назад и затеряться в будничной неизвестности; за исключением того, что в этот момент с другой стороны, на платформе напротив нашей, предназначенной для движения поездов в противоположном направлении — то есть для тех представителей общественности, которые направляются в Кройцберг, — внезапно появились двое полицейских, и вместе с ними и весь ранний августовский полдень, как это обычно и происходит во всем мире, когда появляется полиция, изменился радикально, одним махом.

Мне очень не хочется отвлекать слушателей от угрожающего напора этого повествования, но, увы, я чувствую, что пора на мгновение притормозить и, поскольку это, очевидно, ускользнуло от вашего внимания, напомнить вам, господа, о моей просьбе относительно запертого выхода из этого в остальном захватывающего лекционного зала. Если великолепные барочные часы за вашей спиной показывают точное время, то я стою на этой трибуне уже около пятнадцати минут, и эти пятнадцать минут для меня – для человека, который всю жизнь либо боялся оказаться взаперти, либо боялся не запереться – целая вечность. Я бы не обременял вас, господа, этим признанием, если бы вам было понятно иное, то есть то, что я лично чувствую себя ввергнутым прямиком в ад таким автоматическим жестом, как у этого господина, который провел меня сюда и который, после того как я вошел и повернулся спиной, вероятнее всего по рассеянности повернул ключ в замке и, вероятно, по еще большей рассеянности сунул ключ себе в карман.

Мой дорогой сэр, я думаю, никто не будет смеяться над вашей рассеянностью или винить вас, если вы не дождетесь конца моей лекции, а прямо сейчас встанете и не отопрете эту дверь, и я не думаю, что нужно тратить дальнейшие слова относительно этой моей особой чувствительности, которая на самом деле не имеет никакого отношения к нашей теме, поскольку я вижу по вашему жесту, что вы намерены выполнить мою просьбу, и с этими словами я могу вернуться в Зоологический сад и продолжить с того места, на котором остановился, то есть я могу продолжить с краткого наброска плана этой станции метро, который, кажется, абсолютно необходим, чтобы вы могли проследить, что на самом деле произошло по прибытии полиции на станцию метро в тот ранний августовский день.

Узел линий метро в Зоологическом саду представляет собой систему, состоящую из нескольких подземных уровней. Тёмные и жуткие переходы и коридоры с лестницами ведут с одного уровня на другой, и такие же тёмные и жуткие переходы соединяются на каждом уровне под ним, причём две платформы обслуживают два противоположных направления движения поездов. Так что, если, скажем, вы приедете в Зоологический сад со стороны Рулебена,

но передумали и решили не продолжать движение по направлению к Кройцбергу, а вместо этого вернуться в Рулебен, то вы не сможете просто подняться и пройти прямо на противоположную сторону на вашем уровне, потому что два набора рельс, по которым транспорт идет в Кройцберг и из него, утоплены в траншею, канал не слишком глубокий, но имеющий самое строго определенное назначение, так что если вы передумаете, вам придется спуститься по лестнице, ведущей в темный и зловещий проход под этим двойным набором рельсов, и пройти под траншеей с его двойным набором рельсов, через нее на другую сторону и по другой лестнице, которая приведет вас на платформу, которую мы можем назвать нашей платформой, откуда вы можете вернуться в Рулебен, если так все сложится для вас.

Именно в такой сложной системе двое транспортных полицейских внезапно появились напротив нас, по другую сторону траншеи, в которой находились два комплекта рельсов.

В сущности, только один из них был из них настоящим городовым, а другой, судя по его молодости и раскрасневшемуся до самых ушей лицу, когда он пытался утихомирить разъяренную немецкую овчарку, которая беспрестанно рычала на него, должен был быть каким-то начинающим городовым; во всяком случае, черт их лиц я не мог разглядеть, кроме жирного, блестящего, прыщавого цвета лица и установленных тонких, беспощадных губ как у старого, так и у молодого; черт лиц, стало быть, никаких, потому что при таких чертах лица, даже если бы вы положили передо мной тысячу листов ватмана и после каждого испорченного рисунка стегали меня кнутом, все равно ни один из тысячи не оказался бы верным изображением. Итак, только один из двоих был настоящим, это было сразу очевидно, тот, кто заметил клошара, мочащегося на противоположной платформе — к тому же в запретной зоне — и который тут же бросился в бой, шагнув к краю платформы, туда, где он был ближе всего к клошару, и яростно приказал ему немедленно прекратить то, что он делает, или — заорал полицейский — клошар пожалеет об этом.

Кратчайшее расстояние между двумя платформами по необходимости равнялось ширине двух поездов, скользящих друг мимо друга, то есть это кратчайшее расстояние между двумя мужчинами не могло быть больше десяти метров. Но эта десятиметровая близость оказалась недостаточной, чтобы страх клошара перед полицией пересилил его уверенность в том, что прерывание этого неприятного мочеиспускания будет ещё более мучительным, так что он, отчасти повернув своё жалкое лицо в нашу сторону и как бы позволяя

Хрипловатое официальное предупреждение офицера пролетело мимо его ушей — тем самым в глазах этого полицейского был совершен по отношению к нему поступок, который никому не позволено совершать по отношению к полицейскому: клошар проигнорировал его и продолжил мочиться.

