Да, ось мира, господин Генеральный директор, уважаемая аудитория!

IV

Если я сейчас утверждаю, что меланхолия — самое загадочное из притяжений, влекущее нас к недостижимому центру вещей, то вы имеете право улыбнуться, ибо вы уже слышали столько противоречивых вещей от этого

лектор: что меланхолия, с одной стороны, является главным препятствием для видения, а с другой — это то желанное место в послеполуденных сумерках, и бог знает что еще, все это нагромождено одно на другое.

Я думаю, теперь вам должно быть очевидно, что этот лектор не может сообщить вам ничего нового по теме своей лекции.

Да, так было уже тогда, когда вы позвонили мне и попросили выступить с докладом, многозначительно объявив, что оставляете выбор темы за мной, и добавив: «Чувствую себя совершенно свободной», на что я подумал: «Отлично, раз всем все равно, я выберу меланхолию»; но я никогда не задумывался, как я себя поведу, потому что все время ломал голову: почему я, из всех людей почему именно я?

И вообще, как я могу сказать что-то новое, если нет ничего нового под солнцем?

В конце концов, меланхолия, о которой я говорю – и которую, ради порядка, я сейчас перечислю, – знакома всем нам. Она может обрушиться на жизнь, которую она хотела бы разрушить, из трёх источников. Первый и самый неисчерпаемый – это жалость к себе, не просто та, о которой даже детская поговорка гласит: «Она дурно пахнет», а та, когда жалеешь себя без всякой причины. Никто тебе не вредит, всё хорошо, ты сидишь молча, один в безлюдном парке после дождя или в уютной комнате за границей, перед рассветом или с наступлением темноты, и эта жалость к себе подстерегает и застаёт тебя врасплох, пожирая и неотвратимо, потому что именно тогда ты, сам того не понимая, понимаешь, что ничего не существует.

Второй источник – переход в минорную гамму в музыке. Где бы и когда бы я ни замечал этот момент, когда в каком-нибудь музыкальном произведении мажор внезапно переходит в минор, скажем, ля после до, эта музыка мгновенно разрывает мне сердце, я воспринимаю это лично, как будто это случилось специально для меня, моё лицо искажается гримасой, словно от мучительного удовольствия; словом, я погружаюсь в меланхолию и сижу, слушаю, думаю: ах, какая красота – когда это была всего лишь меланхолия.

Но самая продолжительная и глубокая меланхолия возникает из-за любви.

Однако я больше ничего не скажу по этому поводу. Не думаю, что возникнут какие-то большие сюрпризы, если я буду распространяться на эту тему.

Итак, с вашего позволения, я завершу свою лекцию.

В

Я закончил, хотя не могу понять, ожидали ли вы этого от сегодняшнего вечера, или я всё ещё кажусь тем человеком, которого вы имели в виду. Боюсь, что нет.

В любом случае, это не имеет значения. Мы это уже прошли. Я высказался, вы меня выслушали, никакого вреда не было.

Господа, мое выступление окончено.

Ваше Высочество! Уважаемые гости!

Эта лекция была о меланхолии.

ЭТИ ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЛЕКЦИИ

я

Я уже бывал здесь раньше.

Я узнаю здание. Как и в прошлый раз, сегодня вечером у ворот никого нет, люстры всё так же невыносимо ярки, лестница предательски скользкая.

Я узнаю здесь знакомый запах, и снова у меня возникает ощущение, что как раз перед моим приездом сюда ударила огромная молния, предвестница страшной грозы; невозможно полностью забыть это выразительное качество атмосферы: едкое, сухое, немного сладкое, обжигающее.

И ещё... Я помню всех вас. Я видел, как вы смотрели на меня тогда, видел вас на своих местах под палящим блеском люстр, как вы все внимательно наклонились вперёд, вглядываясь в этот смутный отблеск молнии, ожидая начала лекции.

То же самое произошло и тогда, когда я был здесь впервые. Вы все сидели здесь совершенно одинаково и слушали меня, воспринимая всё с одинаковой дистанции: глубоко увлечённые, неподвижные, с совершенно непостижимой интенсивностью. И хотя с тех пор прошло немало времени, то, что сделало нашу первую встречу столь необычной, тоже не изменилось, ведь как я тогда не знал, кто вы, господа, на самом деле, так не знаю и сейчас, стоя во второй раз на этой похожей на трибуну конструкции, откуда, если я не могу понять, чего вы от меня хотите, то, по крайней мере, хотел бы понять, почему я, ничего не подозревающий гость, которого вы так таинственно решили пригласить, согласился прийти сюда снова.

А пока мы продолжаем с того же места, что и в прошлый раз. Никогда бы не подумал, что приму ваше приглашение, и вот я здесь. По телефону я сказал: «Посмотрим, позвоните мне в другой раз, тогда и обсудим». Но, конечно, я всё время думал: «Это совершенно исключено», – о чём думают эти странные джентльмены.

