Именно его люди боялись, потому что, начиная с начала 1990-х годов, именно нацисты постоянно держали в страхе людей в Тюрингии и по всей республике, один бунт за другим, убийства и нападения, которые в каждом отдельном случае нужно было списать на нацистов, герр Рингер всегда произносил это слово именно так, скаля десны и сверкая зубами, и он говорил «нацци», когда они с друзьями говорили об этом, им всем следует бояться нацци, как он заявил, однажды средь бела дня в Ратуше, наш город и вся Тюрингия должны быть очищены от них, эта мысль — мысль нацци — должна быть искоренена, чтобы то, что накопилось здесь в неудачах, вызывая зверства по всему миру, никогда не повторилось, герр Рингер заметил своей немногочисленной аудитории, и не думайте, что опасность незначительна, не думайте, что это всего лишь несколько бездельников в этом дом на Бурге 19, потому что именно так все и начинается, с одного-двух неплательщиков, с одного-двух жалких психов, это правда, но потом всегда наступает момент, когда они находят «артерию внутри каждого из нас», находят эту артерию, и как только они к ней прикасаются, все возвращается, Сатана возвращается, сказал герр Рингер, Сатана, поверьте мне, но ему никто не верил, антигуманистическим идеям здесь нет места, продолжали они говорить, а местные представители не считали это неотложным, они успокаивали себя: они точно знали, кто они, они знали их по имени, и теперь эти несколько уродов будут представлять угрозу для всей Тюрингии?! даааааааа, я тебя спрашиваю, сказали они друг другу, преувеличивать только больше проблем будет, ведь достаточно нарисовать черта на стене, и он уже виден, ну, герр Рингер так не думал, он был убеждён, что черт уже нарисован на стене, и что-то нужно сделать, чтобы он не ожил, и герр Рингер не бездействовал, он принялся за работу и сделал всё, что мог, даже жена ему сказала: Марк, дорогой мой, не делай этого, не вмешивайся в эти дела, у тебя есть своя мастерская, хороший доход, ты держишь семью, не испытывай судьбу, ведь почти все здесь нацисты, даже те, кто ещё этого не осознаёт, ты ничего не можешь с этим поделать, ты можешь только лично защищать то, что нужно защищать, свою семью, меня, и это то, что ты должен делать — нет, герр Рингер яростно возразил ей, я отвечаю не только за себя и тебя, ну, разве не так «Замечательно», — сказала фрау Рингер, и вот из своей мастерской вылезает пророк, оставьте меня в покое!!! И на этом всё закончилось в тот день в доме Рингеров. Герр Рингер вышел из дома взволнованный и

Он сел в машину и поехал туда, куда всегда отправлялся, когда ему нужно было сменить обстановку, – а смена обстановки ему требовалась часто, – он не останавливался, пока не добрался до Йены, выпил кофе в кафе «Элла» возле Планетария, чтобы немного успокоиться, затем отправился в кафе «Вагнер», где уже собрались его друзья. «Вагнер» был для них немного опасен – они там бросались в глаза из-за своего возраста, – но и Рингер, и его друзья решили, что не оставят это место нацистам, которые думали об одном и том же: они не оставят это место этим мерзавцам-евреям, к тому же это была прекрасная кофейня, хотя кофе там был не самым лучшим, поэтому Рингер, если у него было достаточно времени, предпочитал сначала выпить кофе в кафе «Элла», как он сделал сегодня, а в кафе «Вагнер» заказал только воду и пакетик солёных орешков, и они, соединив головы, Они понизили голоса, выслушали рекомендации Рингера и все согласились, что не только в Кане, не только в Йене, но и во всей Тюрингии решительно необходимо создание демократической среды, все согласились с этим, а затем разговор перешёл на то, как нацисты совершают эти странные нападения на мемориальные комплексы Иоганна Себастьяна Баха. Пока что, сказал герр Рингер, ему известно только, что в Айзенахе, Вехмаре и Мюльхаузене входы в эти мемориальные комплексы были изуродованы граффити. Он, Рингер указал на себя, даже осмелился бы утверждать, что за всем этим стоит какой-то уборщик граффити из Каны, известный нацци. Конечно, у него не было доказательств, но они будут. Поэтому он рекомендовал им создать здесь и сейчас комитет по защите Баха — это было его любимое выражение, «здесь и сейчас», — чтобы поймать эту нелегальную банду, потому что Бах принадлежит Тюрингии, и они не могли сидеть сложа руки. праздно наблюдая за этими осквернениями, и именно Бах, это возмутительно, его друзья недоверчиво покачали головами, и решили, что готовы защищать всё, что было Бахом, и всё, что было Тюрингией, все пили пиво, кроме Рингера, Кёстритцер был их любимцем, и они выпили за их согласие, и Рингер сразу же предложил самому поговорить с Ведомством по охране конституции в Эрфурте, что он и сделал, только фрау Рингер ничуть не успокоилась, к тому же она сама знала, что Босс против граффити, или, по крайней мере, слышала это от Флориана, но герр Рингер только улыбнулся: неужели вы не понимаете? вот что во всём этом такого коварного, он распыляет ночью и смывает это с

