Никто никогда не видел этого вида, ни в одной орнитологической монографии он не упоминался, и учёный по имени Мано осознал масштаб открытия. Но он отказался монополизировать славу и, в традиционной японской манере, предложил эту честь профессору Ямасине, директору орнитологического института в Токио.

настаивая на том, что особая честь описания вида принадлежит профессору.

Нетронутая природа северной части острова, конечно, не исключила коренных жителей, которые жили там на протяжении столетий, так что, учитывая присутствие этой коренной популяции, птица все равно продемонстрировала такое совершенное мастерство в сохранении своего существования невидимым на протяжении бесконечной череды поколений, и что ж, этот факт, понятно, вызвал значительный интерес во всем мире.

Профессор Ямасина, основываясь на наблюдениях Мано, определил, что новый вид принадлежит к семейству пастушковых (Rallidae), и, поскольку из-за длинного клюва его нельзя было отнести к короткоклювым погонышам, он выделил в этой классификации отдельную ветвь и назвал его окинавским пастушком ( Yanbaru-kuina по-японски). Неудивительно, что в первом же предложении, описывая поведение птицы, профессор Ямасина отметил, что окинавский пастушок ведёт весьма скрытный образ жизни.

Теперь оставалось только объяснить, как могло случиться, что этот скрытный способ существования имел столь оглушительный успех.

Наблюдения пришли к выводу, что мы столкнулись с прискорбно малой популяцией, и именно это, а также крайне ограниченный ареал вида, отчасти объясняют успешность этого невидимого способа выживания.

Одна из теорий заключалась в том, что птицы обитали в местности, где мелкие хищники должны были быть относительно немногочисленны или вообще отсутствовать, и они учли тот факт, что люди не представляли опасности — каким-то чудом аборигенное население воздержалось от охоты на них, птицам удалось остаться вне поля зрения, поэтому их пути никогда не пересекались.

Эти наблюдения, если можно так выразиться, в отношении столь робкого существа были тщательными и всесторонними, хотя и оставляли место для нескольких разумных догадок, которые ни на йоту не приближали к разгадке тайны.

Последующие расследования выявили возможное значение факта отсутствия способности окинавского пастушка летать.

Видите ли, недавно открытый вид обитал на земле и не был способен летать.

Феномен нелетания известен в орнитофауне как континентальных массивов суши, так и океанических островов, но в последнем случае объяснение ещё более очевидно. Оно более очевидно, но приводит к

ловушка, которая, как оказывается, отдаляет решение поставленного вопроса в бесконечность.

Учитывая, что для островных птиц серьёзной опасностью является быть унесенным штормом, некоторые виды пытались защититься от неё, просто воздерживаясь от полёта. Защитный рефлекс не летать стал наследственным, и, особенно у крупных птиц, изначально плохо летавших, за относительно короткие сроки это привело к полной потере способности летать. Это, в свою очередь, потребовало скрытного образа жизни, поскольку наземные обитатели полностью зависят от хищников. Именно это и произошло с нашим пастушком: потеря способности летать привела к крайней робости, заключили учёные. Но, учитывая, что в мире птиц есть несколько подобных случаев, следует отметить, что ни один из них не был столь успешным, как наш пастушок.

Профессор и его соавтор не скрывали своего безграничного восхищения окинавским пастушком, этим великим мастером уединения, из-за его совершенного защитного механизма.

Я тоже отдаю дань уважения этой птице, поэтому и рассказала эту историю, но в то же время чувствую себя в ловушке.

Видите ли, моя точка зрения отличается от точки зрения профессора Ямасины и его коллег-исследователей. В моём представлении окинавский пастушок — это просто птица, которая не умеет летать.

В

Ну вот и все мои новости, и больше ничего я на данный момент придумать не могу.

Я сдержал свои обещания и сказал все, что намеревался сказать.

Будут ли у меня те же охранники по пути вниз?

Это да?

В таком случае, господа, я готов.

Лекция окончена.

Давайте отправимся в путь.