Одного раза мне было более чем достаточно – но это второе приглашение так же не давало мне покоя, как и первое. Видите ли, я снова подумал, что вы, конечно же, прекрасно знаете, чем я занимаюсь, и как мало я люблю подобные представления, точно так же, как вы, должно быть, понимаете, что я далеко не эксперт ни в одной области, ведь в моём распоряжении нет ничего, абсолютно ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь заинтересовать других, более того, я глотаю концы слов и говорю слишком быстро, слишком тихим голосом, почти до грубости, всё это лепет-лепет и бормотание-бормотание; так чего же вам от меня нужно, думал я, полный опасений. И у меня возникали бесконечные вопросы: что это за организация, которая – и я это проверил – не значится ни в одном реестре, даже в телефонной книге? И что же заставило вас выбрать именно меня из всех людей, что заставило вас снова выбрать меня, из всех людей? И почему вся эта таинственность вокруг вашей личности? Какой смысл был во всей этой секретности?

Я мог бы продолжать, но не буду, этого должно быть достаточно, чтобы показать, что все остается таким же, как и в первый раз, когда я читал лекцию, не зная кому, а вы меня слушали и аплодировали, а затем, не сказав ни слова, каким-то образом просто разошлись по зданию, а я вышел на улицу и направился домой, в сопровождении отряда телохранителей, которых я никак не мог отговорить проводить меня домой.

— это было в интересах моей безопасности, — заявили они, — и, действуя с профессиональной точки зрения, они держались на десять шагов позади.

Да, все осталось по-прежнему, за одним исключением, а именно, на этот раз вы, видимо, не даете мне возможности выбрать тему, то есть, вы просите меня рассказать о том, в каком мире я хотел бы жить.

Обычно, то, о чём люди просят или спрашивают, не имеет значения, мои ответы инстинктивно и неизменно соответствуют просьбе или вопросу, которые никогда не были заданы. Как правило, я почти каждый раз начинаю с извинений, но на этот раз я вскоре понял – фактически сразу после того, как повесил трубку, – что извиняться не придётся. Я понял, что, вопреки видимости, вы не имели в виду ограничить тему, и я понял, что, задавая этот вопрос – который я так долго не высказывал и который был тем более душераздирающим, что так долго не высказывался – вы ни в коей мере не хотели связать мне руки в выборе темы, а скорее, что вы в самом прямом смысле предоставляли мне свободу выбора, о чём я хочу говорить, поскольку ваш вопрос о том, какой мир я хотел бы видеть, на самом деле имел в виду именно это.

Все вы, господа, здесь больше всего обеспокоены тем, каким должен быть мир, если я правильно расслышал.

Не могу отрицать, что в течение нескольких дней после нашего телефонного разговора я продолжал размышлять над этой поразительно наивной, можно сказать, по-детски простой формулировкой этой просьбы, воплощающей ваш особый интерес: означало ли это, что вы, по неизвестным мне причинам, вообразили себя в таком положении, когда можете решить, что, ну ладно, мир был таким, но теперь он будет таким?

Не могу отрицать, что такая возможность приходила мне в голову, но впоследствии я решительно отогнал от себя эту мысль, ибо в конечном счете не могу поверить, что — принимая во внимание Ваше строгое, непоколебимое и почти пугающе строгое внимание — я теперь нахожусь в обществе мечтателей, и не считаю, что есть хоть малейшая необходимость разъяснять (именно Вам из всех людей), насколько невыносим идиотизм витания в облаках, учитывая нынешнее положение дел в мире.

Поняв, что я на ложном пути, я отказался от этой идеи и отказался от попыток расшифровать истинный смысл предложенной вами темы; вместо этого —

и в немалой степени движимый волнами, созданными во мне неразрешенным реальным содержанием заданной вами темы, — я спросил себя: а что, если, вопреки моим первоначальным намерениям, я все же снова приду сюда? и, глядя перед собой с подобающим случаю озадаченным выражением, я подумал: ну ладно, если я приду сюда еще раз, на какую тему я смогу еще поговорить?

«Может быть, это любовь?» — подумал я.

Нет, тогда это может быть смерть!

Сначала я сидела на кровати возле телефона, затем на стуле у окна, размышляя над этим, по-прежнему не глядя в окно (спрашивая: любовь?), а затем устремив взгляд прямо перед собой (спрашивая: смерть?), по-прежнему сохраняя то озадаченное выражение, которое подобает случаю.

Лучше всего — и вот тут я встал — поговорить о бунте, о том, что делает существующую ситуацию столь невыносимой.

Я снова сел на кровать, и с тех пор мое решение осталось неизменным, поэтому именно об этом я и расскажу сегодня вечером.

