Ривотрил, всё кончено, этого более чем достаточно для одного мозга, и это не просто вопрос концентрации, но вопрос всего существа, то есть моего собственного, и способности взять себя в руки, а именно я больше не могу взять себя в руки, единственное, что я могу делать, это время от времени сосредотачиваться только на одном аспекте вопроса, который меня занимает, всегда только на одном таком аспекте, я концентрируюсь на деталях одного аспекта, и это нормально, и на самом деле всё идёт хорошо, я могу отгородиться от мира, отгородиться от того, что происходит вокруг меня в данный момент — потому что мир, конечно, есть, он продолжает работать своим собственным рациональным образом, а именно в конкретный момент времени и в своих конкретных деталях, а именно сегодня, в этот конкретный момент, когда я пишу это, а именно в пятницу, 16 июля 2010 года, мир всё ещё функционирует рационально — просто по отношению ко всему этому нет никакого смысла в том, как и почему он работает — потому что он уже проявился примерно эта концепция заключается в том, что она бессмысленна, и я имею в виду, что в ней никогда не было никакого смысла, никогда, ни в каком историческом прошлом; люди верили только по необходимости, что в этом есть какой-то смысл, тогда как сегодня мы точно знаем, что это иррационально, что такие слова, как «мир», «целое», «судьба, предначертанная издалека», и все подобные вещи — просто пустые и ничего не значащие обобщения, о которых проще всего было бы сказать, что это полный вздор, потому что в этом-то и заключается всё дело: один большой вздор — и не потому, что это немыслимые абстракции и тому подобное, а потому, что в формулировках есть ошибки, вот в чём тут дело, недоразумение, когда человек получает краткосрочный контракт на одну человеческую жизнь и начинает верить в эти абстракции, отчасти прямо, отчасти в подтверждение, он расстилает их повсюду, как ковры, и вот, говорит, жизнь продолжается, я даже объяснял это доктору Гейму, но он, конечно, просто слушает и ничего не говорит, хотя прекрасно понимает, о чём я говорю, и «благодаря своим выдающимся логическим факультетов» он не лишает меня права свободно приходить и уходить между Институтом и внешним миром, как он выражается: он ДЕРЖИТ меня на свободе, а потом мы просто улыбаемся друг другу, как будто оба думаем об одном и том же, хотя я не думаю, я думаю, что однажды я точно покончу с ним, и не будет вообще никакой другой причины, кроме как как он мне улыбается, я ни в чем ему не соучастник, однажды я сверну ему шею, я стою у него за спиной, он не замечает, он никогда не замечает, что творится у него за спиной, ну, однажды я поднимусь, и прокрадусь туда, и схватю эту голову, улыбаясь в знак соучастия, и расколю ее, вот и все, не может быть никаких

другой конец, но до тех пор у меня полно дел, например, вот вопрос о Гагарине, об этом Гагарине и остальных, и мне действительно нужно дойти до конца, если я действительно хочу покинуть Землю, я действительно хочу уйти, раз и навсегда, это моё желание, как бы нелепо оно ни звучало, настолько сильное, что это единственное, что есть во мне, как смертельная инфекция, она разъедает мою душу уже несколько месяцев, я действительно больше не знаю, начало теряется в неизвестности, и только Гагарин становится всё яснее, я вижу его прямо здесь перед собой, его куда-то везут на автобусе, а позади него стоит Тытов, оба в скафандрах, оба довольно серьёзные, тут не до шуток, хотя мы знаем про Гагарина, что он был склонен к таким вещам, у него были стальные нервы, так о нём Каманьин говорил, или, может быть, Королев говорил, я уже не помню, верно Перед взлетом пульс у него был измерен до 64, врачи не могли поверить своим глазам, 64, ну, но это было так, пульс 64 в Тюратаме в казахской пустыне, где будильник прозвенел в 5:30 по московскому времени — а не по UTC, то есть по Всемирному координированному времени — и было около 7:03, когда Первое Лицо заняло свое место в космическом корабле, и тогда это Первое Лицо, этот лейтенант по фамилии Гагарин из крошечной деревни Клушино, сын Алексея Ивановича и Анны Тимофеевны, этот крестьянский мальчик родом из Смоленской области и ростом 157 сантиметров, 12 апреля 1961 года вошел в крошечную кабину ужасно опасного космического корабля Королева и был вынужден долго ждать, а затем пришло время, и снова, презрев стрелки часов Всемирного координированного времени, в 9:07 по московскому времени двигатели «Востока-1» запустились вверх, и через несколько минут Гагарин с ужасающей храбростью взлетел в стратосферу, чтобы под непреодолимым давлением ускорения, а также впоследствии войдя в космическую скорость, выйти на орбиту, другими словами: покинуть землю, чтобы взлететь отсюда и подняться всё выше и выше, и он говорит, с этих высот, с высоты 327 километров над сибирской пустыней, что это УДИВИТЕЛЬНО, говорит он Внимание, вижу горизонт Земли. Очень такой красивый ореол . . .

