Не желая злоупотреблять вашим терпением, я не буду вдаваться в дальнейшие подробности; достаточно сказать, что это было совершенно призрачное явление, которое, пробившись сквозь ветер, и, достигнув площади, остановилось с хрипом, и мне не нужно говорить, что его призрачный вид был прежде всего обусловлен

к тому, что было скрыто внутри, к грузу, для перевозки которого он был предназначен и построен, и эта призрачная атмосфера была также обязана тем, кто сопровождал ужасного пассажира в транспортном средстве, гремя вместе с ним всю дорогу с Востока и через Карпатские горы, то есть экипажу, и, наконец, это было также связано с многозначительным и зловещим антуражем — примерно тремястами громоздкими фигурами, привлеченными из деревень и ферм региона этим кошмарным транспортным средством, как лунатиков влечет Луна, и которые, прибыв на предрассветных поездах и ведомые плакатами, уже пробирались по главной улице маленького городка, чтобы встать там на рассвете, все триста, по-видимому, завороженные.

Местные жители, конечно, были осведомлены не только из афиш, но и из слухов, прибывших задолго до прибытия этой труппы, так что когда утром они своими глазами увидели странный груз на рыночной площади, все, что они сказали, было: «Ага, значит, это все-таки правда, а не просто слухи, значит, это не просто беспочвенные сплетни, да-да, вот и весь бродячий цирк с китом и всей его свитой, несомненно, действительно прибыл».

Уважаемый генеральный директор, почтенная публика, они, местные жители, из всех слухов, ходивших вокруг, узнали почти всё, что можно было узнать об этой труппе – перечитывать надписи на афишах не было нужды – что в гигантском цирковом грузовике, припаркованном посреди рыночной площади, находится самый большой кит в мире. Они уже знали о чудовищно тучном директоре и о вечно дымящейся сигаре, которую он время от времени поднимал в предостерегающем жесте, и о неподвижном, бесстрастном фактотуме, как молва называла другого члена команды, похожего на борца, и что эти двое, плюс якобы самый большой кит в мире, уже успели натворить немало бед по пути сюда.

Итак, эти местные жители знали довольно много, и если бы я сказал, что они испытывали по этому поводу мучения тревоги, никто бы не удивился, ведь, в конце концов, жители этого города жили в мире, где все, в порыве ненависти, вызванной страхом перед человеческой природой, были убеждены, что человечество уничтожит себя. Поэтому они знали очень многое, как мелочи, так и самое главное, а именно, что скрывается за этой стеной из гофрированного железа, они согласились, что за ней скрывается ужасный, огромный кит, но что этот кит, возможно, что-то скрывает, что сам кит может быть заменой чего-то другого, в других отношениях.

словами эта огромная туша была одновременно и посланником, и сообщением... ну... горожане совершенно не подозревали об этом.

Началось мучительное, долгое ожидание, затянувшееся до самого вечера, когда гигантский запертый контейнер наконец-то открылся для полузамерзшей публики. Медленное, шаркающее шествие двинулось к внутренней части гигантского контейнера через внезапно образовавшийся вход, когда Фактотум опустил заднюю жестяную стену. И всё это довольно быстро закончилось, потому что, обойдя всё изнутри, заворожённая толпа зрителей уже снова собралась снаружи, на площади. Однако никто не двинулся с места, никто не направился по главной улице обратно к вокзалу, они оставались там в ожидании, стоя и глазея на открытый вход в кит, ибо раньше им хватило одного взгляда: едва эти триста бродяг бросили взгляд на тушу кита, покоящуюся на низкой деревянной платформе, они уже двинулись к выходу, шаркая, а затем, как само собой разумеющееся, расположились поблизости, рядом с китом, не сдвинувшись ни на дюйм.

Уважаемый господин Президент-Генеральный директор (простите, если я использую некорректную форму обращения) и уважаемая публика: в отличие от местных жителей, эти триста человек своим поверхностным осмотром, а затем своим полным нежеланием сдвинуться с места, дали понять, что кит внутри просто что-то прикрывает и что они пришли не за самим китом, а за тем, что находится за ним.

Есть книга, в которой прямо говорится, что с этого момента все в этом городе пошло наперекосяк самым адским образом, то есть буквально начался ад, и книга намекает, что знает, каким может быть этот ад, знает, что произошло потом, что на самом деле скрывал этот кит на рыночной площади в самой глубокой преисподней шестидесятых или семидесятых годов.

