Он закрыл глаза, откинулся на кровать и не спал до утра, когда быстро собрал вещи и вышел на стойку регистрации с таким сияющим лицом, что они связались с персоналом на его этаже, чтобы проверить, не взял ли он что-нибудь с собой. Как они могли понять, что сделало его таким счастливым? Как могли понять таксист или люди в аэропорту, если они не знали о существовании такого счастья, точно так же, как он сам не мог скрыть этого счастья, он излучал его, проходя проверку безопасности, он сиял, садясь в самолет, его глаза сверкали, когда он пристегивался ремнем безопасности, точно ребенок, который наконец получил подарок, о котором мечтал, потому что он был действительно счастлив, но он не мог об этом говорить, потому что невозможно было говорить о том, что он узнал в Шанхае. Ему действительно ничего не оставалось, как смотреть в иллюминатор на ослепительно-сияющее голубое небо, храня глубокое молчание, и уже неважно, какой это водопад, уже неважно, видел ли он их. из них, ведь это было все равно, достаточно было услышать этот звук, и он

он мчался со скоростью 900 км в час, на высоте примерно десяти тысяч метров в северно-северо-западном направлении, высоко над облаками — в ослепительно-голубом небе, навстречу надежде, что однажды он умрет.

ONETIMEON 3 8 1

В память о пожилой Амалии Родригес Он уедет отсюда, отправится на юг.

Ветра не было с самого рассвета, и вот он стоит среди других в кружащихся облаках мраморной пыли.

Белый защитный шлем не помогал, и чёрные очки тоже, и платок, повязанный на рот, тоже не помогал, и шапка-ушанка тоже не помогала, и он так и стоял там в белом шлеме, чёрных очках, платке, закрывающем рот, и ждал своей очереди. Впереди всё ещё стояли трое взрослых с тачками, очередь продвигалась медленно, всегда совсем чуть-чуть, по одному маленькому шажку за раз, потом ждал, пока очередь не поднимется, снова шаркал, и в эти моменты он тоже шаркал вперёд, потому что за ним шли ещё четверо или пятеро, все взрослые, так что все они шаркали вперёд в унисон, он в середине, наклоняясь вперёд, толкая тачку, выпрямляясь, ожидая, потом снова то же самое, всегда одно и то же, и пока он ждал, он мог только смотреть, смотреть на машину, работающую впереди. Он смотрел, без единой мысли в голове, как и другие, ибо о чем тут думать, глядя на машину, и на что там смотреть, о чем, впрочем, и думать не приходилось, достаточно было просто находиться в состоянии перманентной оцепенения и усталости, просто не думать, а только смотреть, слепо, как статуя, на машину, работающую в просеиваемой мраморной пыли, на лезвие алмазной пилы, режущее с силой, легкой, как дыхание, и в то же время зверски мощной, одну за другой тонкие плиты мрамора из огромных блоков, поднятых краном и оставленных там в куче. Чуть дальше по вершине скалистого утеса тяжело двигалась большая прокатная машина, и ее алмазный пильный диск усердно работал, если не считать того, что это был гигантский вращающийся торцовочный станок, качающийся вперед и назад на рельсах, — но это было совершенно никому не интересно, ибо кому было бы интересно смотреть, как он прорубает себе путь в скальной стене и как он вырубает следующий блок, который один из кранов переправит куда-нибудь поблизости, чтобы быть распиленным на плиты посреди этого белоснежного ада?

Никому здесь ничего не было интересно, и поэтому им не на что было смотреть, но им все равно нужно было на что-то смотреть, чтобы не сойти с ума в грохоте и пыли, и поэтому они смотрели на машину перед ними, которая резала плиты, как она резала мрамор с скрежещущим, визжащим, мучительным воем сирены, как эта ужасная стальная лента, усеянная алмазами, вращалась и вращалась, и продвигалась сквозь скалу, как нож сквозь масло.

Он проехал тачку ещё немного и снова оказался во главе колонны. Он поправил перчатки на руках, схватил мраморную плиту, слегка покачал её, чтобы найти необходимое равновесие, пока не смог, пошатываясь, вернуться с ней к тачке. Затем, ухватившись за рифлёную резиновую обивку двух ручек тачки, он подкатил её туда, где лежали другие плиты – восемь девятнадцати рядов тонко нарезанного крема «Эштремош», которые он и его товарищи, работая с рассвета, сложили к этому моменту.

Он покинет это место и отправится на юг.

За ручную погрузку платили четыре евро, он занимался этим восемь месяцев без прибавки к зарплате, четыре евро и десять центов, вот и все, под палящим солнцем, в удушливой мраморной пыли, за четыре десять с шести до одиннадцати утра и до четырех до девяти вечера, а пора на перерыв, сказал он себе под нос, пора на перерыв, и хотя он снова занял свое место в очереди и простоял в ней некоторое время, остальные могли заметить только, что он уже не стоял там, оттолкнув тачку в сторону, и была видна, если вообще видна, только его спина, а потом через несколько мгновений его маленькая худенькая фигурка исчезла в дымке карьера.

