процесс, но я должен понимать, что никто не ненавидел его больше, чем он сам.

Он не раз показывал, что питает ко мне дружеские чувства, возможно, потому, что в те времена я считался последним простаком во всей венгерской киноиндустрии. Всякий раз, когда мы разговаривали, когда он смотрел на меня или случайно присутствовал, чтобы послушать мои рассказы до, во время или между съёмками, в его глазах всегда мелькал странный огонёк, проблеск заворожённости, недоверия: как можно быть настолько невежественным в отношении того, где он находится и что он вообще здесь делает, среди киношников? Мы встречались всё чаще, и я чувствовал, что за его сочувствием скрывалось любопытство, желание самому раз и навсегда выяснить, действительно ли я такой недалекий, каким кажусь. Он рассказывал мне о своих любимых писателях и любимых литературных произведениях, но ни разу не обмолвился о работе со мной. Снять со мной фильм? Я был уверен, что он ни за что не захочет воспользоваться моей недальновидностью, не говоря уже о том, что я был убеждён, что он один из тех немногих, кто знает мой секрет: я не имел ни малейшего понятия о кино и кинопроизводстве. Он заверил меня, что и сам не имеет.

Так или иначе, я погрузился в остолбенелое молчание. «Фильм, ты меня слышишь?» — продолжил он. «Только ты и я…» Он произнес эти слова с нажимом. «Мне пришло в голову, что после всех этих лет мы с тобой могли бы что-то сделать вместе». «И что именно ты имел в виду? Какой фильм ты собираешься снять?» — поинтересовался я. «Ну, знаешь… фильм», — ответил он слегка бесстрастным голосом, которым всегда отвечал всякий раз, когда странный вопрос казался ему забавным. «Какой фильм, спрашивает он?! Ну, фильм. Фильм бывает только один — именно это подразумевала бесстрастность его голоса. «В любом случае, почему бы тебе не взглянуть на кассету», — добавил он.

«Посмотри, что ты придумаешь. Я отправлю завтра».

Он попрощался, повесил трубку, и больше я его живым не видел.

После его похорон я встретил нескольких человек, которые были у его могилы.

Мы поняли, что все испытываем глубокую привязанность к покойному. Спустя некоторое время один из этих людей рассказал мне, что незадолго до его смерти Дьюри связался с ним и попросил, словно в качестве последней просьбы, помочь им вместе, вдвоем, снять фильм. Дьюри сказал этому человеку, что пришлёт кассету. И, знаете что, кассета так и не пришла.

Этот человек мне и рассказал. Потом я встретил другого парня, и после нескольких бокалов вина выяснилось, что у каждого из нас есть свои истории о Дьюри. Он жестом подозвал меня поближе и, понизив голос, рассказал, что последним желанием Дьюри было снять совершенно особенный фильм исключительно с ним. «Только ты и я», – сказал он мне, – «Только ты и я», – и это, по его словам, Дьюри ему якобы сказала. Наконец, в моей жизни появился третий такой человек, с той же историей, с той же комичной реальностью, столь типичной для Фехера, и всё закончилось так же: обещанная кассета так и не появилась.

Я воздержался от раскрытия того, что я также был вовлечён в это дело. И уж точно не стал раскрывать тот факт, что я, с другой стороны, действительно получил кассету.

Я отчётливо помню этот случай: вместо того, чтобы оставить кассету в почтовом ящике, почтальон принёс её к двери моей квартиры. Я занёс кассету в дом, вставил в видеомагнитофон, досмотрел до конца, а затем пересмотрел.

Затем я взял ручку и бумагу и написал другу письмо от руки, как обычно. Закончив, я вложил его в конверт, запечатал, наклеил марку и отправил по адресу его матери, поскольку у него никогда не было собственного почтового адреса.

Дорогая Дьюри!

Я вижу, как камера трясётся в твоих руках, а твои глаза прикованы к двери. в зале суда вы ищете подходящий импульс, с которым можно Камера фокусируется на нем в тот момент, когда он входит, хотя я также могу сказать это по тому, как что камера прыгает так, что вы не сможете предсказать, кто именно будет входить следующим, и вот что происходит, ваши руки совершают ошибку, потому что камера прыгает на кого-то, кто входит раньше ожидаемого, и вы следите за ним некоторое время, этот человек не представляет никакого интереса, но рука держа камеру, уже знает, что это не то, что нужно, и быстро покидает его, и камера, и рука, держащая ее, довольно смущенно, это чувствуется, когда камера возвращается ко входу, своего рода признавая, что не знает своего дела — камера не та Для этой работы это слишком ПОВСЕДНЕВНАЯ КАМЕРА — вся эта штука скорее как дьявол, который немного подшутил, чтобы продемонстрировать, что

хотя он здесь не законный директор, в любом случае ОН ТОЖЕ БУДЕТ

НАСТОЯЩЕЕ... затем внезапно сцена становится серьезной, потому что тот, кого мы ждали, пока войдет, он, без сомнения, тот самый, даже не этот Повседневная камера может его ошибиться, камера дрожит в ваших руках, это дрожит, потому что в тот момент, когда человек вошел в зал суда, камера, тоже вошла в реальность, причем в реальность, где необычайно важное Дело, одна из самых ужасных историй в истории, вот-вот раскроется. Не просто история, которая является частью реальности, но которая раскрывает, что эта реальность, в по сути, так оно и есть.

