Крем из Эштремоша стал для него очередным камнем, безымянным куском камня, с которым ему приходилось бороться снова и снова, сто, тысячу раз, день за днём. Надсмотрщик не спускал с него глаз.

Его начала мучить страшная жажда.

Он вскочил на ноги и отправился через лес в надежде найти один из бесчисленных ручьев, о которых он слышал в Серра-де-Осса.

Он не хотел уходить далеко от дороги, и, увидев неровную, выжженную и изрезанную множеством трещин землю, вскоре понял, что поиски безнадежны. Он остановился, огляделся, но ничего не увидел; было очевидно, что воды среди эвкалиптов он не найдёт. Он вернулся на дорогу. Рано или поздно здесь, в лесу, рядом с домом 381, он…

Он обязательно найдёт какой-нибудь фермерский дом, хижину, может быть, охотничий домик, что угодно, где можно будет напиться досыта. Он ускорил шаг, но довольно скоро почувствовал усталость. В конце концов, он уже несколько часов шёл под палящим солнцем.

Он мог бы снова сесть. Но жажда была сильнее усталости, эта проклятая жажда, должно быть, потому, что он был так поглощен ею.

Да, ему нужно было утолить жажду.

Как далеко может быть Редондо?

Он проехал еще один поворот дороги, затем еще один и еще один.

До Редондо оставалось еще по крайней мере два часа езды.

Если не три.

Он пристально посмотрел на следующий поворот дороги и решил, что, когда доберется до него, поищет затененное место и немного отдохнет.

Но, дойдя до поворота, он не сел, а лишь немного замедлил шаг. Он повернул голову и остановился. Он услышал что-то прежде, чем увидел.

Он не поверил своим глазам.

Едва заметная струйка воды журчала среди камней на склоне холма, тонкая струйка воды стекала к обочине дороги, где она почти мгновенно испарялась на солнце.

Это было чудесное ощущение — наконец-то пить.

Было бы неправдой утверждать, что он не знал, что такое крем Эштремош, но если бы кто-нибудь его спросил, он бы едва смог пробормотать хоть слово. Возможно, он бы ответил: он был белым. Однако в редкие моменты, когда в середине лета он взбирался на крышу дома, ложился и, ослеплённый солнцем, закрывал глаза, тогда, хотя и не понимал, что видит, он всё же видел это. Это было похоже на мягкий снежный покров или на бесцветные пылающие облака, клубящиеся по его поверхности. Но он знал, что на самом деле это ничто, мираж.

По воздуху он мог определить, что теперь находится довольно высоко на горе.

Лес пробковых дубов сменил эвкалипты. На склоне дороги возвышалась каменная стена, а с другой стороны, на склоне, спускающемся к более мелким долинам, повсюду росли пробковые дубы, с ободранной до человеческого роста корой. Искривлённые, узловатые стволы, почти без листвы. Стоит ли ему продолжать идти? В какую сторону? Слева он увидел тропинку и свернул по ней, сойдя с дороги.

Или это действительно была тропа? Очевидно, в последнее время ею никто не пользовался, и не было никаких признаков того, что здесь когда-либо проходило много машин. Возможно, подумал он, это была тропа, потому что справа, на круто поднимающемся склоне горы, рядком стояли четыре или пять старых эвкалиптов, словно указывая путь и направление. Слева колючие суккуленты росли из склона горы и свисали до земли. Каменная стена отбрасывала тень.

Ещё через сотню шагов ему пришлось встать на четвереньки. Тропа, если это вообще была тропа, вела к какой-то вершине. Он шёл, опустив голову, невероятно уставший. Опустив голову, в прохладе тени скалы он чувствовал себя опустошённым и измученным. Что же могло ждать его впереди? Ещё один родничок? Предыдущий уже давно позади, ему не помешал бы ещё один глоток воды.

Он почувствовал это еще до того, как поднял голову.

Он чувствовал, что впереди что-то ждёт. Тропа резко сворачивала влево, и крутой поворот скрывал это. Он знал, что, обогнув поворот, увидит, что это такое. Всё произошло очень быстро.

Перед ним на возвышенности возвышалось огромное здание.

Его размеры не сразу можно было оценить.

Он был слишком огромным, слишком огромным, но полностью вписывался в ландшафт.

Казалось, будто оно выросло из скалы, разрослось, как растительность, которая почти полностью его покрыла.

Или как будто он возник одновременно с лесом.

Не в силах пошевелиться, он стоял и смотрел. Он никогда не видел ничего подобного.

Поусада у нас в Эштремоше показалась бы карликом по сравнению с ним.

Он никогда об этом не слышал.

Что ему теперь делать?

Он начал отряхивать рабочую одежду, но тут же поднял такое облако пыли, что резко остановился. Он взглянул на арку над входом, на пустые ниши колокольни наверху, на узкие бойницы – он осмелился рассмотреть лишь детали, избегая целого. Всё это было действительно слишком обширно.