Я уже однажды пытался записать для себя, что произошло после этого, и должен признаться, что моя неудача глубоко повлияла на меня. Сегодня я ясно вижу, где я совершил ошибку, но … Ясно увидеть ошибку — это, конечно, не то же самое, что исправить сам факт ошибки. Ошибка...

Результатом акцентирования внимания на не тех вещах стала моя собственная ошибка, из-за которой я промахнулся, пытаясь уловить суть событий не там, где надо. Но это было не самое печальное, не сама ошибка оставила во мне такой глубокий след, а её причина, а именно то, что моё внимание было уведено в сторону эмпатией, эмпатией к клошару, поскольку я предпочитал видеть суть этого раннего августовского дня исключительно в его бегстве, вызванном погоней.

И сегодня я не буду отрицать, что, как вы, возможно, прекрасно понимаете, история, которую я здесь рассказываю, – это история погони и бегства – о чём же ещё говорить? – но та первая попытка письма ограничилась лишь упоминанием о погоне, прежде чем посвятить себя подробному, тщательному анализу бегства, то есть, главным образом, если не исключительно, только бегству, как бы игнорируя тот факт, что ему предшествовала и сопутствовала погоня, были эти два преследователя, и этот факт, и эти преследователи, должны были быть подвергнуты самому тщательному исследованию. Эта однобокость нарушила равновесие, а вместе с ним и истину, так что я не совершу той же ошибки сейчас, особенно перед вами.

Единственное, что письменная версия сообщала о настоящем полицейском (да и то в большой спешке, ибо ей хотелось как можно скорее добраться до клошара), заключалось в том, что, видя, что его предупреждение не возымело действия, и заметив непрекращающийся поток мочи на перила, он выбрал единственно возможное решение: он сосредоточился на входе в лестницу, ведущую вниз, в коридор под перилами, соединяющий две платформы, и, почти бегом, в сопровождении ученика полицейского и рычащей немецкой овчарки, побежал к этой лестнице. Да, именно сосредоточился – я сейчас же добавляю это немедленно и с дисциплинированной сдержанностью, признавая, что, делая это совершенно необходимое уточнение, вместо того, чтобы добавлять, я бы предпочёл крикнуть: конечно, он ушёл, потому что не мог перепрыгнуть через что расстояние из десять метров .

Уважаемая публика, — и позвольте мне сказать вам это сегодня наконец, со второй попытки, с отчаянной настойчивостью, — именно это расстояние в десять метров, уважаемые господа, составляло фокусную точку тех нескольких минут, предшествовавших прибытию опоздавшего поезда со стороны Кройцберга в тот ранний полдень, — и я прошу вас представить это себе так же отчетливо, как если бы сотня прожекторов освещала эти десять метров на подземной платформе Зоологического сада!

Первая версия... Она у меня есть, на минутку... да, вот она, эта письменная версия гласит, цитирую: «Разъярённые этой пропастью, разделяющей их, они бросились... ко входу на лестницу, ведущую вниз под перила» —

бла-бла-бла-бла, мы уже знаем, что – «по тому, как они бежали, было видно», – продолжает текст, – «как они были взбешены возможностью, что виновный каким-то образом ускользнёт от них, пока они будут внизу под рельсами, мчась к нему. По пути к выходу на лестницу они были как на иголках от того, что им временно пришлось увеличить расстояние между собой и тем, чего они так жаждали, и по пути они постоянно бросали мучительные взгляды на клошара на противоположной платформе, опасаясь, что он может каким-то образом исчезнуть, пока они будут переходить под путями. К этому времени старый клошар наконец-то это понял и перестал мочиться, потому что понял» – это всё ещё первая версия

— что они будут там через секунду и схватят его. И он приготовился бежать, целясь к выходу в центре нашей платформы, ведущему к свободе; это была его цель, но когда он повернулся в нашу сторону, чтобы начать этот так называемый полёт, всем пассажирам сразу стало очевидно, что этот полёт никогда не состоится, потому что всё тело старого клошара так сильно дрожало, что над всей платформой внезапно повисла тишина.