Но прежде чем начать, я хотел бы обратиться к вам с просьбой.

Когда я вошел в этот зал, я заметил, что вон тот джентльмен

...запер за собой дверь.

Я не люблю читать лекции в запертой аудитории.

Поэтому я прошу вашего понимания...

А теперь начнем!

Уважаемая публика, достопочтенные господа! Вопрос следующий: что можно сказать по поводу восстания?

Для начала, пожалуйста, послушайте историю.

II

Летом 1992 года я находился на станции «Зоологический сад», узловой станции берлинского метро, ожидая поезд со стороны Кройцберга. Место, где должен был остановиться прибывающий поезд, здесь, как и на всех подобных платформах, было обозначено гигантским зеркалом, установленным на алюминиевом столбе, и множеством сигнальных огней: именно здесь каждый машинист должен был остановиться со своим поездом, а на красный свет ни один поезд не мог двигаться дальше этой точки. До этого места и ни на йоту дальше возвещали зеркало и сигнальный огонь, прикреплённый под ним, устанавливая правило упорядоченного движения по прибытии поезда. Но это не означало, что сама платформа там заканчивалась; нет, сама платформа проходила мимо этого сигнала и заканчивалась примерно в полутора метрах за ним. Таким образом, между зеркалом и фактическим концом платформы существовала дважды запретная зона, откуда поезду и его машинисту был запрещен вход описанным ранее образом, в то время как ожидающие пассажиры, среди которых теперь находился и я, были дважды исключены в самом абсолютном смысле, ибо, хотя четкие и разумные правила дорожного движения к нам не относились, и нас не касалось регулярное чередование прибытия на красный свет и отправления на зеленый, для нас существовала поперечная желтая линия на тротуаре у подножия зеркала, а также запрещающий текст мелкими буквами на табличке на задней стене и, наконец, как внутреннее отражение этой линии и этого знака, безупречно функционирующий инстинкт, который принял этот запрет раз и навсегда и таким образом закрыл для нас проход как минимум дважды.

Это было в августе. Я ждал поезда со стороны Кройцберга, но он немного опоздал. Я наблюдал за толпой беззаботных пассажиров вокруг и поначалу заметил лишь некоторое напряжение в этих так называемых беззаботных пассажирах. Я понял причину, когда…

вероятно, последний в этой напряженно-беззаботной толпе, кто заметил — наконец-то, я тоже

заметил, что в пространстве, обозначенном желтой линией, в пространстве, запрещенном знаком на стене, теперь кто-то стоял в этой запретной зоне.

На платформе стоял старый клошар и мочился на рельсы, полуобернувшись к нам спиной и слегка сгорбившись, словно его мучили и это мочеиспускание, и эти рельсы.

Особый инстинкт, который запрещает ступать именно на эту территорию, не просто запрещает ступать на нее, но и как бы стирает ее из сознания.

так что теперь, когда это сознание внезапно осознало, что между зеркалом и концом платформы существует целая зона, оно немедленно заявило: если бы какой-нибудь пешеход заявил, что такая зона, безусловно, излишня с точки зрения технологии дорожного движения и совершенно бессмысленна с точки зрения безопасности движения, оно, то есть это сознание, запротестовало бы самым решительным образом и ответило бы, что всё это ошибка; сохранение и поддержание таких зон имеет значение с самыми далеко идущими последствиями. Любая запретная зона такого рода, такая как наша здесь, в Зоологическом саду, не только явно сообщает о своей неизбежной случайности, но и предлагает образцовое доказательство того, что правила нашего человеческого мира (включая самые простые) не просто непостижимы, но и неоспоримы. Эти правила, продолжало наше сознание, даже самые незначительные, невозможно отделить от их невидимого корпуса; Подобные законы — даже самые мягкие — становятся видимыми только тогда, когда нарушаются, и могут быть постигнуты в действии только через некоторый элемент скандала, то есть через введение определенной степени опасности; и вносить опасность в процесс, пока они действуют, равносильно решению начать атаку — неважно, насколько слабую — против себя самого, то есть мочеиспускание должно прекратиться, это осознание должно быть отдано по приказу, клошар должен уйти, скандал должен быть пресечен в зародыше, а регулирование должно быть извлечено из тела на свет дня — в данном случае запрет входить в пространство шириной в полтора метра — должно снова погрузиться в это тело, и вся система должна продолжать функционировать поистине невидимо, насколько я могу судить, и здесь сознание указало на себя само.

Таким образом, это было более или менее сутью преобладающего настроения в рядах собравшихся пассажиров в этот ранний августовский полдень, и я думал, что на этом все будет в этот ранний полдень, то есть, когда мочеиспускание прекратится, эта запретная зона вместе с клошаром, насколько это касалось нашего сознания, медленно уйдет