раньше, и маленький мальчик, все более веселый, всегда выходил и говорил ему, даже не спрашивая, что папы нет дома и что он не знает, когда он вернется, затем он снова неуклюже бежал обратно в дом, издавая эти жужжащие звуки, и это продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный момент, где-то после девяти вечера, внутри во дворе не зажегся свет, и теперь вышел человек, это был сам доктор Тиц, в очках и с добрым выражением лица, примерно того же возраста, что и герр Кёлер, и тогда его выражение уже было менее добрым, но вместо этого как у человека, которого отвлекли от чего-то, он моргнул и спросил, кого вы ищете? на что Флориан ответил, что он ищет герра Кёлера, герр Кёлер? его здесь нет, ну, именно поэтому он и пришел к доктору, смиренно сказал Флориан, потому что ситуация была такова, что герра Кёлера не только не было здесь, но его вообще не было нигде, никто в Кане ничего не знал о его местонахождении, и уже многие очень беспокоились о нем, и особенно он, Флориан, и Флориан представился, на что доктор сказал: ну, мне очень жаль это слышать, но я ничем не могу вам помочь, как давно вы в последний раз видели герра Кёлера? уже несколько недель прошло, Флориан склонил голову, но подождите минутку, сказал доктор, оглядывая посетителя с ног до головы, вы ведь тот молодой человек, который изучал у него физику? и лицо его немного прояснилось, когда Флориан ответил да, это был он, Флориан Гершт, и он так беспокоился о герре Кёлере, что приехал из Каны, чтобы узнать, может быть, доктор что-то знает, а вы сами понятия не имеете? Доктор Тиц спросил Флориана: нет, ничего, он понятия не имел, куда мог отправиться герр Кёлер. Я надеялся, Флориан указал на доктора Тица, что, возможно, у вас есть какие-то соображения, потому что в Кане мы можем только предполагать, что он каким-то образом ушёл. Но доктор, стоявший в дверях, лишь покачал головой. Ушёл? И он продолжал качать головой. Адриан? Не доверив никому свою метеостанцию? Нет, нет, кроме того, если бы он куда-то уехал, я бы непременно услышал. Он всегда рассказывает мне о таких вещах. Как минимум, он бы оставил мне сообщение. Ну, большое спасибо. Флориан внезапно откланялся. Доктор протянул ему руку, но Флориан не заметил этого вовремя, а когда заметил, было уже слишком поздно оглядываться. Поэтому он лишь один раз неуверенно помахал рукой. И вот он уже на автобусной остановке. Он сел на ближайший металлический прут, наклонился вперёд, опершись локтями на колени. Потом он стал таким...

Погруженный в вид окурков, разбросанных вокруг мусорного ведра рядом с насестом, на котором он сидел и на котором только в последний момент заметил подъезжающий к станции автобус, он вскочил, и если бы ему пришлось рассказать, что с ним произошло на обратном пути, он бы не смог, потому что на обратном пути с ним ничего не случилось, это все, что он мог сказать, густой туман окутал его мозг, он не мог думать, он чувствовал смертельную усталость, когда тащился домой в Хоххаус через совершенно безлюдный город; Ночью Кана производила впечатление не места, где люди сладко и мирно спят, а места, откуда все уже уехали, и потому для чужака она могла показаться призрачной, хотя, конечно, в Кане не было чужаков, и уж тем более никто не слонялся по ночам, если это вообще было возможно, даже ни одной ночи, как будто на лбах приезжавших сюда пенсионеров из туристических групп невидимыми буквами, но все же очень разборчиво, было написано: НЕТ; Ночи в Кане становились особенно невыносимыми, когда наступала непогода с проливным дождем и ледяным ветром, а в довершение всего выпадал снег, хотя фрау Хопф это нравилось больше всего, мне здесь больше всего нравится, когда выпадает снег, ну, это, мой дорогой господин, бесценно, живописное зрелище, она подбадривала тех немногих гостей в Гарни рядом с завтраком, если ей удавалось поболтать с ними, пытаясь уговорить их остаться еще на одну ночь, она говорила: если бы я была на вашем месте, я бы осталась еще на одну ночь, а потом возвращалась бы снова и снова, но я бы особенно возвращалась сюда зимой, вы знаете, горы, деревья, эти восхитительные прогулки по заснеженным склонам гор, и напрасно, люди, к которым она обращалась, смотрели на нее с некоторым негодованием, потому что о чем вы говорите, моя дорогая госпожа, Кана, даже сейчас, будь то весной или летом, производит такое впечатление, что я не понимаю, почему вы не бежите отсюда, но тщетно смотрели ли на нее гости в Гарни таким образом, фрау Хопф не поняла бы, для нее, несмотря ни на что, Кана была домом, я родилась здесь, вы знаете, она обращалась к той или иной небольшой семье, завтракающей со своими взрослыми детьми, чтобы провести каждую минуту вместе, потому что дети оставались в этом пустынном месте, в то время как они, родители, ехали домой, вы знаете, фрау Хопф улыбнулась, для меня Кана — дом, я родилась здесь, я буду похоронена здесь с моим мужем и моими детьми, и я не вижу это, как многие другие, как это гнездо нацистов или что-то в этом роде, я вижу только маленькую жемчужину