Я наклоняюсь вперед, чтобы посмотреть изображение на VHS-кассете, и первое, что я замечаю, это то, что Что-то не так с тем, как он вытягивает руки вперед. На поверхностный взгляд кажется совершенно естественным, что человек, которого ведут где-то с руками, скованными наручниками спереди, чтобы не споткнуться, как он подходит, вытягивает руки немного вперед и вверх, чтобы видеть где он ступает, и на самом деле это то, что он делает, вытягивая руки вперед и вверх, когда он входит в зал суда без замедляясь у порога, позади него с обеих сторон охранники держат его руки, направляя его. Он пробирался сквозь толпу людей, стоявших рядом дверь, он входит в зал суда, слегка наклонив голову вперед, чтобы увидеть куда он ступает — я уже осознаю в момент его появления, как он держит свои скованные руки перед собой, наклонив голову немного вниз, чтобы видеть, куда он ступает, что он дает нам предварительное уведомление что главное здесь не в том, что наручники на нем — это несправедливость юридический смысл, но что величайшая несправедливость здесь в том, что любой юридический смысл существует в первую очередь, ибо в его случае дело не имеет В юридическом смысле его дело не является юридическим, он не «обвиняемый»,

поскольку он всего лишь человек, попавший в самую примитивную ловушку о котором здесь, сегодня, невозможно вымолвить ни слова, не с кем поговорить; единственный и неповторимый человек — каждое его движение передает это — единственный В этом зале суда человек, который ему равен, это он сам, и под ним его грозная дисциплина, можно почувствовать его ужасную хрупкость, что он в наручниках, что он один, что это возмутительно, что больше никто не носит наручники в этом зале суда, поскольку таким образом все это имеет появление прикованного к цепи животного, которого ведут сюда, я наблюдаю, как он приближается с быстрые шаги, он точно знает, куда идет, знает точнее чем кто-либо другой, куда он должен идти, и почему; прямо за ним находятся

два охранника, его взгляд отрезан, более отрезанного взгляда быть не может Смотри, я вижу его ужасную беззащитность, то, как он садится, как он протягивает руки одному из охранников, чтобы тот снял наручники, я обратите внимание на точные движения, он точно знает, что должен делать охранник, как он поворачивает наручники замком к охраннику, все это делает все чисто, и я не могу не смотреть, как наручники открываются, и так, как сейчас, когда руки свободны — совсем иначе, чем мгновением ранее, когда он все еще был в наручниках! — он садится на стул, и вы можете посмотрите, какой он дисциплинированный, какой он сосредоточенный, он не смотрит по сторонам, а смотрит один раз направо, один раз налево и в конце, когда вы можете услышать кто-то входит на судейскую трибуну лицом к нему, я вижу, как он поднимает взгляд, на самом деле это первый раз, когда я вижу его взгляд, я вижу его глаза, когда он смотрит судья.

Господи, откуда-то я узнаю этот взгляд!

Голос судьи, резкий и жесткий, полный враждебности и безразличия, говорит мне с убийственной уверенностью, что это не суд, ничего не будет решено здесь, это ужасная пародия, с актерами, которые по-своему идеальны для их ролей; он знает — слыша голос судьи, особенно в местах где он перечисляет номера дел, даты, ссылается на стенограммы из бывших слушания, другими словами, вещественные доказательства – что все здесь предопределено с самого начала самый первый, и никто не знает этого лучше, чем сам заключенный, которого отсюда камера в ваших руках никогда не покинет вас, или только на мгновение, как будто твоя неуклюжесть заставила тебя оставаться приклеенным к его лицу, к его взгляд, когда просто НЕВОЗМОЖНО ОТОБРАТЬ ГЛАЗ от что-то, это объясняет странное чувство зрителя, что он един с камера, такая же неуклюжая, такая же завороженная, такая же неспособная поверить своими глазами, понимая, как это могло произойти, что бы это ни было произошло, как и камера, через которую он сейчас это видит; ибо я не могу поверить своим глазам, что здесь сидит этот красивый, умный, хрупкий, исключительно чувствительный человек, погруженный в эту сверхчеловеческую концентрацию, и Я беспомощно смотрю, как это с ним случится! Что это будет? Конечно, я не могу знать этого заранее, и из-за чрезвычайного неуклюжесть рук, держащих камеру, я могу только постепенно и с Трудно начать понимать историю, и пока я пытаюсь шаг за шагом разгадать тайну, поскольку я пытаюсь собрать часть за частью из услышанного фрагменты того, что на самом деле сделал обвиняемый, и что было до этого и что произошло позже, когда все это происходило внутри меня, пока я смотрел

