навостряет уши на всё, ему что угодно говорят, а он просто опускает свою особенно огромную голову, он привык, что вокруг него говорят всякую чушь, и всё это время его огромная голова просто опущена, потому что для него каждый разговор — это просто симптом чего-то, он никогда не поверит, что, по крайней мере в моём случае, в том, что я говорю, есть непосредственная связь, нет, не доктор Гейм, он просто сидит и делает вид, что внимательно слушает, но он не одобряет и не опровергает, он просто позволяет людям говорить, это естественный порядок вещей, наверняка он так думает: пусть говорят, пусть говорят, пусть делают что хотят, им сделают уколы, запихнут таблетки в глотки: у меня это просто Ривотрил, и всё, с его точки зрения, всё решено, я разговариваю с ним каждую среду, начиная с девяти утра, но ничего, он даже не шелохнется — я не просто так говорю, я просто часто думаю, что его там нет, но это не значит, что он не обращает внимания, потому что если бы я спросил его, что с тобой происходит, Говнюк, — я попробовал один раз, — он сразу же сказал бы: Могу я спросить, о ком или о чем ты говоришь? так что нельзя просто накачать его свинцом, потому что он замечает, даже когда его там нет, как только он слышит Говнюка, он тут же просыпается, но если, например, кто-то заговорит с ним о прошлом, или о прошлом и будущем, то ничего, ни одна морщинка не дрогнет на его лбу, но тогда кому я должен это рассказать, кроме него самого — нет смысла пытаться с кем-то еще, потому что все остальные здесь больны, на самом деле, хотя я действительно не говорю об этом охотно, потому что тогда это было бы как если бы я тоже заболел, соответственно я просто говорю с ним, я говорю с ним и говорю, конечно, я не рассказываю ему всего, но опять же, почему бы и нет, поскольку что-то всегда должно начинаться с начала, я говорю ему, например — когда всплывает имя Королева или Каманьина или Келдыша — что это было великое трио в этом деле, и именно из-за них ты должен знать об этом все, что только может знать человек: как невозможное стало возможно, и в то же время это довольно сложно, потому что с Советами всё было настолько засекречено, что любой, кто связан с этим, может узнать только определённые фрагменты, и даже с этими фрагментами он не может быть слишком уверен в том, с чем он столкнулся, потому что секретность в космических путешествиях была действительно безумной во времена Холодной войны, так что даже трудно представить, как факты, касающиеся главных действующих лиц, скажем так, достигли общественности только в полностью сфальсифицированном виде, и под этим я подразумеваю, что мы знаем наверняка только то, что главные действующие лица

имена были, но на самом деле выделить то, что они делали, и как все это соединилось воедино, чтобы человека удалось поднять в космос, ужасно сложно, потому что любая информация, которая была общедоступной, была ложной, а то, что не было общедоступным, было секретным, а то, что было секретным, было неясным, вот как обстоят дела, и так оно и останется, но тем не менее — как всегда говорит медсестра Иштван, только когда он может говорить, он здесь самый идиот, это уж точно, я говорю это доктору.