Веками спрятанное среди гор, это местечко, признаюсь, она склонила голову набок, но оно наше, как говорится, и здесь я знаю каждый угол, каждую улицу, каждый дом, и никто никогда не сможет прогнать меня отсюда, хотя на самом деле она не была в этом так уверена, возможно, она продолжала это говорить, потому что боялась нацистов, и одним из самых больших ударов судьбы она считала то, что Гарни и его ресторан располагались точно напротив боковой стены Бурга 19, этого печально известного гнезда, где селилось столько сомнительных типов, а теперь там обитало столько злобных личностей, что если бы ей пришлось проходить мимо той двери на Бургштрассе, часто открытой днем, она бы даже не осмеливалась заглянуть внутрь, настолько ей было страшно, она ускоряла шаги и даже отрицала, что ступала сюда, что вообще проходила мимо, просто чтобы не знать, кто ее соседи, если их вообще можно так назвать. соседи, чумазые, с пирсингом в ушах, ртах и носах, все в татуировках, это ужасное зрелище, фрау Хопф посмотрела на мужа, словно умоляя, но, по крайней мере, ища его согласия, который, однако, ничем не мог помочь, он мог только согласиться, потому что он был уже в том возрасте, когда ему ничего не хотелось, кроме спокойствия, и если бы это зависело от него, он бы уже навсегда закрыл те несколько комнат в Гарни, потому что вообще он желал только одного: чтобы внуки изредка приезжали из Дрездена и каждый день дремал перед телевизором, это ему больше всего нравилось, днем, после обеда, занимать его место в кресле-качалке, а жена нежно укрывала его клетчатым пледом и предоставляла его самому себе, потому что у нее были дела на кухне или за стойкой в Гарни, и он мог погрузиться в праздность, и он качался, он немного покачивался в кресле-качалке, и он задремал этим днем, и в том, что он был не один, потому что Флориан когда-то тоже очень любил те минуты или даже те часы по выходным, когда в Herbstcafé, сидя на своей скамейке у Заале, посещая репетицию Симфонического оркестра Кана, или иногда дома за своим кухонным столом, он просто сидел и ничего не делал, ни о чем не думал, но он мог делать это только днем и никогда ночью, когда среди пугающих снов ужасающие образы пугали его и заставляли просыпаться, только днем и в исключительных обстоятельствах и только до того, как он начинал проходить сквозь строй попыток понять то, что не могло быть понято, потому что это случалось теперь часто, не только ночью, но и во время

и днем он постоянно чувствовал себя терзаемым тревогами, во главе которых, естественно, стоял герр Кёлер, что ему делать, что, снова ехать в Берлин? снова ехать в Айзенберг? ни один из вариантов не выглядел слишком многообещающим, так что в следующие выходные, после репетиции симфонии Кана, когда Босс отпустил его, он отправился поездом в Эрфурт, конечно, он никому не сказал, он теперь сам знал, как купить билет, депутат попытался бы только отговорить его от этого, так что никто не знал, что он отправился в Эрфурт, где, после долгих расспросов, он позвонил в звонок у входа в огромное здание полицейского участка на Андреасштрассе 38, чтобы сказать им, что он хочет, что вам нужно? - спросил его охранник; Он появился после долгой задержки и открыл ворота, но когда Флориан начал объяснять ему, зачем он здесь, охранник даже не сообщил Флориану, что тот не на своем месте, а лишь закрыл ворота с бесстрастным взглядом, и Флориану тоже не повезло на Хоэнвинденштрассе, куда он отправился по чужому совету, потому что полицейский сказал ему: если бы у меня была ваша проблема, я бы поехал в клинику «Гелиос» на этих выходных, и он так странно рассмеялся над ним, что Флориан решил не форсировать события, что это за клиника «Гелиос», похоже, подумал он про себя, что герр Кёлер находится под пристальным наблюдением, и он сел на поезд обратно, раздавленный, сломленный, и ему больше не было никакого интереса ни в каких командировках, в которых ему приходилось участвовать, ему больше не было никакого интереса, что так гальванизировало Босса, его даже Босс не интересовал, оставь свою мировую скорбь при себе, Босс зарычали на него в «Опеле», но Флориан даже не слушал, он сидел рядом с Боссом на пассажирском сиденье, он делал то, что тот ему говорил, потом шел домой, он сидел за кухонным столом, держась за голову, и ему следовало бы ломать эту голову в поисках все новых и новых идей, только, к сожалению, идей у него больше не было, его письма оставались без ответа, его попытки в Айзенберге и Эрфурте закончились неудачей, и так прошла зима, и ничего не происходило, они гуляли по слякотным улицам, они чистили стены, и иногда Хозяин оставлял его на ночь в разных маленьких городах и деревнях, но он сам понятия не имел, что он там делает, и его даже не интересовало, от кого или от чего они защищают Рейх, и только репетиции Баха, проходившие каждую субботу, становились все важнее; Раньше, в течение многих лет, Флориан почти не обращал на это внимания, используя часы, проведенные там, для размышлений о своих тревогах, глубоко замыкаясь в себе, исключая

