«мое окно», как доверительно называет его медсестра Иштван, и откуда — как и до того, как началась вся эта история с Гагариным — я могу смотреть, находясь как можно дальше от медсестры Иштван и этих других идиотов, я смотрю вниз с высоты шестого этажа, и мне так хорошо, я смотрю вниз, совсем как в старые времена, иногда даже не спускаясь вниз поесть; и, конечно же,

Конечно, я просто избегал ответа доктору Гейму, который повторял: но вы все время куда-то ходили, вы приходили и уходили, вы были совершенно взбудоражены, что с вами случилось, что, черт возьми, происходит, конечно, я не сказал ему, что происходит, я сменил тему, и я правильно сделал, потому что это не его дело, вся эта история не имеет никакого отношения к этому головастому доктору Гейму, была среда, и я каким-то образом поговорил с ним, потом наступил четверг, а сегодня уже пятница, я сижу у окна и думаю, глядя вниз, о том, как бы мне это точнее описать: это не было так, как если бы я уловил новый след в прошлые выходные, но внезапно он оказался передо мной, так же как сейчас, здесь передо мной, полное лицо истины, я не искал его, но решение само собой представилось мне, и вот оно, и теперь мне больше нечего делать, я не собираюсь ни слова говорить об этом доктору Гейму или кто-нибудь другой, никаких лекций не будет, потому что доктор Хейм в этом уверен, он настоятельно просит меня прочитать лекцию об этом «вопросе», а именно о венгерских космических путешествиях, потому что я сказал ему, что именно поэтому меня это интересует, именно поэтому я прихожу и ухожу, почему я ёрзаю и почему я полностью заряжен, чтобы раскрыть истинную историю венгерских космических путешествий; Доктор Гейм, если быть совсем точным, хочет, чтобы я прочитал ему лекцию — ДЛЯ НЕГО!!! — в рамках его еженедельной программы для Института: милую маленькую лекцию, так он это выразил, и он был явно удовлетворен, он просто поник, как всегда, своей огромной головой, и все продолжал говорить очень хорошо, очень хорошо, так что наконец-то вы прочтете милую маленькую лекцию, основанную на всем этом материале, милую маленькую лекцию, он использовал эти слова не один раз, я просто посмотрел на него, удивляясь, почему он не думает, что я сейчас сломаю ему шею, правда, я приберег это на потом, а именно сломать ему шею именно для этого, но как этот психиатр с такой огромной головой мог начать думать, что я действительно собираюсь прочитать ему лекцию — хотя в определенной степени было утешительно осознавать, что он на самом деле ничего обо мне не знал, если он считал мое участие в его культурной программе возможностью, меня в его культурной программе! — до этого момента я никогда не выступал, и я не собираюсь тоже, но он принимает это как данность; ну, конечно, мне неинтересно, что он себе воображает или чего он хочет, потому что ничего подобного в мои планы не входит, что же касается появлений на сцене, доктор Гейм, то с ними покончено раз и навсегда, я буду только сидеть у «своего окна», как в старые времена, и что-то еще черкать в эту тетрадь, и иногда, перелистывая все страницы этой тетради, мне приходит в голову, что все, что я здесь набросал, не так уж и плохо, не так уж и неполно

интересно, может быть, лучше, если что-то останется после меня... если это не будет авторучка, наручные часы, тапочки, халат и тому подобное, то пусть будет ЭТО, я подарю это, например, медсестре Иштван, — о нет, у меня мурашки по коже бегут, кому угодно, только не медсестре Иштван, — но кому же мне это отдать, это вопрос непростой, лучше всего все-таки уничтожить, потому что есть еще медсестра Иштван, ну, я вернулся к первым страницам и подумал — я и сейчас об этом думаю, — о том, как же далёк уже тот момент, когда впервые, в тот общий вчерашний день, во мне начало формироваться представление о том, что я хочу покинуть Землю; Я даже никогда раньше об этом не говорил, потому что, в конце концов, я не хочу никому раскрывать свои планы, хотя, честно говоря, я ничего не планирую, нет никакого плана, кроме как нацарапать здесь ещё несколько предложений, может быть, я запишу то, что нашёл, может быть, нет, я пока не знаю, в любом случае, я просто посижу здесь и немного посмотрю из окна шестого этажа, я всё же немного поупражняю свою память, вспоминая тот поворот событий несколько дней назад, потому что это был поворот событий, это бесспорно, потому что я чувствовал, что в этой алкогольной версии было что-то не так, и поэтому я продолжал исследования, вернее, я исследовал в своей голове, я исследовал и напряжённо размышлял, и я убедился, что теперь всё практически в моих руках, всё в моём распоряжении, я думал – а это, в общем-то, всё, чего человек действительно может желать, – теперь всё зависит от меня, от моей способности мыслить, от моего мозга, сможет ли он достаточно долго выдержать, сможет ли он сосредоточиться на сути достаточно долго, чтобы я знал – вот что я хочу сказать – мне нужно было подумать, чтобы понять, куда меня может привести новое подозрение, потому что оно натолкнулось на меня внезапно, и этот день был на самом деле вчера, а не то символическое всеобщее вчера, о котором я говорил раньше, это было, по сути, вчера, или, чёрт возьми, кто знает – какая разница? – не вчера, так позавчера, неважно, главное, что, как только я на это наткнулся, я тут же записал это здесь, в этой тетради, для которой, в противном случае, я трачу много сил, пытаясь придумать всё новые и новые тайники, главным образом от медсестры Иштвана, потому что, согласно моим собственным гипотезам, если бы со мной что-то случилось, именно он прочесал бы весь Институт в поисках, потому что он уже бесчисленное количество раз выдавал своими взглядами, насколько он заинтересован в этой тетради – ну, нет, но всё же он?! Я не знаю…