Если вы простите мне произвольное, самонадеянное использование первого лица множественного числа, то позвольте мне выразиться так: не найдя никакого высшего смысла, мы чувствуем себя достаточно раздавленными, чтобы пресытиться литературой, которая притворяется, будто таковая существует, и постоянно намекает на некий высший смысл. Мы отказываемся мириться с литературой, которая по сути, по самой своей сути, настолько радикально лжива, мы так остро нуждаемся в высшем смысле, что просто больше не можем терпеть ложь, больше не можем мириться с этой литературой, и, по сути, нас тошнит не от возмущения, а от скуки и отвратительного уровня этой лжи; ну что ж, учитывая вышесказанное, в полной мере…

Согласившись с вами, господа, я сам могу теперь заявить, что утверждать, будто существует некая книга, которая знает, которая обещает раскрыть и поведать нам, и только нам, о том, что вырывается на свободу вслед за одним из этих гигантских китов, — это либо коварная наглость, либо гнуснейший вздор, одним словом, ложь, конечно же, ибо никто не знает, что на самом деле высвобождается в такие моменты, никто, и ни одна книга этого не знает, потому что это определенное нечто полностью скрыто китом.

Господин главный советник, уважаемые господа!

III

Если все это происходило в конце шестидесятых, то мне было лет десять, а если в начале семидесятых, то лет пятнадцать; в любом случае, я отчетливо помню, как в то утро шел в школу, слегка вздрогнул и отмахнулся от всего этого, думая: «Какой дешевый обман, вонючая туша, да еще и пятьдесят форинтов в придачу, ни за что не потрачу столько из своих пасхальных карманных денег», — думал я, проходя мимо жестяной колоссы на площади Кошута, припаркованной прямо у тротуара, по которому я шел в школу.

Так все и началось утром, но после школы — в тот день, должно быть, стемнело довольно рано — по дороге домой я все больше и больше заинтриговывался, пока наконец тоже не прокрался обратно на площадь Кошута, как и многие другие, которые с огромной суммой в пятьдесят форинтов в кармане поспешили из дома, украдкой выскользнув, чтобы скрыться от родительских глаз.

Я сбежал обратно на площадь Кошута и отсчитал свои пятьдесят форинтов в ладонь Фактотума, и даже само стояние рядом с Фактотумом создавало ощущение, будто переступил некую границу, за которой лежали вещи, возможно, великолепные, возможно, обычные, но, во всяком случае, ужасные и опасные. Конечно, я не могу сейчас вспомнить, чего я ожидал тогда увидеть; поднявшись на доски, я попал внутрь экипажа, но я, должно быть, был уверен, что зрелище будет, возможно, великолепным, возможно, обычным, но, во всяком случае, устрашающим и опасным, и у меня, должно быть, было собственное предубеждение, что это явно то или другое; однако то, что оказалось на самом деле, было совершенно неожиданным, не потому, что кит был слишком похож на мои ожидания или слишком сильно отличался от них, нет, совсем нет, а потому, что я сразу заметил, как жалко он лежал на этом низком каркасе из массивных балок.

смутно вырисовывалось в свете нескольких тусклых ламп, и я почти сразу понял, что эта загадка, кит, сопротивлялась и всегда будет сопротивляться любому объяснению.

Чтобы обойти кита, нужно было подойти к нему очень близко, особенно к голове, где нужно было повернуть, чтобы выбраться оттуда, и эта близость, близость такого количества сдерживания, чуть не выбила меня из колеи к тому времени, как я добрался до головы и свернул к выходу. Сердце лихорадочно колотилось, что-то сжимало горло, и, повернувшись, я, кажется, чувствовал одновременно сострадание, потрясение и стыд, но затем, сделав несколько шагов, уже на другой стороне, я на мгновение остановился среди всеобщего таращания глаз и шарканья, чтобы просто смотреть на кита, пытаясь охватить всё одним взглядом, и когда мне это удалось, у меня больше не было никаких мыслей, мне больше не хотелось, и в любом случае я не смог бы назвать то, что чувствовал – было ли это состраданием? Что это было? и я отключил свой разум, мой мозг перестал функционировать, только эмоции заработали на пределе, как может внезапно нахлынуть волна удушающего жара, обморок, бездонное оцепенение. Тогда я, конечно же, не мог пробормотать ни слова об этом – ни там, ни снаружи, и, спустившись на цыпочках по доскам, мне пришлось буквально пробираться сквозь толпу неподвижных людей в стёганых куртках, сапогах и ягнячьих шапках, чтобы сбежать с площади Кошута. Неспособный тогда произнести ни слова, теперь я наконец-то могу рассказать, что произошло со мной тогда и, полагаю, с другими там же, в шестидесяти или семидесяти с чем-то, потому что сегодня я могу недвусмысленно сказать, что кит, лежавший там на той платформе из балок и перекладин в тусклом свете, как бы посвятил меня, а может быть, и других, в состояние меланхолии; Пока я смотрел на кита и шаркал вокруг него в гнилостной внутренности этой штуковины, бесконечная меланхолия охватила мою душу... с чем мне ее сравнить? Она была как мед.

— знаете, такого рода, когда одной ложки достаточно, чтобы убить кого угодно.