Симфонию Кана из его сознания, теперь, однако, что-то побуждало его обращать внимание на ту или иную деталь репетируемой музыки, ему было все равно, сбивался ли тот или иной музыкант с ритма или басисты не выдерживали темп, его больше не интересовала постоянная ярость Босса, потому что валторнисты в очередной раз совершенно перепутали свои партии, его все еще трогала порой некая красота гармонии, которую он раньше не мог услышать, но теперь слышал, и, возможно, это было потому, что он потерял герра Кёлера, и что-то в его душе треснуло, и сквозь эту трещину легко могло проскользнуть любое утешение, и некоторые мотивы, когда инструментам удавалось гармонизироваться, были поистине утешительными, был определенный раздел, который возвышал его своей простой, мучительной мелодией, теперь он понимал это, теперь я понимаю, подумал он, и он начал обращать внимание на то, что происходило в спортзале, и теперь он замечал много вещей, много вещей второстепенного значения, но которых он никогда раньше не замечал, например, когда играла музыка, а Хозяин сидел за литаврами, ничего не делая, и тогда настоящим дирижером Симфонического оркестра Кана стал Герр Фельдман, отставной учитель немецкого и латыни, игравший на первой скрипке и дирижировавший оркестром не только смычком, но и всем своим телом, и тогда Хозяин возвращался на место, обозначавшее дирижерский пульт, только когда наступало время остановиться или когда обсуждали, что делать дальше и кто будет делать копии с партитуры, подготовленной именно этим Герром Фельдманом

— как он всегда делал — для упрощённой аранжировки произведения Баха, над которой они работали, потому что так всегда было с Симфонией Кана, они начинали с Первой Бранденбургской, но через некоторое время прекращали работу, потому что она шла не очень хорошо, затем они принимались за Вторую Бранденбургскую, но и она шла не очень хорошо, и вот уже несколько месяцев они работали над Andante из Четвёртой Бранденбургской, но и она почему-то не хотела складываться, Хозяин бросил молоточки за литаврами и заставил их начать всё сначала, я не могу сделать это лучше для вас, поэтому он вышел вперёд и встал перед оркестром, играйте на флейтах, свиньи, и он указал на двух флейтистов, которые тут же повесили головы, но и остальные не отделались так легко, в конце концов весь оркестр выглядел так, будто им сказали: хватит уже, конец, можете убирать свои

инструменты и идите домой, если такая простая задача вам не по плечу, и от струнной секции до двух басистов, все чувствовали, что Босс был прав в своем гневе, они сами знали, что это не работает, так что это было своего рода искуплением, когда Босс начал говорить о том, какую связь они должны иметь с Иоганном Себастьяном Бахом, потому что тогда они уже знали, что с этого момента — если им повезет — темой обсуждения будет Бах, и им повезло, и они всегда вздыхали с облегчением, затем снова начинали и играли произведение с самого начала, и только теперь масштаб битвы, которая шла между Боссом и герром Фельдманом, стал очевиден Флориану: битвы, в которой Босс терял свой авторитет, пока играл оркестр, и больше не имея никакой роли, всегда немедленно возвращал его себе, снова и снова, ибо он был тем, кто отвечал за художественное руководство Симфонии Кана, потому что художественное руководство — это самое главное, кричал он на оркестр, и наше художественное руководство хорошее, но требуется больше усилий, разве вы этого не хотите?! он продолжал кричать, разве вы не хотите превзойти самих себя?! и это было написано на их лицах: ну, нет, не совсем, в то время как Босс был увлечен собственной страстью к Баху, так проходили репетиции, и теперь Флориану в основном казалось, что они всегда погрязали в этой схеме, по большей части именно Босс тренировал членов оркестра — которые всю жизнь готовились к исполнению «Let the Sunshine In» и «Dragonstone» и

«Кровь моей крови», а не Бах; хотя после того, как несколько мелодий укоренились в его душе, Флориан начал всё яснее понимать источник великой страсти Хозяина к Баху, и он начал в Herbstcafé — сначала очень тихо, чтобы никому не мешать, но потом, когда у него появились наушники, на полной громкости — слушать Баха, и не только Бранденбургские концерты, но и другие произведения, например, великие Страсти, он был немедленно очарован, и сам не понимал, почему в начале он не послушал Хозяина, когда тот сказал, что вся тайна жизни заключена в Иоганне Себастьяне, хотя и не знал, что и думать, когда Хозяин добавил, дергая его за руку: «И она разгадана!» Флориан слышал это сто раз, тысячу раз, но он никогда не воспринимал это всерьез, он никогда не пытался понять, что означают эти слова, хотя теперь, когда Бах захватил и его, он тоже начал думать,