Молочно-белый живот, эти пышные бедра и нежные волосики в паху, тебя не интересовало, как раскрываются губы, колени и бедра, теплые колени и облака духов, способные свести мужчин с ума, и как бы одна из них ни пыталась говорить, смотреть и вздыхать, все, что она знала о тысячах способов соблазнения, все это оставляло тебя равнодушным, ты просто отмахивался от нее, говорил ей, чтобы она прекратила все это и что все, чего ты хочешь, это чтобы она оставалась абсолютно неподвижной, тихо сидела на диване и смотрела на тебя, не сводила с тебя глаз и не отводила их ни на мгновение, и ты настаивал на этом до такой степени, что все они — все до единой, от Лукреции до Венеры — были поражены этой идиотской и бессмысленной игрой в «ты смотришь на меня, я смотрю на тебя», потому что кто мы, в конце концов, жаловались они, повышая голоса, выглядя очень сердитыми, дети-девственники с кружевной фабрики?

Хотя мы, конечно, знали, что вам нужны не они, не как люди, а то, чего вы можете достичь через них, и я лично всегда считал, что нам следует прекратить говорить в терминах какой-либо конкретной модели и сосредоточиться на том, что лежит за ней, на какой-то идее, например, что женская фигура является serenissima, а мужская — carampane, хотя из всего, что я сказал до сих пор, вам уже давно стало ясно, откуда я исходю, я имею в виду, что этот человек говорит вам, какой вы необычный человек, человек, которого не интересуют женщины как таковые, а больше то, что можно найти через женщину, тот, кто ищет совершенства в самом скандально утонченном, дьявольском ощущении, для которого, с этой точки зрения, женщина — это всего лишь тело, идея, которую можно понять и с которой можно согласиться, потому что можно подумать, что мы не что иное, как тело, конец истории, хотя то, что вы можете сказать по этому телу

— если уловить это в момент желания, в момент, когда тело больше всего живо и горит желанием, — вот насколько глубоко, таинственно и непреодолимо желание, которое заставляет тебя хотеть — требовать — обладания объектом, ради которого ты готов пожертвовать всем, даже если это всего лишь маленький клочок кожи, или слабый румянец на этой коже, или просто грустная улыбка, может быть, то, как она опускает плечо, или склоняет голову, или медленно поднимает ее, когда крошечный светлый локон, сводящая с ума прядь волос, случайно падает ей на висок, и эта прядь что-то обещает, ты понятия не имеешь, что именно, но что бы это ни было, ты готов отдать, отдать за это всю свою жизнь, и, может быть, именно поэтому я чувствую себя убежденным

— и вы тоже это поймете — что мужчин сводит с ума не то, как они снимают с себя одежду; о нет, совсем наоборот, и не то, как выпячивается грудь, или как обнажается живот, или колени, или

появляются круп и бедра, ибо любое такое появление означает конец ничем не стесненной иллюзии, нет, это момент, когда слабый мерцающий свет свечи открывает животное в их глазах, потому что именно этот взгляд сводит всех мужчин с ума, сводит с ума по этому прекрасному животному, животному, которое есть не что иное, как тело, за которое люди умирают, за мгновение — за этот осколок времени — когда появляется это животное, прекрасное за гранью понимания, — и это тот свет, который вы иногда улавливаете в глазах Корнелии, Флоры, Елены и Венеры, в то время как вы все время полностью осознаете, поскольку вы прожили достаточно долго, тот факт, что именно так Корнелия, Флора, Елена и Венера выглядят сегодня, что они уже старые и морщинистые внутри и снаружи, и что ничто их не интересует, кроме как набить свои животы и кошельки, хотя большую часть времени и то, и другое пусто, и поэтому вы зовете их снова и снова, и мы продолжаем посылать их во все новых и новых обличьях, и вот они уходят: Корнелия, Флора, Елена и Венера, и их глаза могут сработать и попасть в идеальное место, потому что, очевидно, именно этого вы сами хотите, и именно поэтому вы запрещаете им делать все, что они обычно делают, поэтому вы не позволяете им снять одежду и полностью обнажить свою грудь и все остальное, что у них есть, потому что вы знаете, что животная сущность — это вопрос отложенного удовольствия, которое существует только в акте отсрочки, что обещание глаз — это всего лишь обещание того, что что-то произойдет позже, может быть, скоро, или

действительно, в следующий момент, как раз когда мы расстегиваем ремень, когда вся наша одежда спадает разом, как обещают их глаза, именно тот взгляд, который вы ищете и который вы явно хотите увековечить на своей фотографии, и в хороший день вы сразу находите этот взгляд, и он обещает удовлетворение сейчас, да, прямо сейчас, но только, возможно ... ведь отложенное удовольствие — это сама суть этого по сути адского устройства, клетка, в которой заключены и вы, как и любой человек в Венеции — да и в мире в целом, — и хотя вам, возможно, всегда хочется нарисовать отложенный момент, момент, когда обещание выполнено со всеми вытекающими последствиями, весь процесс, зафиксированный в цвете и линиях на вашем холсте, этот процесс, присущий образу, который вы покупаете за одно эскудо (если вы получаете то, за что заплатили), эта картина, которую вы так желаете написать, на самом деле о чем-то другом, чего никто никогда не сможет нарисовать, потому что это была бы картина неподвижности, застоя, Эдема Исполненных Обещаний, где ничто не движется и ничего не происходит и — что еще труднее объяснить — где нечего сказать об этой неподвижности, постоянстве и отсутствии изменений,