Очень красивое, так сказал Гагарин, когда, будучи Первым человеком, он увидел Землю из одного из иллюминаторов «Востока-1», и он не пытался объяснить, насколько это было очень, и насколько это было красивое, потому что он увидел нечто — Землю — как никто никогда не видел ее прежде, но не будем останавливаться на этом, вернемся к тому, что было до взлета, к Королеву на взлетном центре после того, как он провел всю ночь без сна, или к

Вернее сказать, в смертельном страхе, потому что именно тогда, когда под гнетом так называемой вечерней тьмы, когда всё имеет тенденцию показывать свою самую угрожающую сторону, он чувствовал, что, помещая Гагарина в эту бомбу замедленного действия, он отправляет его в почти непредсказуемо фатальное путешествие, этот трезвый и сдержанный человек был подобен человеку, который мог немедленно, из-за бессонницы и своей весьма разумной тревоги, откусить голову любому, кто мог бы к нему сейчас случайно приблизиться, так что никто на самом деле к нему не подходил, ни один коллега, они просто выполняли его приказы с почтительного расстояния, и они отправили Гагарина вверх по лестнице рядом с переносными лесами в капсулу, они дали ему — поскольку он имел право произнести эти последние слова — своего рода воззвание к советскому народу и к партии, затем они усадили его на сиденье в капсуле, они закрыли дверь, и затем все, включая самого Гагарина, начали яростно работать над подготовкой, проверяя, проверяя, проверяя всё возможное снова и снова, чтобы Королев мог обратиться к Гагарину радио, чтобы он мог в течение следующих ста восьми минут выкрикивать в микрофон эту знаменитую фразу – среди прочих – фразу, которую можно услышать и сегодня: «Заря звонила Кедру. Космический корабль вот-вот взлетит, Кедр», – после чего Гагарин объявил со всей ожидаемой от него решимостью, но в то же время с детским энтузиазмом: « Замечательно. Настроение великолепное. К взлёту готов».

В этот момент Королёв крикнул в микрофон: «Первая ступень, средняя ступень, последняя ступень! Старт! Поехали!», на что озорной Гагарин лишь ответил: « Поехали!»

Другими словами, если говорить грубо, но по существу: «Ну, поехали», и на этот раз в этой фразе тоже была та же самая, обычная, милая дерзость Гагарина, но было еще и то, что он готовился вместе с другими пустить дело в ход; соответственно, он был дерзок, но дерзок по-воодушевляющему, и другие это тоже чувствовали, чувствовали по его голосу сквозь трескучий репродуктор, что в воздухе витает нечто большое, и этим большим в воздухе был Гагарин и другие, — хотя все они знали, что сегодня советская наука делает головокружительный шаг вперед в истории человечества, все они думали об этом, это

воодушевляло их, хотя воодушевляло их и что-то другое, потому что речь шла о чем-то гораздо большем: а именно о том, что Человек вступил в беспрецедентное, головокружительное, ошеломляющее по своим последствиям приключение в контексте Истории Человечества; или, по крайней мере, на первом этапе этого приключения, а именно, ракета, несущая его, взревела, и с непрерывным грохотом, проявляющимся в никогда прежде не слышанных звуках, «Восток-1» оторвался от казахской пустыни, от Земли, а под ним взревел космический корабль, и «Восток» оторвался всё быстрее и быстрее, и всё под ним, рядом с ним, над ним и в нём тоже затряслось, и через пару минут Гагарин достиг скорости Дельта-v — десяти километров в секунду — и в отличие от того, что Каманьин записал в своём дневнике, он быстро оказался на грани потери сознания от безумного ускорения, так что разговор между Землёй и «Востоком», а именно между Зарей и Кедром, который до этого можно было назвать спокойным, на несколько секунд прервался: его лицо исказилось, Гагарин пытался выжить, пока не ослабла тяга, пока не уменьшилось давление на его тело — более пяти g — и «Восток-1» не достиг нужной скорости, так что Он мог преодолеть гравитационное давление и сопротивление; для этого ему нужно было достичь на «Востоке-1» определённой скорости в км/с, и наконец, в 6:17 по всемирному координированному времени, то есть в 9:17 по московскому времени, он достиг точки, где мог заверить Королева, что космический корабль функционирует нормально. Я вижу Землю через «Взор». Всё идет по плану;

но, конечно, в тот момент он не мог видеть Землю непосредственно через Взор: он мог видеть ее только позже через одно из трех окон, расположенных примерно на высоте его головы, но прямо сейчас, и вообще говоря, над ясным полушарием Земли, этот Взор — оптический прибор в форме полусферы, расположенный у его ног, — помогал ему, как он всегда показывал, символизировать Землю, где находился «Восток» в данный момент, то есть как своего рода умный маленький навигационный механизм, используя лучи солнца посредством восьми зеркал, он всегда ясно передавал Гагарину, где он находился в данный момент по отношению к Земле, но не будем останавливаться на этом, потому что сейчас мы остановимся на том, как все это началось среди самых ужасающих обстоятельств, которые только могли быть, потому что все началось с запуска в космос различных видов животных, следовательно, передавая