и все же я нашел очень хорошее укрытие, хотя я не уверен, что оно лучшее, возможно, лучше всего будет, если я буду всегда держать его при себе, как я уже говорил.

до сих пор это делалось; до сих пор это было надежно спрятано в подкладке моего длинного пальто, соответственно, по вечерам, во внутреннем кармане моего халата, который я всегда держу под головой, изначально я вшила карманы для хранения денег, но с тех пор я также храню там свою записную книжку, так почему же я должна что-то менять сейчас? да, он останется там, в одном из карманов, но я посмотрю, потому что я действительно не думаю, что если со мной что-то случится, кто-то, кроме медсестры Иштван, заинтересуется этой тетрадью, никто об этом не думает, я думаю, хотя, конечно, мне следует действительно уничтожить ее, да, это отличный вариант, позже, если наступит день, я уничтожу ее, а этот день наступит, он не за горами, он почти здесь, я думаю, потому что, как я говорю, наступил момент, и я понял, что произошло, но для этого, конечно, необходимо знать предпосылки и последствия, и, конечно, я их тоже знал, в этом нет никаких сомнений, потому что именно на основе этого я понял, что здесь происходит, а именно, что в моей методологии была маленькая ошибка, ошибка, которую мы все часто совершаем, когда хотим добраться до сути, ядра, центрального пункта истории, и мы не уделяем должного внимания этим хорошо известным предпосылкам и последствиям, которые у нас есть, мы просто Хочу поскорее добраться до этой сути, до этого ядра, до этой центральной точки, отлично, сказал я, это совершенно ясно, я хочу добраться до сути, и, допустим, я допустил ошибку, с другой стороны, ничего не потеряно, потому что у меня все еще есть эти определенные предпосылки и следствия, так что давайте попробуем это снова — и я начал думать, я начал прокручивать все это в своем мозгу, так что, ну, эти предпосылки и эти следствия могли бы должным образом пройти через этот мозг снова и снова и снова — и затем внезапно, как молния, это пронзило мой мозг, действительно, как та ласточка, пикирующая за твоей спиной, только в этом случае это было не за моей спиной, это как будто что-то проносилось над моим мозгом, потому что этот мозг, или это нападение, указывало на то, что ранее, что-то произошло высоко, там, на орбите, в течение этих ста восьми минут, вот что эта молния ласточки, ныряющей вниз, сказала моему мозгу: что суть истории, ядро, центральная точка — это что там, наверху, за те сто восемь минут, когда Гагарин, как Первый Человек, оказался там с «Востоком»...

там, в космосе (сказала ныряющая ласточка мозгу), там и тогда с ним что-то случилось, и в этот момент я застрял, и поэтому я просто начал механически просматривать американские материалы, у меня была специальная папка для этого, на самом деле, если быть точным у меня их было несколько, но я просто рылся

вокруг предложений, написанных неким астронавтом по имени Майкл Массимино, когда он читал одну из своих знаменитых лекций в Массачусетском технологическом институте 28 октября 2009 года, и затем из этих напечатанных предложений одно из них бросилось мне в глаза, и это было то, где этот Массимино, который к тому же является настоящим гигантом, смотрел через иллюминатор Международной космической станции, и он увидел Землю, и он сказал: У меня было такое чувство, будто я почти смотрел на секретный

... Что люди не должны были этого видеть. Это не то, что вы... Предполагалось увидеть. Это слишком красиво , ну, и что потом? Я помню, что думал об этом, или о чём-то подобном, и я копался ещё немного в этих предложениях, затем я начал прочесывать сваленную в кучу кучу фотографий Земли, в другой папке, сделанных другим американцем, неким Эдом Лу, фотографии Земли, сделанные таким же образом с борта МКС, я рылся в этих фотографиях, но эти предложения Массимино всё звенели у меня в голове, они не выходили из моей памяти, особенно часть о том, что люди не должны этого видеть , и, может быть, есть люди, которые узнают чувство, когда тело человека наполняется теплом, потому что они просто внезапно что-то осознали, или потому что с ними что-то неожиданно произошло, ну, а потом это погружение с ласточкой, или наоборот, снова нахлынуло на меня, и я почувствовал, что моё тело наполняется теплом, и уже знал, что произошло, я всё понял, я понял, почему исчез Гагарин, потому что я понял, что случилось с ним там, наверху, когда он впервые увидел Землю из одного из иллюминаторов Восток, и он сказал: очень красивое , я понял, что он, Первый Человек среди нас, не только увидел Землю из космоса, но, как я понял, он тоже что-то понял, тысячелетнюю тайну, и когда он вернулся, он явно некоторое время молчал об этом, он не знал, как начать, и, как это обычно бывает, прошло немного времени, так что это произошло не сразу после его возвращения, а, может быть, примерно через год, и тогда он начал только с самым близким кругом своих друзей, но они, скорее всего, подумали, что это проявление какого-то поэтического энтузиазма, и в общей эйфории они не очень-то заметили, и в следующий раз, когда Гагарин заговорил об этом, им нужно было как-то отреагировать, поэтому они просто отмахнулись, преданная жена Валя и его родители, все просто отмахнулись, потому что что им еще оставалось делать, услышав такие странные вещи, они просто посмотрели друг на друга, потом сказали ему, какие прекрасные мысли он высказывает, и они искренне надеялись, что способны их понять, но они также думали, что он, Гагарин, был бы далеко