потому что, исполняя обещание, вы теряете обещанное, то, что исчезает при исполнении этого обещания, и свет в желаемом объекте гаснет, его пламя угасает — и так желание ограничивает себя, ибо как бы вы ни желали, больше ничего нельзя сделать, потому что в желании нет ничего реального, желание состоит исключительно из предвкушения, то есть будущего, потому что, как ни странно, вы не можете вернуться назад во времени, нет возврата из будущего, из того, что произойдет дальше, нет способа вернуться к нему с другой стороны, стороны памяти, которая абсолютно невозможна, потому что дорога назад из настоящего неизбежно ведет вас не туда, и, возможно, вся цель памяти — заставить вас поверить, что когда-то было реальное событие, что-то действительно случившееся, где существовала ранее желанная вещь, и все это время память уводит вас от своего объекта и предлагает вам вместо него его подделку, потому что она никогда не могла дать вам настоящий объект, факт в том, что объект не существует, хотя это не именно так ты это и воспринимаешь, ведь ты художник, то есть тот, кто живет в желании, но может отвергнуть его заранее, утешая себя мыслью, что наступит момент, когда сорочка спадет, хотя вера в обещание этой мысли делает тебя виновным человеком, жалким грешником, человеком, осужденным на жалкие грехи до тех пор, пока не наступит день суда, хотя этот день еще далек для тебя; так что пока ты можешь продолжать верить и желать, и тебе не нужно думать; ты можешь сойти с ума, можешь неистовствовать и жаждать так, что едва сможешь дышать, — а потом ты можешь вспомнить о Федерико и послать его к нам, а мы можем послать тебе Данаю, Веронику, Адриану и Венеру, всех их, и мы можем продолжать посылать их, пока Федерико не придет и не скажет нам, что тебе нужно... Но настанет день, когда мы подведем под всем этим черту, когда мы завершим работу, подсчитаем все, что вы заказали, и тогда не будет больше «Пальма Веккьо», больше никакого «Якопо Негретти», тогда все будет кончено, и мы пришлем вам счет, можете быть в этом уверены.

OceanofPDF.com

TH AT GAGARIN

Я не хочу умирать, а просто покинуть Землю: это желание, как ни смешно, так сильно, что оно единственное во мне, как смертельная зараза, оно гниет мою душу и режет меня, именно, что среди вчерашнего генерала оно захватило мою душу, и ну, эта душа уже не могла освободиться, так что ну да: было бы так хорошо покинуть Землю, но я имею в виду именно покинуть ее, взлететь и подняться все выше и выше в эти ужасные высоты, увидеть то, что увидел впервые он, тот, кто был первым, кто смог взлететь и достичь этой ужасной высоты, не просто с того момента, как вчерашний генерал меня заразил, но с этой заразой я уже сделался немного идиотом от мысли, что я как-нибудь это сделаю, — я знаю, что не должен об этом говорить, и знаю, что не могу никому показать эту тетрадь, потому что меня тут же обвинят в чувствительности или еще в чем-нибудь похуже, — во всяком случае, кому-то С одной стороны, они держали бы дозу Ривотрила, с другой — показывали бы мне жестами, что я идиот, и все время с подозрением смотрели бы мне прямо в глаза, потому что они прекрасно знают, что я не идиот; в любом случае, никто бы даже не подумал воспринимать меня всерьез, никто бы не понял, что именно привело меня сюда, и я едва ли знаю себя; в любом случае, все, что я знаю, это то, что теперь выхода нет: я закрываю глаза и вижу, как поднимаюсь, и вот у меня кружится голова, я открываю глаза...

но я уже знаю, что не оторвусь от этого места ни на сантиметр, ни на миллиметр, останусь здесь, в этом проклятом месте, как дерево, вросшее в эту землю; я не могу пошевелиться, я могу только думать; самое большее, я могу только попытаться представить себе, каким он был — тот, кто сделал это впервые: и вот как всё началось; я уже был на этом спуске, сначала я просто иду по дороге, а потом даже не уверен, куда она спускается — я начинаю в библиотеке и спрашиваю тётю Марику, которая всегда там по средам с трёх до пяти, я спрашиваю её, есть ли что-нибудь о Гагарине — о ком? тётя Марика пристально смотрит на меня, я медленно произношу слоги: Га-га-рин; тётя Марика поджимает свою