на следующий день, вот он какой крыса, вот и всё, герр Рингер не хотел обсуждать эту тему, но у фрау Рингер всё ещё были некоторые возражения, в основном из-за Флориана, только её муж не был заинтересован в их выслушивании, нисколько, потому что он хотел действовать, и он всё равно был сыт по горло Боссом, он подозревал, что его жена была в юности тайно связана с Боссом, он не знал точно, он только подозревал, что что-то могло произойти, потому что фрау Рингер всегда молчала, когда речь заходила об этом безмозглом первобытном Нацци, было что-то, чего она ему не рассказывала, и это, безусловно, было связано с Боссом, поэтому Рингер предположил худшее, как будто того, что этот Нацци вытворял со своими дружками на Бургштрассе, 19, было недостаточно, все знали, что там творилось уже больше двух десятилетий, но никто ничего не предпринял, была одна или две полицейские облавы, после которых... был короткий период затишья, но затем они тайком вернулись и снова поселились на Бургштрассе 19, где сейчас было много приходящих и уходящих...

и теперь они постоянно присутствовали на территории, но все еще не добились успеха, пока нет, подчеркнул Босс, и он выкрикнул слово

«Упорство!» так много раз, что это начало действовать им на нервы, даже Карин сказала: ну ладно, босс, к чёрту всё, мы будем упорствовать, но, может быть, пора попробовать другую тактику? нет, черт возьми, Босс отреагировал яростно, я так не думаю, и он не объяснил почему, так что все оставалось как есть, цена на Кёстрицер немного выросла в Нетто, так что после первоначального сопротивления Босса, в Бурге они перешли на Ур-Заальфельдер, это было довольно большое изменение, но в остальном все шло как обычно, была весна, солнце светило часами подряд, жители Каны отправились на берега Заале, они сидели на скамейках на Банхофштрассе, жизнь оживилась в Торговом центре, Кана столкнулась с Герой на футбольных полях, а потом наступил Первомай, по-прежнему самый важный праздник в Кане, уже с утра люди постарше пришли в Розенгартен, чтобы занять хорошие места за столиками, и они сидели там, выпрямившись, молча, пока не началась легкая музыка на бетонной сцене в форме ракушки, которую нужно было представить себе так: с одной стороны Розенгартен, расположенный ниже по высоте, чем остальная часть города, там было бетонное полусферическое сооружение (которое придумали, а затем воплотили в жизнь) с красивой деревянной крышей, возвышающейся над ним, за которой и над которой примерно каждые четверть часа проходил поезд, полностью заглушая на несколько секунд музыку, которая звучала

исполняли частично известные местные музыканты из симфонического оркестра Кана, а частично — старшеклассники: впереди сидели флейтисты и кларнетисты, за ними — ряд саксофонистов, в третьем ряду — трубачи, валторнисты и тромбонисты, а в самом конце — перкуссионист, ученик второго класса старшей школы, которого Босс откровенно ненавидел; чем больше появлялось его приятелей с подносами пива, тем больше он ненавидел того мальчика, сидевшего сзади за литаврами, но было трудно решить, что он ненавидел больше, самого мальчика или то, что они играли, потому что то, что хорошо сочеталось с этим, эти музыканты были «Битлз»

«A Hard Day's Night», «Blood of My Blood», «Dragonstone» и подобную чушь, Босс ругал тех, кто был на бетонной сцене, до самого антракта, он ничего не мог с собой поделать, я ничего не могу с собой поделать, он время от времени качал головой и, размахивая сигаретой, говорил, что это заговор, заговор самого коварного толка против всего, за что выступает Тюрингия, ну, разве вы не слышите?! да, да, конечно, мы слышим это, остальные кивнули, они потягивали свое пиво, и все очень внимательно следили за тем, чтобы Босс не увидел, как они ритмично отбивают ногами под столом, они знали, что Босс следит за их ногами под столом, он неотрывно следил за ними, затем над бетонной оболочкой сцены снова прошел поезд, направляющийся в Йену, Босс встал, обронив замечание, что теперь его очередь получить пиво, и он принес поднос с пивом, по одному на каждого, и по боквурсту на каждого, он покачнулся, неся два подноса обратно через толпу с трибун, толпа немного перегородила путь между трибунами и их столом, перестаньте перекрывать путь, крикнул Босс, балансируя двумя подносами, но он зря это сделал, потому что на мгновение отвлекся, поднос с колбасой в его левой руке немного накренился, и половина боквурста уже лежала на земле, вы, проклятые ублюдки, Разве вы не видите, что человек идёт сюда с двумя гребаными подносами?! Ну, тут толпа немного расступилась — она тоже ждала пива и колбаски — Хозяин опустил оба подноса на землю, взял колбаску, снова взял подносы и попытался держать их горизонтально, и у него получилось, он направился к их столику, ну, дети, с меня хватит, и он рухнул на стул, я долго не продержусь, и больше ничего не произошло, потому что разливное пиво хорошо и плавно пошло вниз вместе с колбаской, потому что, конечно же, им не нужно было бутылочное пиво, если в заведении подавали разливное,