Он никогда не станет кантейро, даже не мечтай об этом, сказал ему надсмотрщик на шахте. Радуйся, что ты подрос, работаешь плечом к плечу, как другие, и набираешь вес, потому что у таких тощих ребят, как ты, не очень-то хорошие перспективы в карьере.

«Я ухожу», — пронеслось у него в голове.

Он знал, что вернется, потому что знал, что больше нигде в мире для него нет места, но он уйдет сейчас, и что бы ни случилось, он отправится в путь и направится на юг.

Он покинул очередь и направился к выходу из карьера.

Никто не окликнул его, возможно, никто даже не заметил.

Город находился слева.

Ему приходилось держаться подальше от домов, потому что встреча с кем-либо мгновенно всё испортила бы, поэтому он держался подальше от них, и

Быстрыми шагами пройдя по нижней окраине города, он вскоре нашел то, что искал.

Он искал шоссе 381.

Она шла от Эштремоша через лес до Редондо.

Но он не пытался добраться до Редондо.

Он хотел попасть на 381.

Это было асфальтовое шоссе, проложенное в 61-м году и с тех пор неоднократно переделывавшееся в восьмидесятых, так что на дороге не было ни единой трещины, она была гладкой, как зеркало. В детстве они отваживались отходить лишь немного, до реки, и Рибейра-де-Терра стала для них своего рода границей, словно дорожным знаком: до сих пор и ни при каких обстоятельствах не дальше.

Это было асфальтовое шоссе, и теперь, после десяти, оно буквально раскалилось от жары — даже сквозь толстые подошвы ботинок он чувствовал, что было чертовски жарко.

Пыль и грохот были хуже всего. Восемь часов подряд в белой каменной пыли, когда уже через полчаса эта белая мраморная пыль полностью покрывала их – даже глаз нельзя было различить за защитными очками, только грязные круги от постоянного протирания, сквозь которые они едва могли видеть друг друга, и никто больше не удосужился сказать старую шутку: «Что случилось, мельники, вы что, заблудились и попали в каменоломню?»

Никто его не видел, никто не проходил здесь в этот час. Он быстро прошёл мимо перекрёстка Примейру-де-Майу и N4. Он шёл по шоссе 381.

Солнце палило невыносимо. Он бросил защитный шлем, перчатки и платок у ворот карьера, но шапка-ушанка осталась на голове.

Что ему теперь с ним делать?

Шум был таким же невыносимым, как и пыль, от него не было спасения. Гусеничные погрузчики, экскаваторы-ковши, ленточные пилы, огромные грузовики и гигантские краны, эти гигантские краны! Все они, каждый со своим ужасным воем и грохотом, ревом и визгом, приходили и уходили, рубя, поднимая и опуская, чтобы снова поднять и опустить, так что они, те, что с тачками, или, как их называли кантейрос и водители грузовиков,

«пешеходы» не знали ни минуты облегчения.

Гул шоссе, петляющего к испанской границе, был слышен вдали, но мальчик, все еще в шапке и ушанке, мог

Не слышно шума. В любом случае, его мозг всё ещё гудел от ужасного грохота самосвалов, погрузчиков, ленточных пил, бульдозеров и гигантских кранов, этих гигантских кранов! Лёгкие были полны белой мраморной пыли, но он давно отказался от попыток её продать. Когда восемь месяцев назад его наняли, ему ясно дали понять, что против шума и пыли ничего не поделаешь. Когда он остановился в дверях на рассвете того первого дня и оглянулся на мать, она смогла сказать только: «Ничего не поделаешь, Педро».

А делать тебе, Педро, больше нечего, будешь работать в каменоломне, пока не состаришься.

Он прошёл под путепроводом и свернул налево, в поля, чтобы его не увидели с карьера, а затем вернулся на шоссе и продолжил путь по 381. Его путь пролегал мимо фермерских домов, но можно было не беспокоиться, что его увидят. В это время суток ни одна живая душа не оставалась дома, все работали в поле.

Он спрятал колпак под большим камнем, не решаясь просто выбросить его. Если он вернётся, то найдёт его там.

Если он вернется.

Пока что нигде не было видно ни тени, с этим ничего нельзя было поделать, но, по крайней мере, он мог держаться обочины дороги, где жара не так сильно обжигала ступни ног.

С этого момента всё изменилось. Фермерские дома остались позади, и всё больше деревьев бледнело под палящим солнцем. Шум автострады не доносился сюда, но и птичьего пения не было слышно – очевидно, птицы прятались в зарослях, чтобы не сгореть за считанные минуты.

Лес был недалеко отсюда, он видел первые эвкалипты, а дальше все должно было пойти лучше.