ужасно внутренний взгляд заключенного — ибо я не могу поступить иначе, поскольку ты не давайте мне ничего другого! — Я также должен продолжать думать о том, как такое неуклюжесть возможна, как это возможно, что сейчас аудио, сейчас видео постоянно терпит неудачу, что здесь происходит, как это возможно, что что-то не так? всегда идет не так, одно за другим, и снова и снова, и в раз я возмущен, это просто не может быть правдой! Вы делаете это на цель, именно сейчас, когда я хочу услышать или увидеть то или это, о да, я надо продолжать думать об этом, почему эта неуклюжесть, почему эта постоянная ошибка позади камера, я должен задаться вопросом, кто, черт возьми, управляет этой камерой, кто может возможно, настолько не разбирается в технике, или если он не разбирается, то почему такой ему в руки дали неисправную камеру, а через некоторое время я решил отказаться эта линия мысли, и я вынужден думать, что нет, наоборот, Команда на этих съемках делает все возможное, они честные, порядочные люди, которые делают все, что только можно вообразить в пределах их возможностей, но камера, машина просто постоянно выходит из строя, они совершенно беспомощны, это не вопрос их небрежности, безответственности или их игры с с камерой, а просто то, что нет другой альтернативы, и что Здесь происходит борьба с беспомощностью, здесь происходит необычайное испытание. прогресс, который должен быть задокументирован, иначе мир распадется на части, документально подтверждено, хотя постоянно подвергалось саботажу со стороны имеющегося оборудования, так что это битва между командой и камерой, битва между камеру и мир, я практически могу представить его перед собой, даже Когда я смотрю на лицо заключенного, все вы там, оператор, Человек, который занимается освещением, и режиссер, все пытаются общаться посредством посредством немых жестов, сначала один, потом другой тычет в раздражении в какая-то часть камеры, пытаясь указать другой, что делать, чтобы Чтобы восстановить отсутствующий звук или исчезнувшее видео, я ловлю себя на том, что плачу по крайней мере столько же внимания к этому воображаемому глупому шоу, сколько и к происходящему событию себя, только чтобы иметь каждое такое воображаемое интермеццо одно за другим стерты каким-то новым фактом, который слышится именно тогда, фактом, который позволяет мне понять что-то о произошедших событиях, факт, что медленно, шаг за шагом, знакомит меня с тем, что произошло в прошлом и что происходит сейчас.

Что убийства были совершены.

И что они намерены убить здесь человека.

Эта первая сессия суда на протяжении всего времени имела свой собственный внутренний импульс, а также его внутренний темп, так что я, зритель, пригвожден к Взгляд заключенного постепенно погружается все глубже и глубже в его историю. Он становится все более очевидным, что обвинения, утверждающие, что этот человек совершил убийства абсурдны, что силы, противостоящие подсудимому (этот судья, эти присяжные, двое охранников, все эти люди здесь) – все до одного из них презренные, кровожадные негодяи, чье величайшее преступление не в том, что они довели этого несчастного человека до такого состояния, но тот факт, что ОНИ НЕ

ПОДРАЗУМЕВАЮТ .

И ОНИ НИКОГДА НЕ ПОНИМАЮТ ТА НДХИМ.

Теперь я чувствую себя все более и более беспомощным, словно в поистине душераздирающем отчаянии Я смотрю на лицо заключённого. Мне хочется сказать ему: «Неважно, что ты…» Возможно, вы сделали это, я вас понимаю. Эти люди не могут, но я, сидя Здесь, может. Ваша история не исчезнет бесследно, они не могут так поступить. вас без лишних слов, потому что я сижу здесь и вижу вас и меня сочувствую вам, и в моем сознании я оправдал вас по всем пунктам обвинения, в то же время я даю недвусмысленное уведомление, что все вокруг Вы по праву заслуживаете обвинения.

Я должен как следует подумать, пока твое лицо постоянно перед моими глазами, и пока твоя история постепенно складывается в моем сознании, что это судьба зарезервировано миром для того, кто достаточно чувствителен и «интеллектуален»

(в специальном смысле этого слова), воплощающий в себе сущностную реальность человеческое общество и его собственное неизбежное поражение от него.