Гейм, и доктор Гейм говорит, не слишком ли резко вы это выразили, поэтому я немедленно беру свои слова обратно и продолжаю, говоря, что на самом деле странно то, что не было никакого недостатка в материале, поскольку, например, почти все они написали свои автобиографии, Гагарин был первым, конечно, но Королев и Каманьин последовали за ними со своими, а затем академик Келдыш попытался втиснуться в мировую историю, затем появился младший троюродный брат Гагарина с книгой, которая была чистой теорией заговора, и я мог бы продолжать, говорю я ему, — конечно, все это просто сказки, как же иначе: нацарапанная ложь, сентиментально сочиненная, затем написанная и переписанная тысячи и тысячи раз, исправленная, переписанная, затем снова переписанная, исправленная и снова переписанная, но если мы хотим знать хоть что-то о предыстории и о самом Великом Путешествии, у нас больше ничего нет, поэтому нам приходится читать эти отчеты снова и снова, почти столько же раз, сколько и они — безымянные сотрудники тайной полиции, дорогие офицеры и милые маленькие офицеры, которые стояли прямо ПОЗАДИ Гагариных, Королевых, Каманых, Келдышей, племянников и вторых племянников — как бы это сказать, они сделали то, что должны были сделать, чтобы эти записи никогда не были документацией космических путешествий в каком-либо истинном смысле этого слова, а просто подделками истории, подделками событий, и недостаточно сказать, что «это самый грязный аспект всей этой истории», потому что немедленно нужно заявить, что эта грязь была НЕОБХОДИМА, ну, давайте не будем здесь преувеличивать, доктор Гейм прерывает меня, и тогда мне даже не хочется больше рассказывать ему о том, какова моя позиция по этому вопросу, и теперь я только записываю это здесь, в свой собственный блокнот: что без этой грязи, без этой фальсификации истории и событий, гигантский факт осуществления истории был бы никогда не появлялись, и это породило это, так же как и мою собственную жизнь, этот Голливуд, как нас называют в деревне, указывая на то, что — и это правда —

что единственные люди, которые попадают сюда, в Дом престарелых, — это те, чьи гнезда хорошо обустроены, и, ну, зачем это отрицать, все

здесь есть или, точнее, было довольно хорошо свитое гнездо, потому что, когда вы переезжаете сюда, каждый житель оставляет все свое значительное имущество Институту, как и я, как и другие, была большая куча того и сего, а теперь ничего, раньше у меня было много, но теперь у меня нет даже проклятого пенни, я отдал все это доктору Гейму, чтобы каждую среду, начиная с девяти утра, он мог опускать свою ужасно огромную голову, слушая меня, а я позволяю своим мозгам свисать, пока слушаю медсестру Иштван, это не сумасшедший дом, как утверждают жители деревни, официально говоря, это совсем не так, и даже если в этом слухе что-то есть, то это потому, что, кроме меня, почти все здесь идиоты; Голливуд, ну да, и то, что мы тут заперты, и что выйти за дверь можно только при наличии официального пропуска на выход, подписанного доктором Геймом, как и у меня, – всё остальное меня не волнует, но для меня выход – жизненная необходимость, и поэтому я на этом настаиваю, и особых препятствий не было, и даже несмотря на регулярные дозы Ривотрила, я не стал идиотом, как все остальные здесь, вместе с этим проклятым Иштваном, который преследует меня, чтобы поговорить со мной, но понятия не имеет, чего он хочет, он идёт за мной, я его уже чувствую, мне даже не нужно оглядываться, он украдкой наблюдает, чтобы наброситься на меня, чтобы что-то сказать, но какое-то время он просто скулит и молчит, он стоит передо мной, не глядя мне в глаза, а смотрит в сторону, совсем рядом со мной, потом, просто мямля и мямля, начинает бормотать: есть кое-что, что я хочу вам сказать, потому что вы образованный человек, а он только мямлит и мямлит всякую тарабарщину, и потом: вы образованный человек, и уже когда я слышу такие вещи, как бы это сказать, я ОПРЕДЕЛЕННО вздрагиваю, и нет освобождения от этой дрожи, я один вздрагиваю, если я думаю об этом Иштване, мне становится страшно, как в глубине полицейского сапога: он идет за мной, прочищая горло, и говорит, я тебе говорю, я хочу поговорить с тобой, потому что ты образованный человек, и ты поймешь, и тут начинается вся эта тарабарщина про луну, я не шучу, этот Иштван все время пытается что-то сказать о луне, что он открыл секрет ее гало, это не шутка, он пытается мне это сказать годами, но он все время путается, или, точнее, дело не только в том, что он путается, а в том, что он отталкивается от этого замешательство, потому что это замешательство прямо в начале его слов, он даже говорить нормально не может; возможно, доктор Хейм нанял его, потому что он ещё больший идиот, чем пациенты, которых он лечит, ну, как бы то ни было, Голливуд,