Он сделал глубокий глоток воздуха и закашлялся.

Он прибыл к реке.

Практически никто никогда не пользовался трассой 381, вряд ли кто-то из местных жителей, поскольку у жителей Редондо не было причин находиться в Эштремоше, а у жителей Эштремоша не было никаких дел в Редондо, любой транспорт там состоял из нескольких туристов, в основном из тех, кто заблудился в Эворе или по пути в Испанию, кроме них никто, никогда; все знали, что дорога на самом деле лишняя, это знали в Эштремоше, это знали в Редондо, но, конечно, никто не упомянул об этом в 61-м, пока она не была

построили, когда можно было бы сказать, что он не нужен, они сказали, что он нужен , как же он может быть не нужен? и вот он был построен, асфальт – безупречная работа, и с тех пор по нему почти не ездили машины, может быть, по одной в день, и теперь, когда Педро смотрел на солнце, можно было быть уверенным, что ни одна машина не проедет по этой дороге, никто никуда не поедет в эту ужасную жару, так было всегда, на это можно было рассчитывать и сейчас, и он так и сделал, никто не приближался спереди и никто не шел сзади, я один и останусь один, теперь он чувствовал, что дорога начинает подниматься и идти в гору, скоро он доберется до Серра-де-Осса, по крайней мере до предгорий; на самом деле он не имел ни малейшего представления, где начинается Серра-де-Осса, он никогда не забирался так далеко по 381-й дороге и, конечно, никогда не был в Редондо, но он всегда знал об этом лесу, иногда, просыпаясь среди ночи, он слышал его вдалеке, так же, как сейчас, все более отчетливо, хотя птицы молчали, в лесу все еще царила своя собственная тишина, которую можно было услышать, продолжительный немой звук с юга, конечно, это был не совсем звук, а просто подводное течение, весть, вздох, который никогда не прекращается, доносящийся с юга, где-то в том направлении находилась Серра-де-Осса, где-то там, где кончался мир, и теперь он направлялся туда.

Он не ожидал, что с ним что-то случится, как только он поднимется на Серра-де-Осса, нет, вовсе нет, на самом деле Педро был уверен, что с ним никогда ничего не случится, и он не жаждал сюда приехать, он просто знал с самого начала, что однажды придет сюда, что он найдет это место и пройдет по всей длине 381, и вот время для этого пришло, тот самый момент, когда он поднял мраморную плиту с тачки и положил ее на вершину штабеля, именно тогда он подумал, ну что ж, пора поставить тачку на место, поставить ее на место и отправиться в путь по 381.

Поэтому он поставил тачку и вот он здесь, извиваясь и поднимаясь в гору, он идет дальше по палящей жаре, избегая асфальта, чтобы не обжечь ступни, оставаясь на узкой полоске между асфальтом и кустарником, росшим вдоль дороги.

Он не ненавидел добычу, он вообще ничего не ненавидел. У него не было никаких ожиданий, никаких желаний, и он ни на что не надеялся.

Он принимал вещи такими, какие они есть. Ему приходилось мириться с пылью, с шумом, ему приходилось натягивать грубые перчатки, толкать тачку, волочить ноги в шеренге, поднимать и опускать мраморную плиту.

То, что поначалу казалось непреодолимым, – всё это он делал и смотрел на скрежещущее движение лезвия в камне. Всё это он терпел без вопросов и протеста, считая всё это само собой разумеющимся, неизбежным. Ничто не радовало его, и он не чувствовал грусти, всё казалось ему терпимым и, следовательно, нормальным. Когда он закрывал глаза ночью в постели и пытался представить себе мир, мир тоже казался покрытым пылью: всё белое, всё удушающе белое.

Однажды, перед тем как уснуть, он представил себе, что мир такой же, как он сам и другие в каменоломне: это был всего лишь призрак. Он никогда не видел снов.

Тут до него донеслись первые звуки птичьего пения. Он шёл высоко в горах, вероятно, уже довольно давно. На засохших эвкалиптах по обеим сторонам дороги ещё сохранилась листва, поэтому он резко свернул с дороги, нашёл более старое дерево и спрыгнул на землю. Он прислонился спиной к облупившемуся стволу.

Он был весь в поту. Птицы замолчали.

Эштремош Крем – лучший в мире белый мрамор. Хотя в детстве он слышал, как кантейрос говорили, что этот мрамор нужно оценить с первого дня, он никогда не понимал, что они имеют в виду. Когда же его наняли и наступил его первый рабочий день, он был настолько напуган всем, что ему предстояло узнать сразу, и ему приходилось собирать столько сил, чтобы не падать от усталости каждый час, что ему даже в голову не пришло остановиться перед плитой с единственной целью – увидеть своими глазами, что делает этот мрамор самым красивым в мире.

И вообще, он каждую минуту чувствовал на себе взгляд надсмотрщика и не осмелился бы сделать и шагу без его разрешения.