону, затем на второе – «Тотэ Ома» или «Фрикадель», что-нибудь в этом роде, или, если принимали более высоких гостей, например, аптекаря из Эрфурта или главного психиатра клиники «Гелиос», то подавали устриц, коктейль из креветок или камбалу, запеченную с овощами, но никогда свиную печень, ее мог получить только он, и только когда они были вдвоем, и это тоже было нечасто, потому что жена следила за его здоровьем и разрешала ему есть свиную печень раз в две недели, иногда раз в три, но не чаще: был мясной день, за ним – три рыбных дня, затем день пасты, ну, а иногда его любимое блюдо — жареная свиная печень, посыпанная молотым перцем, или — его тайный фаворит — отварная свиная рулька со стаканом пива, ну, это он ел очень редко, может быть, раз в два месяца, потому что его жена говорила: в твоем возрасте нужно следить за своим здоровьем, а раз ты не хочешь этого делать, я скажу тебе, что есть и когда, потому что если бы это зависело от тебя, ты бы ел мясо каждый день и больше мяса, а может быть, и немного печени, а это так не работает, мой дорогой, — к сожалению, — добавил про себя доктор, — однако, — продолжила его жена, — что касается того, что произошло сегодня, я что-то заподозрила, что? Доктор.

Тиц спросил, ну, что Адриан… что с Адрианом? Ну, что, возможно, была какая-то причина, по которой он ничего вам не рассказал, какая-то причина, конечно, нет, — с горечью заметил доктор, — не было никакой причины, мы всегда всё обсуждаем вместе, и Адриан промолчал мне потому, что ему нечего было сказать, вот в чём дело, дорогая, а потом? — огрызнулась его жена, а потом? Что потом?! Доктор Тиц придвинул к себе дымящуюся тарелку и уныло отрезал кусок печени, но аппетита у него не было, допрос в полиции в его кабинете так сильно его нервировал, но печень всё равно была печенью, и аромат свежемолотого перца преодолел сопротивление доктора, в то время как его жена просто…

продолжала говорить, потому что она всё время говорила об Адриане то, об Адриане сё, и Адриан появлялся, и с ним, то есть с Адрианом, ничего не могло случиться, а ему, доктору Тицу, следовало бы уже успокоиться и как следует пообедать, пока доктор поглощал один кусочек за другим, еда становилась всё вкуснее и вкуснее, так что в конце он попросил маленькую добавку, и его жена, ввиду чрезвычайных обстоятельств, дала ему добавку, потому что еда остынет, если он её не съест, она наелась досыта, поэтому отдала ему всё, что осталось в кастрюле, и, кроме того, Хозяин тоже очень любил свиную печень, хотя сам он готовил её очень редко, обычно жарил на сковородке, конечно, для этого приходилось рано вставать, потому что эти вшивые старухи уже стояли там, когда открывалась лавка, он иногда рычал на Флориана, стоя перед Нетто ещё до того, как она открылась, чтобы наброситься на свежую свиную печень, потому что она была дешёвой, так что он надо было поговорить с кем-то из доставки, если придет свиная печень, отложи для меня две упаковки; просто позвони мне, Босс, и заезжай за ними в любое время, разгрузчик подмигнул ему, обычно это случалось по пятницам, потому что Босс если и готовил, то только по субботам, и не сразу после возвращения с репетиции, потому что ему всегда нужен был хотя бы час, чтобы успокоиться, он просто сидел на скамейке перед телевизором, не включал его, просто сидел перед ним и пытался забыть, что в очередной раз сотворил Симфонический оркестр Кана, он просто не понимал, в конце концов, они все умели играть, каждый на своем уровне, все могли играть, так почему же у них ничего не получалось?! Босс получил спортзал по соглашению, что Симфонический оркестр выразит свою благодарность в течение года, дав полноценный концерт в Лихтенбергской средней школе – с тех пор прошло уже почти три года – нам просто нужно немного больше времени, Босс решительно отклонил вопросы директора о том, когда состоится концерт, Иоганн Себастьян так легко не сдаётся, объяснил Босс, и он, и Симфонический оркестр Кана хотели показать только самое лучшее, на что они были способны, и они не выйдут перед публикой, пока не станет совершенно ясно, что они достигли всего, на что были способны, они собираются дать выступление, достойное Баха, и имя Лихтенбергской средней школы засияет на всю Тюрингию, если директор проявит немного терпения, ну, конечно, всему есть свои пределы, понимал и Босс – сидя на скамейке и пытаясь успокоиться после этого

или та репетиция в спортзале — что всё это было такой кучей скандального дерьма, что он просто не имел ни малейшего понятия, что делать со своими музыкантами, если они были так хороши в этих гребаных Битлз и прочей ерунде, то почему у них не было никакого прогресса с Бахом?! если бы он только мог увидеть небольшой подъём, небольшое улучшение, крошечный шаг вперёд, но он не видел никакого подъёма, никакого улучшения, никакого шага вперёд, но почему бы и нет?! он сильно ударил по подлокотнику скамьи, то есть он не успокаивался, а приходил в ярость, но Хозяин не сдавался, он начал со свиной печени и решил, что в следующую субботу выбьет из них все, хотя в следующую субботу ему ничего не удалось из них выбить, он уже поговорил с Фельдманом, чтобы спросить, нет ли у него чего-нибудь полегче, чего-нибудь, что они могли бы сделать во время репетиций в спортзале, но Фельдман лишь высокомерно ответил: когда дело касается Баха, нет ничего легкого, забудьте об этом или просто бросьте все это дело

— таков был его вечный совет Боссу, — но Босс цеплялся за самообладание и проглотил то, что хотел сказать, потому что он был во власти Фельдмана, потому что этот Фельдман мог создать оркестровые аранжировки произведений Баха, которые они репетировали, соразмерные их способностям, а именно их способности были бы соразмерны, если бы Симфонический оркестр Кана был хоть немного склонен сделать усилие в направлении Баха, только Босс знал, что именно в этом и заключалась проблема: у музыкантов просто не было желания напрягаться, хотя — объяснил он им, вскакивая из-за литавр, чтобы снова остановить в определённый момент невыносимую какофонию —

вершины никогда не достичь без усилий, сказал он, его взгляд скользнул по оркестрантам, которые сидели молча, опустив головы, потому что в такие моменты они сидели молча, опустив головы, пока наконец, как всегда, Хозяин не махнул рукой в знак смирения и снова не сел за литавры, чтобы они начали с самого начала, и единственное, что его немного утешало, было то, что он заметил пробуждение немецкого патриота во Флориане; наконец, его присутствие на репетициях принесло желаемый результат, а именно, стало ясно, что Бах на него действует — он вам нравится, да?! Хозяин посмотрел на него во время перекура, он мне нравится, ответил Флориан, улыбаясь, и Бах ему действительно нравился, все больше и больше нот задерживалось у него в голове; он чувствовал все более глубокое утешение, увлекаясь внезапным переходом мелодии из мажорной в