Иштван, доктор Гейм, я живу здесь, может быть, уже шесть лет, я не веду счёт, мне всё равно, сколько прошло или сколько осталось, теперь ничего не осталось, таково моё нынешнее положение, мне это совершенно ясно, какой смысл лгать себе, у меня не осталось даже одного дня: моя жизнь кончена, Конец, больше нет, но этим я не хочу сказать, что это как будто раньше у неё был какой-то смысл, потому что его не было, так же как жизнь никогда не может иметь никакого смысла, и поэтому для меня не было никакого смысла раньше, и не будет потом, и если я говорю сейчас, то в этом нет особого смысла, и это ничего не значит, я имею в виду, что дни идут один за другим, я провожу свои исследования, читаю, изучаю архивы, слушаю записи, смотрю записи, и, собственно, не так давно, когда выпал первый снег, мне даже удалось лично расспросить одного из участников, который был довольно близок к ключевому ко всему этому, и если я говорю довольно близко, я имею в виду, что я говорю о человеке, который — пусть даже в самом прозрачном смысле — был затронут этим, не замечая при этом вообще ничего, как когда ласточка пикирует за спиной человека, и — бац! к тому времени, как человек обернулся, его уже не было, ну, что-то подобное могло случиться с неким генералом Тихамером Яси, потому что это был тот, до кого мне удалось добраться несколько недель назад, это было так легко, как детская игра, я был готов к тому, что это займет месяцы, но одного телефонного звонка было достаточно, потому что, к моему великому удивлению, он сказал: хорошо, приезжай, и я сказал себе, хорошо, тогда я поеду, и уже сидел у него в квартире, я отставной генерал, поправил он меня в шутку, когда я обратился к нему как к генералу, и мы сразу же стали обращаться друг к другу неформально, он был добросердечным, определенно дружелюбным, так что я задавался вопросом, как этот Яси стал солдатом, и я надеялся, что мое удивление не отразилось на моем лице, потому что генерал был определенно дружелюбным, прямым, добродушным и готовым помочь, добрый старый ДЯДЯ, или, скорее, ДЯДЯ ТИХИ, и именно он был ближе всех в понимании всего, что произошло с Гагариным, и поэтому я сказал ему: Господин генерал, не приходит ли вам в голову, что мы почти ничего не знаем о том периоде жизни Гагарина после его единственного полета в космос, а затем его кругосветного путешествия, мы ничего не знаем о том, что произошло с ним после его великого триумфального путешествия

— конечно, мы знаем, он стал директором учебного центра в Звездном городке, — резко ответил он с некоторым видимым замешательством, — но ответ пришел слишком быстро, слишком механически, и это почти заставило меня заметить, что в его ответе было что-то не так, левое веко генерала немного дрожало, и по этому левому веку я сразу же