товарищи оглядывались по сторонам становились все счастливее, лишь изредка осмеливаясь взглянуть на играющий на сцене оркестр, что, конечно же, тут же заметил Босс, и он тут же начал пренебрежительно относиться к герру Фельдману, который, как дирижер, способствовал созданию веселой и оздоровительной атмосферы. Кроме того, герр Фельдман явно получал огромное удовольствие от отдельных номеров, несмотря на свой преклонный возраст, он ритмично двигался в такт музыке, его манера поведения — к небольшому удовольствию публики — была как у профессионального дирижера большого оркестра, а именно, опираясь на одну ногу, он наклонял тело в другую сторону, играя руками последние четвертные ноты заключительных тактов, что вызвало разрозненные аплодисменты публики, еще более расслабленной от пива, хотя атмосфера была не очень, заметила пожилая женщина за одним из столиков; там со своим сыном, она только что проглотила половину огромной Bockwurst, и она сказала незнакомцу, сидящему напротив нее, что Первомай был, конечно, другим в старые времена, то был действительно Первомай, но это здесь, она поджала губы, не это! и она отпила своего пива, которое она пила из большой кружки, как мужчины, ее сын пил Köstritzer из бутылки, и она дала ему половину Bockwurst, потому что он голоден, сказала она незнакомцу за столом, этот ребенок никогда не перестает есть, я едва поспеваю, потому что только представьте, что утром он съедает целую тарелку яичницы, целую тарелку, понимаете? восемь яиц каждое утро, на что мальчик, который не был слишком разговорчив и все еще был занят боквурстом, лишь улыбался со скромной гордостью, давая понять, что да, это его завтрак, а обед, продолжала старуха, лучше даже не упоминать об этом, мясо, мясо, мясо, мясо, мясо для него все, но тут она замолчала, потому что человек, сидевший рядом с ней, взял свой фотоаппарат и сделал несколько снимков оркестра, только, к сожалению, между сценой и фотографирующим было несколько столиков, включая стол, где сидели Босс и его товарищи, Карин сразу поняла, что кто-то фотографирует, и уже стояла рядом с фотографом, и сказала: вы можете фотографировать, но мы не хотим быть на этих фотографиях, так что дайте мне ваш фотоаппарат, мужчина на мгновение удивился, затем посмотрел на нее, немного испуганно, и сказал, что он сделал только несколько снимков оркестра, но затем он подчинился и отдал фотоаппарат, Карин поискала нужные снимки и стёрла их каждый, положил камеру на стол, наклонился к незнакомцу и никогда

Отведя от мужчины единственный здоровый глаз, поджав губы, целясь в объектив камеры, она выпустила в него изрядную струю слюны, и на этом все закончилось, больше ничего даже не произошло в Первомай, только обычные вещи в конце, когда уже темнело, оркестр уже давно спустился со сцены, и под громкие аплодисменты и крики «браво!» они сели за свой столик; Фонари светили в саду, жареного мяса было ещё много, но уже не было колбасок, в глубине Розенгартена несколько человек начали стучать друг другу головами, луна светила красиво, после того или иного удачного хода раздавались крики и вопли молодёжи, играющей в настольный футбол рядом с одним из зданий, старая дама взяла сына под руку, и они вместе неторопливо пошли по подземному переходу под железнодорожными путями обратно в город, Босс и его товарищи упаковали вещи, купили ящик пива у торговцев, которые тоже упаковывали, чтобы взять немного в Бург, но только Фриц вернулся в Бург, все остальные разошлись по домам, и прежде чем они расстались, Фриц крикнул К ЧЁРТУ С ДНЁМ ПЕРВОГО МАЯ! Это заставило фрау Хопф поднять голову, так как она всегда спала у открытого окна, через которое всё было слышно, особенно если кто-то кричал рядом, например, на Бургштрассе. 19, ну, только не это снова, сердито пробормотала она в постели и закрыла окно, хотя сама любила спать с открытым окном, а я, как она призналась тому или иному вернувшемуся гостю за завтраком, всегда сплю у открытого окна, знаете ли, для меня свежий воздух — это всё, я даже глаз не могу сомкнуть в комнате с закрытыми окнами, потому что я так привыкла к свежему воздуху, я привыкла, чтобы спальню проветривали, но всё же иногда я закрываю окно, и она вздохнула, ну, вы знаете — и сморщила лицо и кивнула головой в сторону Бурга 19 — нацистов, затем она объяснила гостю все замечательные места, которые стоит посетить поблизости, и как туда добраться, убрала со стола, быстро всё убрала и, если нужно, сменила скатерть, в последний раз проверила комнату для завтрака и выключила свет, тогда было темно везде, потому что она не тратила электричество в других комнатах, только в этой маленькой комнате для завтрака угол, другие комнаты всегда были темными, иногда Флориан спотыкался, неся башню из ящиков с пивом или вином, когда ему приходилось пересекать маленькую комнату за кухней по пути туда, как он чуть не споткнулся и сейчас, когда в ответ на записку, которую оставила ему фрау Хопф, он появился и спросил, как он может быть