следующая информация о космосе: если кто-либо вообще мог бы остаться в живых в нём, то это вынудило бы существо, о котором идёт речь, проникнуть в космос (всё это началось параллельно с развитием ракетной техники, в ходе которого где-то в 1947 году кому-то пришла в голову идея, что, возможно, туда можно отправлять и живых существ, а не только космические корабли), по всей вероятности, этими первыми живыми существами были плодовые мушки, запущенные в космос американцами на ракете V2, и главной целью этого запуска было исследование того, как так называемое живое существо может выдержать так называемый космос, но, конечно, эти попытки в 40-х и 50-х годах были неуверенными, влекущими за собой определённые жертвы, потому что на самом деле нельзя было считать этих живых существ, запущенных в космос, чем-то иным, кроме жертв, поскольку поначалу бедняги едва выживали, это также демонстрируют, например, американские «операции Альберта», когда пять обезьян по имени Альберт были отправлены в космос пять раз, одну за другой, но все пять в конце концов погибли, убитые, ибо в основном, ударом: а затем 20 сентября 1951 года обезьяна по имени Йорик пережила поездку, и всего через несколько часов после возвращения она умерла от удаления инфицированного электрода — люди начали говорить об успехе, но, выражаясь деликатно, успех был еще далек, потому что до этого момента еще неисчислимое количество животных должно было погибнуть, мы даже не знаем точно, сколько их погибло, известно лишь, что их было очень много; во-первых, что касается Советов, у них было принято не говорить о гибели животных, запущенных в космос, если можно было этого избежать, что им, конечно, не всегда удавалось – а именно не говорить об этом – и вот они: Рыжик, Лиза, Альбина, Пчёлка, Мушка, и кто знает, сколько бродячих собак из Москвы умерло до того, как появилась знаменитая Лайка, Лайка, провозглашённая Советами великим героем, и это было не проблемой, конечно, Лайка была великим героем, но она не стала им в том смысле, в каком это официальная версия рассказывала – потому что, хотя Лайка и не должна была выжить, в космическом корабле даже не было посадочного модуля, согласно официальной версии, она прожила там семь дней, пока её не усыпили быстродействующим ядом – на самом деле реальность была гораздо более безжалостной, а именно: из-за предполагаемого отказа теплового экрана собака уже страдала в первые мгновения после запуска, может быть, на пятом или седьмой минуте, так как не выдержала травмы, более 41 градуса вместо нормативных 20°С, проще говоря: умерла мучительной смертью от перегрева, или по другим данным просто сгорела заживо,

и вот эта бедная маленькая падаль кружила в космосе сто шестьдесят с чем-то дней, после почти мгновенной смерти от пыток, произошедшей 3 ноября 1957 года, пока весь космический корабль не сгорел по возвращении на землю, — но одно несомненно: Королев и его экипаж сами проглотили бы фиктивный яд, предназначенный для Лайки, чтобы люди могли выдержать существование в космосе, и это тоже произошло, и теперь был только один большой скачок в 1961 году, когда после стольких страданий и жертв в Кремле, казалось, что пришло время в Тюратаме запустить человека — а именно одного из нас — в космос, и они действительно выпустили одного из нас, менее чем через четыре года после Лайки: Гагарин в своем скафандре поднялся по ступенькам шахты, забрался в «Восток», расположился в кабине космического корабля, затем его пристегнули, снарядили, проверили и, в конце концов, закрыли за ним дверь кабины, и это, должно быть, было самое пугающий момент — когда впервые в истории дверь космического корабля закрылась перед человеком — и вот он один, лицом к лицу с тем, чего я тоже хочу, но, конечно, на самом деле не нуждаюсь, и я не буду забегать вперед слишком далеко, потому что ситуация такова, что были предпосылки, на самом деле, как бы это сказать, было ужасающее количество предпосылок, и мне действительно пришлось бы записать их все, если бы это было возможно: каждая, но каждая отдельная предпосылка — потому что ничто никогда не происходит без предпосылки, на самом деле все есть просто предпосылка, вот как это есть: как будто все всегда готовится к чему-то еще, что было прежде, как будто оно готовится к чему-то, но в то же время, и ужасающим образом, как будто готовится без какой-либо конечной совокупной цели, так что все — просто постоянно угасающая искра, и я не хочу сказать, что все — просто прошлое, но я говорю, что все всегда стремится к будущему, которое никогда не может наступить, то, чего больше нет, стремится к то, чего еще нет, и если бы мы захотели выразить это юмористически, мы могли бы подумать, что в реальности действительно есть что-то вроде будущего или прошлого, но я не хочу выражаться юмористически, ни в коем случае я не думаю, что это было бы так, так как, по моему мнению, вся эта история с прошлым и будущим — это просто некое характерное недоразумение, недоразумение всего того, что мы называем миром и о чем — говоря со всей серьезностью — даже ничего нельзя сказать, кроме того, что помимо антецедентов есть только следствия, но не происходящие во времени; я говорил об этом бесчисленное количество раз доктору Гейму, но безуспешно, потому что доктор Гейм не тот человек, который настораживается, услышав такие вещи, он не