Почему об этом никто никогда не говорил?

Он смутно припоминал, что слышал о монастыре, спрятанном в глубине Серра-де-Осса, но тот должен был быть гораздо дальше, ниже Редондо. А Редондо всё ещё был так далеко. Это не мог быть монастырь . Но что же это могло быть?

Он сделал робкий шаг вперед.

Ничего не произошло.

Вскоре он понял, что бояться ему нечего: здесь не было ни души.

К нему вернулось мужество.

Тяжелые ворота не были заперты, войти было легко.

Почему они покинули такой... такой красивый дворец?

И кто его бросил?

Затаив дыхание, он вошёл в первый зал. Это был не вестибюль, а просторный зал с высоким сводчатым потолком, пол которого был выложен тёмными мраморными плитами из рудника Борба, с глубокими нишами окон, а вдоль всей длины стен, на высоте около полутора метров, тянулась череда изумительно красивых расписных плиток с изображениями святых, пейзажей и сцен с надписями, ни одна из которых не говорила Педро ни слова.

Он вошёл в следующий зал, и в следующий, и в следующий, и в следующий, с застывшим на лице восторженным выражением. Всюду он видел святых, пейзажи, сцены и надписи, написанные кобальтово-синим цветом на стенах, и повсюду он видел полы из тёмного мрамора из рудника Борба.

Может быть, он впервые в жизни увидел сон.

Но почти ничего не осталось целым. Многие плитки упали и лежали разбитыми на полу. Стены и некогда искусно расписанные потолки покрылись плесенью. Дверные коробки покоробились, двери сгнили и рассыпались на осколки, которые валялись по всему полу. Окна

Внешние ставни висели лохмотьями. Он чувствовал сквозняки то тут, то там, но всепроникающий запах гниения не поддавался этим редким порывам ветра. Разрушение было всеобщим.

Дворец лежал в руинах.

Дворец?

На самом деле это была огромная груда развалин.

В оцепенении он бродил из одного зала в другой. Он вышел в закрытый квадратный двор, полностью заросший сорняками, затем вернулся в здание и поднялся по широкой лестнице на этаж выше.

На какое-то время он снова оцепенел, ибо не только никогда не видел, но и не мог себе представить коридор такой длины.

В довершение всего, этот коридор в центре пересекался с другим. В конце каждого коридора через большое окно лился свет, но его яркости хватало лишь на несколько метров, всё остальное находилось во тьме или тусклом полумраке… Камеры открывались из коридоров – то есть, некоторые открывались, а многие другие, как он обнаружил, не открывались, когда он пытался толкнуть дверь, словно кто-то заколотил их изнутри.

И повсюду, куда бы он ни шёл, наверху или на первом этаже, он видел эти фантастические азулежу, эти чудесные стены из изразцов! В одном месте он узнавал Иисуса Христа, несущего крест, в другом – Ангела Благовещения и Деву Марию, но в большинстве случаев он не мог разобрать, что изображено в этой, казалось бы, бесконечной череде, поскольку одна картина сменяла другую, и конца этому, казалось, не было видно. На этих изразцах было изображено почти бесчисленное количество изображений, словно в этом огромном дворце они собирались рассказать обо всём, что когда-либо происходило в истории человечества от начала до наших дней, обо всём, и он всё это видел, его глаза уже ослепляли, ошеломляли все эти синие святые, сцены, пейзажи и надписи, хотя ему было совершенно ясно, что, хотя они и рассказывали свои истории, каждая из плиток – свою историю, повествуя обо всём, что происходило с начала до наших дней, они были адресованы не ему, они не говорили с ним.

Часами он бродил по залам, лестницам, внутренним дворам, даже наткнулся на часовню, выходившую прямо из дворца, затем еще раз поднялся наверх и снова спустился, осматривая все доступные ему пространства.

И хотя все строение лежало в руинах, здание даже в своем немом запустении давало ощущение, что, несмотря на заброшенность, оно все еще кому-то принадлежит, какому-то далекому миру, может быть, самим небесам или еще более далекому Господу в бесконечной дали, в вечности.

Ему здесь не место.

Он не мог объяснить себе, что он чувствовал.

Он смотрел на все это с холодным, отчетливым отчуждением.

Он отправился на поиски воды.

В каждом внутреннем дворике стоял искусно вырезанный мраморный фонтан, но вода из них не текла уже очень давно. Он попытался найти кухню, но ничего не нашёл. Он обнаружил проход, ведущий к…

подвал, который он обыскал вдоль и поперек в поисках жидкости на дне брошенной бутылки, но безуспешно.