Какой-то смертельный мед, вот какова была на вкус эта меланхолия, но я очень надеюсь, что не введу никого из вас в заблуждение этим сравнением, потому что, используя его — это сравнение — я не хочу подразумевать, что эту меланхолию невозможно идентифицировать саму по себе, или что эта меланхолия, вне себя, несет в себе какое-то референциальное содержание, какой-то маленький анекдот, тайные указания или дорожную карту в ложке меда, нет, вовсе нет, этой меланхолии не требовалось ничего другого для того, чтобы возникнуть, она просто вошла

душу, чтобы сравнить ее, как я это делал раньше, с роковой сладостью меда, как-то связать ее задним числом с этой ложкой меда, — только падший человек во мне может попытаться сделать это, тот, кто, помимо своего позора, прекрасно знает, что все остальные здесь также прекрасно осознают абсурдную необходимость и в то же время несомненную неудачу введения сравнения только для того, чтобы затем его изъять.

Уважаемый Генеральный секретарь, уважаемое собрание! словно смертоносный мед, в том смысле, который я обозначил мгновением ранее, навалилась на меня тогда эта меланхолия, при виде особой привлекательности, которую принес в наш маленький городок бродячий цирк, прибывший с Востока, откуда-то с Балкан, и этим я не хочу сказать, что именно здесь зародилась моя особая чувствительность к меланхолии, и что я выбрал эту историю с китом лишь для того, чтобы торжественно объявить, о чудо, что эта отнюдь не рядовая встреча знаменует собой для меня исходную точку понимания, понимания того, что путь к «фундаментальным вещам», как я их называл, ведет через меланхолию, потому что нет, напротив, это отнюдь не была торжественная нулевая точка, фон эт origo понимания для меня, потому что это уже пронзило меня в более ранние времена, эта чувствительность, должно быть, была со мной при рождении, или, возможно, она родилась однажды днем, когда стемнело слишком рано, и сумерки застали меня одного у окна в маленькой комнате, или, кто знает, может быть, даже раньше, когда я еще был в своей кроватке, оставленный один в один из тех дней, когда сумерки наступают слишком рано, — в конце концов, не имеет значения, когда я впервые проснулся, — и я начал смаковать смертельную сладость этого меда, как только я проснулся к нему, и это началось, и с тех пор в разное время и в разных местах оно нападало на меня, наиболее заметно, конечно, в шестидесяти или семидесятых годах на площади Кошута, за той синей рифленой жестянкой.

Итак, его начало окутано густой пеленой тумана, возможно, это было ещё до эпохи колыбели, кто знает, насколько рано может представиться случай для возникновения подобной чувствительности; во всяком случае, с тех пор совершенно нормальное любопытство, которое развивается в человеке довольно рано – может быть, ещё в то время, когда с неотрывным взглядом и кивком головы, чтобы что-то исследовать, человек впервые отправляется по полу ползать на четвереньках, как черепаха, – вполне возможно, что именно тогда в развитии этого самого нормального любопытства, то есть его направление и даже скорость, уже коренным образом изменились во мне. Моя пригодность или

Склонность к меланхолии указала этому моему вполне нормальному любопытству совершенно иной путь, так что я почти должен сказать, что эта чувствительность пожирала мое вполне нормальное любопытство, всегда нацеливаясь на одну и ту же точку, всегда направляя его в одно и то же место, к сущности мира, как я позже это назвал, хотя во всяком случае любопытство, если его еще можно было так назвать, всегда наталкивалось на эту самую меланхолию, а не на сущность мира.

Конечно, все это можно выразить проще, например, скажем, вы направляете свое внимание на эту сущность мира, где

— как я еще позже уверовал, — ангелы и демоны обитают вместе, и поэтому при первом жесте, при первом побуждении достичь этой сущности, тоска мгновенно охватывает душу... да, можно попытаться выразить это проще, но то, что нужно сказать, от этого не станет проще.

Не знаю, как вы отнесетесь к тому, что этот лектор, сидящий перед вами, позволит себе здесь исповедь, я понимаю, что такие вещи всегда неловки, но, уважаемые господа, уважаемый генерал – и ещё раз прошу прощения, если обращаюсь к вам некорректно – простите меня, пожалуйста, на этот раз, если я сделаю это признание, противоречащее вашим и моим собственным представлениям о хорошем вкусе, но я должен раскрыть эту важную информацию: всю свою жизнь я жил и продолжаю жить под облаком этой особенной меланхолии, с неудержимым порывом взглянуть на самую ось мира, которая, однако, совершенно скрыта за всепоглощающим туманом этой меланхолии. Это погубило всю мою жизнь и опустошает меня по сей день, поскольку с самого начала я не то чтобы пытался избежать этого, избавиться от этого, напротив, я практически… как бы это сказать? Я охотился за ним, даже если это была не охота в классическом смысле, когда сильный преследует слабого, а скорее охота очень слабого на очень сильного.