рот, я не знаю, кто это, говорит она, но я могу взглянуть — конечно, вы знаете, кто он, говорю я, Гагарин, он был первым человеком в космосе, вы знаете, ах да, этот Гагарин, она улыбается, как будто теперь признавая, что она тоже по сути своей человек той эпохи, и для любого человека той эпохи — как и в моем случае — совершенно очевидно, кто этот Гагарин: она смотрит на коробку, полную карточек, она перелистывает карточки, она останавливается на одном месте, перелистывает карточки вперед, перелистывает карточки назад, ну, ничего, она говорит, мне очень жаль; но это только начало, в конце концов, это всего лишь маленькая институциональная библиотека, затем я сажусь на утренний автобус в районный город, и там, и даже там, кто-то просто листает карточки, стоя на одном месте, он переворачивает карточки вперед, он переворачивает их назад, качая головой, ничего, говорит, и я еду дальше на утреннем автобусе: я иду в уездную библиотеку, и кто-то переворачивает карточки вперед и назад, конечно, теперь на компьютере, и вот я сижу в поезде по дороге в Будапешт, ужасно жарко, окна нараспашку, и напрасно, раскаленный воздух врывается снаружи, обжигая кого бы он ни достиг, но меня он не дотрагивается, потому что мне этот поезд неинтересен, в голове только одна мысль, и я уже стою перед стойкой библиотеки имени Эрвина Сабо, Гагарин?! — спрашивает библиотекарь и просто смотрит на меня, и, возможно, перед стойкой в библиотеке имени Гагарина на меня так же посмотрят, если я произнесу имя Эрвина Сабо, неважно, с этого момента все начинают смотреть на меня именно так, то есть странно, то есть недоверчиво, или потому, что думают, что я их разыгрываю, или потому, что пытаются понять, действительно ли я идиот и действительно, куда бы я ни обращался, чтобы получить какую-то информацию — бесполезно пытаться придумать какое-то приемлемое объяснение вместо настоящего — их лица сразу же становятся подозрительными, каким бы образом это ни касалось их, они не понимают, чего я хочу, и каким-то образом чувствуют, что данное мной объяснение неубедительно: они видят по моим глазам, что происходит что-то ещё, они не верят мне, не верят, что я собираюсь читать лекцию...

Но для чего ещё всё это может быть полезно? Ведь моя первоначальная профессия — историк науки. Так что они могли бы поверить мне на слово, но они мне не верят, потому что кому, чёрт возьми, сегодня будет интересен Гагарин? Ну, хватит уже шутить, я вижу это по глазам каждого, хотя никто этого вслух не произносит, но именно это говорят их глаза, когда они смотрят на мою личную карточку или когда я регистрируюсь в библиотеке.

и они спрашивают о моей профессии, и они удивляются: как он стал историком науки, и бывают случаи и похуже, потому что все равно один из десяти тысяч узнает меня, потому что они видели меня один или два раза раньше, много лет назад в популярной научно-популярной программе по телевизору, и затем становится еще хуже, потому что потом, когда я рассказываю им об Институте и обо всем остальном, они заговорщически подмигивают мне, показывая, что хорошо, они понимают: они прекрасно знают, что конечным результатом этого будет что-то серьезное и научное, и затем возникает эта ужасная фамильярность, как будто с привычной клейкой субстанцией и привычным стойким запахом, конечно, в такие моменты я убегаю, то есть иду дальше, но я не могу зайти слишком далеко, потому что ну, мне это интересно, я спрашиваю, ну, а о Гагарине ничего?

Ну, что касается Гагарина, то, говорят они, ничего нет, так что же у вас есть, я спрашиваю, как насчёт Каманьина, например? А они только головой качают, даже имени не понимают, Ка-ма-ньин, я снова произношу эти слоги, и я мог бы даже упомянуть, что есть какие-то мемуары о нём на венгерском языке — очевидно, до смерти отредактированные КГБ —

но потом я отпускаю это, какой смысл делиться этим с кем-то, сводить себя с ума объяснениями, Боже, сохрани меня, всего этого достаточно, чтобы сделать кого-то постыдным, может быть, мне тоже стыдно, потому что я не могу себе представить, что я бы искренне сказал кому-то, почему я исследую Гагарина с таким упорством, с такой одержимостью, когда я даже сам не знаю, почему я это делаю, другими словами, это постоянно меняется с каждым днем и неделей, вначале я знал, или, по крайней мере, был убежден, что знаю, но потом все стало еще более неясным, и что касается сегодняшнего дня, когда я стою здесь с Каманьиным и, конечно, Гагариным, и, конечно, сотнями и сотнями книг, документов, фильмов и фотографий, если бы я спросил себя, почему, все сразу стало бы совершенно темным: поэтому я даже не спрашиваю, а потом это возникает само собой, и все так четко и ясно, как плеск горного ручья в темноте, но, конечно, никто не спрашивает, я не даже спроси себя, другие меня не спрашивают, совершенно ясно, что я сам понятия не имею, чего хочу от всего этого, так же как это изначальное желание работает во мне непрерывно: да, вот именно, покинуть Землю, но как Гагарин и другие мне в этом помогут, я, право, не знаю, конечно, когда-то у меня была какая-то идея об этом, но это было ещё в начале, и я уже не в начале, уже не с тётей Марикой, поэтому я стараюсь сосредоточиться только на Гагарине, однако в этом есть проблема; потому что мой мозг не может этого сделать, пятьдесят семь лет и дальше