Лучше бы всё это отправить к чёрту, и так могло бы продолжаться и дальше, как и в следующих двух-трёх разговорах в самых близких ему кругах, только Гагарин никак не мог успокоиться и, может быть, подумал: «Ах, моя дорогая жена, мои дорогие отец и мать, они же простые люди, а я только беспокою их мыслями такой важности», и поэтому он сделал следующий шаг, и он пошёл и излил душу Королеву, конечно, приняв все меры предосторожности, чтобы никто не мог их услышать, он сказал то, что должен был сказать великому человеку: во-первых, что там, наверху, он не только видел Землю, но и видел тот Рай, о котором говорится во всех старых книгах, и когда это случилось в первый раз, Королев мог подумать, что Гагарин всё ещё находится под влиянием пережитого или вообще Под Влиянием, и что поэт сейчас говорит через него, хорошо, он остановил его, хорошо, Юрий Алексеевич, вам нужно сейчас немного отдохнуть, и он говорил такие вещи, и я думаю, что впервые Гагарин начал немного бояться, потому что именно в этот момент он заподозрил, что то, что он теперь знал о Земле, будет очень трудно передать, и, может быть, это также немного взбесило его, и он, возможно, повторил самым военным образом, сказав: слушайте, товарищ Королев, вы не понимаете, я действительно видел Рай, а Рай — это Земля, и ясно, что Королев сначала просто улыбнулся и кивнул, ладно, ладно, Юрка, хватит уже, хорошо отдохни, у нас и так работы более чем достаточно, я бы хотел снова отправить тебя туда, чтобы ты снова увидел свой рай, ты поезжай немного отдохни, а потом мы продолжим с того места, на котором остановились, но из этого ничего не вышло, потому что вокруг Гагарина все стало принимать серьезный оборот, главным образом потому, что Триумфальное турне Гагарина по разным странам Земли закончилось, и он вернулся к рутине повседневной жизни космонавта; и после Королева он стал ходить к Каманину, а после Каманина он пошел к Келдышу, а после Келдыша он пошел к Петрову, а после Петрова он пошел к партийному руководству, и если ни Королев, ни Каманин, ни Келдыш, ни Петров не воспринимали его всерьез, совершенно ясно, что партийное руководство не воспринимало его всерьез, с той лишь разницей, что эти люди, будучи дальше от Гагарина, еще меньше сочувствовали его «анализу» и так или иначе донесли до него, что он должен оставить разработку теории академикам и крупным ученым Москвы; он должен продолжать усердно учиться в Академии космонавтов и заниматься только и исключительно практическими вопросами, ибо это его специальность,

и именно это ему доверили Королев и партия, так что через некоторое время даже Гагарину должно было стать ясно, что все считают то, что он говорит, просто идиотизмом, или в лучшем случае: никто не верил ни единому его слову, никто, но никто не верил ему, и это явно наполняло его безмерной горечью, и в этом состоянии нервов ему приходилось изливать душу, точнее, изливать душу всё чаще, а именно изливать душу и при этом не пить водку, ну, это немыслимо для русской души, так что могло случиться, что Гагарин начал регулярно пить по этой причине или по наследственным причинам, и он начал катиться по этой наклонной с ужасающей скоростью — в первые годы, однако, полностью списать его со счетов всё ещё было невозможно, ибо он всё ещё был Первым Человеком в Космосе, Героем Космоса, Символом Человеческого Знания и так далее, поэтому ему позволили продолжать его так называемые исследования в Академия, а затем у него также было свое назначение в Звездный городок, но это стало фарсом, и, говоря между собой, в сочетании с его все более упрямым настаиванием на своих собственных, определенно антиленинских теориях, становилось все более очевидным, что они никогда не подпустят его к космическим полетам, и они не подпускали его близко, так что через несколько лет ему пришлось бы понять то, с чем он никогда не сможет смириться, а именно: что они никогда больше не позволят ему летать, особенно после трагедии с Комаровым, другими словами, ему, который все более истерично желал увидеть оттуда, сверху, что...