Наконец он вышел в террасные сады, продолжавшие продольную ось здания, и там поел ещё не завядшие плоды гранатовых деревьев, которые птицы не успели до конца расклевать, а потом нашёл и воду. В дальнем конце сада возвышалась каменная стена, и оттуда он снова услышал сладкий звук тихо журчащей воды.

Он напился досыта, сколько мог, а затем лёг под широкими ветвями олеандра. Теперь, увидев здание сзади, под новым углом, он заметил, что разные части дворца были построены на разных уровнях и сходились на открытой возвышенной террасе напротив него. Сон одолел его, и он проснулся только от звона какого-то колокольчика, который его встревожил. Он тут же пришёл в себя, но повода для тревоги не было: это было всего лишь стадо овец, медленно, очень медленно приближавшееся откуда-то снизу, мирно пасущееся, поднимаясь на холм, со стороны Редондо.

Он подождал некоторое время под олеандром, но стадо прошло весь этот путь без пастуха.

Солнце уже не палило, еще минута — и ближайший горный хребет затмит его свет.

Он поднялся на возвышенную террасу. Подойти к ней сбоку оказалось проще простого: задняя часть здания упиралась в скалистый обрыв. Всего несколько шагов – левой ногой здесь, правой там – и он оказался на террасе.

Широкая, просторная и открытая во всех направлениях терраса опиралась на каменные столбы. По всему её периметру шла мощная, почти полуметровой толщины, каменная балюстрада, когда-то облицованная плиткой, и в эту балюстраду с каждой из трёх сторон были врезаны скамьи. Он сел на центральную скамью, удобно расположившись, опираясь на левую руку. Перед ним простирался пейзаж в сторону Редондо.

Ленивый и спокойный пейзаж полностью заполнил панораму, простираясь до самого горизонта.

Мир столь огромных размеров просто не мог бы существовать.

Он услышал щебетание птиц и крик вожака стаи.

Перед ним, внизу, простирались невероятные просторы леса; вокруг царил бесконечный покой, над лесом простиралось огромное небо.

свод, а в ушах щебет птиц и звон колокольчиков — и все становилось тише и спокойнее.

Одна за другой птицы полетели домой в свои гнезда.

Солнце начало садиться.

На земле царил мир, и этот мир был настолько глубоким, что Педро, сидя там и размышляя о нем, вспомнил очередь у карьера, где ему, возможно, следовало бы стоять и сейчас, и это заставило его вспомнить о своей тачке и о том, как, когда ему приходилось наклоняться, чтобы ухватиться за рифленую резиновую накладку ручек, он даже сквозь рабочие перчатки узнавал свою тачку среди тысячи других.

Да, он мог бы это сделать.

Он спустился с террасы, прошел через сады к тропинке, а оттуда спустился к дому № 381 и направился в сторону Эштремоша.

И хотя солнце зашло и наступила темнота, ему всегда оставался свет, чтобы видеть, куда он ступает.

Обратный путь был короче.

GY Ö RGYFEH É R ' SHENRIK

МОЛЬН А Р

В 2002 году, в год его смерти – я уже не помню точной даты, даже месяца, но это было где-то весной, – режиссёр Дьёрдь Фехер позвонил мне из Будапешта и сказал, что у него есть проект, который он таскает с собой в багаже, кинопроект, по сути, это единственное, чем он действительно хотел заниматься в жизни, но это был очень сложный вопрос, и он предпочёл бы обсудить его лично. В последние годы я всё больше и больше к нему привязывался, и как раз в то время эта привязанность достигла пика, поэтому я был готов встретиться с ним в любое время. «Я пока не знаю, когда приеду», – сказал он. «Я дам тебе знать заранее», – а пока я посылаю тебе кассету, – «что-то вроде документального фильма», – чтобы ты имел представление, о чём речь. «Я снимал эти кадры так давно, наверное, где-то в конце шестидесятых, что я даже не уверен, было ли это на самом деле», – добавил он. Сейчас я едва могу вспомнить обстоятельства. В то время я работал оператором на государственном телевидении, нас отправили снимать судебный процесс, но всё обернулось фиаско, весь проект закрыли, и это единственная сохранившаяся копия, по чистой случайности. Но если вы посмотрите, то увидите, что там что-то есть. Возможно, изначально они планировали это для новостной программы, сюжета о суде, смонтированного, конечно, – я уже не помню. И, конечно же, они никогда ни для чего её не использовали, и никто к ней не подходил. Эта кассета – единственная сохранившаяся копия, оригинал был утерян. Так что именно на этом должен быть основан наш фильм.

Я был очень удивлён. Мы вдвоем? Снять фильм? Из всех людей он должен был знать лучше всех, как я не люблю снимать кино.

Более того, всякий раз, когда — перед тем, как он начал сниматься в фильме, или во время съемок и между съемками — я высказывал ему свою неприязнь и ее причины, он всегда отвечал, что верит мне и понимает, что я ненавижу весь этот