воспринял: здесь действительно есть проблема, когда я задавал ему вопрос, я в значительной степени уже знал, каким должен быть ответ, я часто такой, я перенял эту привычку из своих прежних занятий, назовем их так, занятий, я привык объяснять определенное явление таким образом, что я задавал вопрос, на который сам давал ответ с кристальной точностью, на самом деле в таких случаях я даже не задаю, я просто помогаю с вопросом, чтобы аудитория на моих прежних научно-популярных лекциях — которые раньше тяжело давали мне душу, хотя в целом теперь уже нет — поняла, о чем я говорю, и так было, когда я сидел рядом с этим добродушным солдатом, жена которого почти сразу же протянула ему поднос через тихонько приоткрывшуюся дверь, и на этом подносе все было расставлено ровно в два аккуратных параллельных ряда, с двумя рюмками «Уникума», двумя стаканами воды, двумя маленькими мисками соленых лесных орешков, и, наконец, на двух маленьких тарелочках несколько штук — без сомнения, равное количество — так называемых РОПИ, или хлебных палочек, так что перед нами были стаканы, миски, блюдо и Уникум: я думаю, — очень добродушно сказал генерал, — я думаю, что я самый старший, так что привет, давайте не будем формальны, и он уже поднял свою рюмку, и мы уже использовали неформальное обращение, ну, как вы знаете, вот что известно о Гагарине: мы знаем, что он был в Звездном городке, затем там, в конце, была та ужасная авария, ну, — сказал я в этот момент, и я попытался вернуть его к анализу начала, и это тоже удалось, но пока я слушал информацию о начале, я был занят своими мыслями, пытаясь выяснить, знал ли мой новый друг, этот дорогой ДЯДЯ ТИХИ, что-то на самом деле о том, что произошло, в конце концов, я думал, он был самым высокопоставленным комиссаром по так называемым венгерским космическим путешествиям; согретый Уникумом, я посмотрел на его милое лицо, и через некоторое время я сказал себе, нет, UNCLETIHI ничего не знает о том, что меня интересует, он ничего не знает о том, что случилось с Гагариным ПОСЛЕ - и в этот момент я не могу написать своей ручкой достаточно большими буквами это ПОСЛЕ, потому что, когда я начал все это дело, наступил момент, когда я понял, что что-то здесь не так, в течение многих дней я качал головой, я снова и снова перебирал имеющиеся у меня материалы, и стало казаться, что мы не только очень мало знаем, но, по сути, вообще ничего не знаем о Гагарине ПОСЛЕ, есть руководство тренировочной базой, затем в конце есть официальная версия аварии и бесчисленное количество неофициальных версий, другими словами чушь, догадки, сказки, о том, почему он рухнул, о том, что было

на самом деле продолжается испытательный полет 27 марта 1968 года, с — как они это называли — заданием на практическое выполнение «кусочка пирога», в 10:31 он все еще там, но к 10:32 его уже нет, в одну долю секунды Гагарин исчез из кадра, были огромные проблемы с этими МиГ-15, потому что, хотя в начале 60-х они уже не использовались как сверхзвуковые военные истребители, они все еще считались пригодными для тренировочных полетов, отчасти для летчиков-стажеров, желающих летать на настоящих военных самолетах, чтобы отрабатывать маневры, и отчасти для космонавтов, чтобы «поддерживать свою летную практику» — и это уже само по себе достаточно странно: с одной стороны, герои нации, а с другой — эти списанные сверхзвуковые куски хлама, потому что эти МиГ-15 были кусками хлама: если человек присмотрится к ним повнимательнее, фюзеляжи были слишком короткими, и именно эта изначальная слабость сделала их ненадежными, так что через некоторое время, соответственно с начала 60-х годов, они стали, по сути, ни на что не годными, но именно космонавтам в них приходилось летать — кто такое видел? ну, ладно, это не совсем относится к теме, в любом случае, Гагарин сидел на первом сиденье, готовый к маневрам, а его спутник, Серёгин, был на другом сиденье, и в 10:31 Гагарин спокойным голосом сообщил на вышку управления, что они закончили маневры и возвращаются на базу, в 10:32, однако, они уже скрылись из виду, и, конечно, из-за молчаливого доклада Брежнева, и молчаливости Брежнева в целом, ни один человек не мог в это поверить, и поэтому слухи, содержащие все возможные объяснения, распространились как лесной пожар: их сбил КГБ, их даже не было в самолёте, и всякая путаница, какая-то гиена журналиста надавила на бедного троюродного брата, чтобы тот раскрыл что-то сенсационное, сказал, что всё это было подстроено КГБ, и теперь то, что я собираюсь написать, может показаться удивительным, но это могло быть что угодно, вот что я говорю, что ЭТО НЕ ВАЖНО, что случилось, НЕ ВАЖНО