Каким-то образом его ножные мышцы отказались работать, потому что даже при самых невероятных усилиях и размахивании руками ему потребовалось около полуминуты, чтобы продвинуться максимум на несколько сантиметров, прямо на наших глазах, пока он изо всех сил пытался продвинуться вперед, дрожа всем телом, рассекая воздух руками» — продолжается первая версия — «тогда как тем временем полицейский и его сообщник с рычащей немецкой овчаркой приближались, быстрые, как ветер. Я наблюдал за стариком, его безнадежной попыткой вырваться, и все это время я чувствовал, как внизу, внизу, все ближе и ближе, пока невидимый, но вскоре появившийся в поле зрения с улыбкой» — говорится в рукописи — «излучающий удовлетворение от того, что все хорошо с миром, все на месте, и, более того, все в этом чудесном мире находится именно там, где ему и положено быть, ибо это

как постановили, что виновный должен дрожать и ползти дюйм за дюймом, тогда как преследователь, быстрый, как ветер в семимильных сапогах...», и так далее, все это в захватывающем и истеричном тоне до самого конца, так что я перестану здесь цитировать, этого примера, пожалуй, было более чем достаточно.

Не знаю, заметили ли вы, что эта первая версия просто проигнорировала суть, эта первая версия просто перескочила через важнейшие десять метров, как будто не имело значения, как неописуемые черты лица полицейского то ожесточились, то совершенно потемнели, то, наконец, были охвачены яростью и вытекающей из этого жаждой мести, как будто все это не имело ни малейшего значения в этом богом забытом мире для автора предыдущего текста, для того раннего меня, тогда как именно это мрачное потемнение и эта жажда мести яснее всего обнажали то, что происходило внутри полицейского из-за этих десяти метров.

Этот полицейский, в своих собственных глазах, был существом с ограниченными полномочиями, в полной мере уполномоченным предполагаемым презрением общества к клошарам превратить эту ограниченную власть в неограниченную , чтобы поражать и крушить именно таких клошаров, таких оборванных старых парий, как тот, что здесь, в Зоологическом саду, мгновенно и с самой решительной силой, когда такой пария, иллюстрируя одним своим присутствием в запретном месте логику презрения общества, затем фактически бросался по чистой небрежности к ногам решительного блюстителя закона. Выражение лица полицейского можно было прочесть так, что в то время как эти клошары обычно проводили весь день, избегая запретных мест (зон, чреватых для них опасностью), для этих людей существовали только тропы, окруженные такими местами, такими опасными зонами, поскольку они шатались повсюду, петляя, как мирные жители, заблудившиеся на минном поле, бродя среди мин, пытаясь пробраться, но им это не удавалось, потому что время от времени —

вероятно, от усталости, от смехотворного изнеможения — они по ошибке заблудились и умудрились наступить именно на такую мину, мина взорвалась, и тогда эти изможденные бездельники оказались лицом к лицу с тем, кто немедленно призвал их к ответу и взял за шиворот, кто нанес удар по их статусу изгоя, точно так же, как это делал сейчас этот полицейский — ну, все это и даже больше можно было прочитать на этом неописуемом лице, когда этот полноправный полицейский, заметив, что происходит на противоположной стороне, бросился туда, где его от клошара отделяло кратчайшее расстояние, и приказал ему прекратить мочиться.

Всё вышеперечисленное вполне может быть обыденным, я знаю, но прежде чем вы слишком уснёте и подумаете: «Ну и что, что клошар справляет нужду, а полицейский его держит за шиворот?», прежде чем вы скажете это себе, прошу вас, подумайте, что в этой истории, которую я сейчас рассказываю, полицейский не смог схватить клошара за шиворот. Они стояли друг напротив друга, расстояние между ними, как вы знаете, было не больше десяти метров, и с этого расстояния каждый мог видеть малейшее движение глаз другого, не имея возможности прикоснуться к нему. Ну вот, они стояли друг напротив друга, законченный изгой и законченный полицейский, и этот законченный полицейский превратился в беспомощного полицейского, а законченный изгой превратился в непокорного изгоя, и вот так они стояли друг напротив друга на одном из подземных этажей Зоологического сада.

В глазах полицейского беспомощный полицейский ещё более невыносим, чем пьяный изгой, поэтому неудивительно, что этот полицейский, видя непослушание противника, схватил дубинку, но тут же понял, что размахивать ею бесполезно – расстояние, эти десять метров, – и вот, черты его лица действительно закаменели, брови определённо нахмурились. Безграничная власть означала, что эта безграничная власть должна была произвести немедленный и абсолютный эффект, коль скоро этот изгой должен был быть лишён минимальной защиты, прав или средств правовой защиты, гарантированных обществом. Но эта безграничная власть внезапно утратила всю свою эффективность: клошар просто проигнорировал полицейского и продолжал мочиться, страдальчески гримасничая, при этом слегка повернув в нашу сторону своё скорбное лицо, тогда как он, полицейский, лишь топтался на месте, на этой унизительной сцене, будучи оставленным без внимания, и вынужден был заметить, как вся его безграничная власть могла обернуться простой беспомощностью; более того, поскольку ему, к сожалению, не разрешили выстрелить из револьвера в этого человека, можно было видеть, что он чувствовал себя совершенно безоружным, и это состояние безоружности — на что указывал его потемневший лоб — было особенно невыносимо для полицейского с пистолетом в кобуре.