СТО ЛЮДЕЙВСЕХДО ЛД

Потребовалось две с половиной тысячи лет, в общем и целом двадцать пять сотен, то есть примерно сто поколений, чтобы этот факт стал очевидным и опознаваемым с неоспоримой точностью, именно столько времени потребовалось, чтобы дойти до этого момента, до наших дней, но можно также сказать, что примерно двух с половиной тысяч лет хватило, чтобы учение рассыпалось, зачахло, чтобы его послание стало тусклым и извращенным, чтобы полный и непоправимый распад его первоначального смысла через бесконечную цепь неверных толкований и непониманий потребовался сто поколений, можно также сказать, что все это потребовалось сто человек, включая первого, который понял это и завещал это традиции, и последнего из ста, который окончательно отказался от непревзойденной области знания, относящегося к факту, то есть того, кто — с другой точки зрения — оказался способным построить постижимый человеком мир, основанный на искажении этого непостижимо глубокого знания, поскольку не только невозможно было восстановить изначальное учение, но больше неинтересно знать, что было утрачено, потому что это то, что произошло, сто людей, сто поколений, две с половиной тысячи лет, и мы забыли, что самый оригинальный философ мира задумал и провозгласил между 450 и 380, или между 563 и 483 годами до нашей эры, в окрестностях Оленьего парка Исипатхана и Кушинагара, потребовалось всего сто человек, так что у нас в начале двадцать первого века больше нет даже самого смутного представления о том, что факт одновременно создает и разрушает себя, что слова и идеи не могут ничего сказать о мире — об огромном космосе, содержащем так называемые самоочевидные факты — кроме постулирования ничто; совершенного и сверкающего ничто, в то время как, с другой стороны, к тому времени, как то, как устроен мир, было зафиксировано письменно, это окончательно и навсегда выпало из нашей памяти, выпало окончательно и безвозвратно, хотя не из-за недостатка фактов или реальности, а потому, что для того, чтобы обрести примитивное духовное состояние, избрать самый очевидный путь, чтобы получить контроль над постижимым человеком миром и тем самым установить

безопасность бытия в царстве природы, это забвение казалось неизбежным, ничего другого не требовалось, единственным необходимым требованием было это отречение в тесном проходе к просторной и медленно рассеивающейся цепи мысли, так что, отбросив наше осознание необычайно сложной вселенной, мы могли бы теперь проводить наши жизни среди бесплодно бьющихся волн все более ясной, простодушной, грубой логики, таким образом давая начало рефлексивному человеческому существованию, это через жалкое непонимание механизма причинности, к завораживающе грубому руководящему принципу, основанному на коррелятивной системе факт-реакция-факт, или, скорее, симптом-реакция-факт, который сам по себе не препятствует, фактически, он гарантирует, что действию закона ничто не препятствует, и меньше всего это существо, предназначенное для так многого, хотя и не для всего, которое упорствует в иллюзии, что оно наконец-то обрел разум в обмен на средство видения глубочайшей взаимосвязи вещей, который он отбросил как дефектный, хотя самым загадочным образом он все еще сохраняет свое тайное функционирование; таким образом, самолишенный командной силы истинного интеллекта, униженный этой нанесенной себе раной, барахтающийся в высокомерии знания, которое никогда не было знанием, если только это не знание глупца, настаивающего на том, чтобы его привели обратно к факту неприкосновенности его роли, то есть его присутствия, т. е. его существования, и внутри этой непостижимой тайны стать тем, чем он в любом случае должен стать внутри одновременно существующего и растворяющегося контекста триллионов косвенных фактов.

Всего две с половиной тысячи лет, и не осталось ни одного человека, который бы полностью осознавал, что второй из ста слышал когда-то в Оленьем парке и в Кушинагаре, каждое звено в изначальной цепочке мыслей превратилось в самую вопиющую ошибку, каждый пункт в текстах ошибочен, каждый пункт в комментариях ошибочен, как и каждый пункт в исправлениях и изменениях, уточнениях и пересмотрах, ничего, кроме ошибок, ошибок на ошибках, так что только одно спасает нас от безумия цинизма, только одно порождает уверенность, более слабую, чем самый слабый ветерок, а именно, что в каждом созданном и существующем явлении можно почувствовать, что изначальное учение действительно существовало когда-то, и что мир, космос, вселенная, другими словами что-то и всё — каким-то образом, то есть, непередаваемым образом все еще существует — возможно ли почувствовать это хотя бы на краткий миг, независимо от того, что именно есть мир, космос,

и вселенная; в нас явно неискоренимо заложено чувство, что повсюду и всегда факты существуют во всей своей непостижимости и неуловимости, более того, триллионы и триллионы фактов существуют высвобожденными в тишине времени, потому что среди беспрестанных молний сомнения это чувство действительно неистребимо, что, например, там, где сейчас весна, распускаются весенние почки и то, что должно зеленеть, зеленеет — мы чувствуем это на краткий миг, независимо от того, что именно такое бутон, зеленый цвет и весна; вот мы стоим теперь, совершенно заброшенные, потеряв того, кто мог просветить, — потому что он когда-то давно понял, — и нас швырнули вниз, чтобы быть здесь, без того единственного, просто быть, как весна и бутоны и все это зеленеет, здесь в глубочайшем непонимании того, что значит, что это непременно должна быть весна, с почками и всем, что вот-вот зазеленеет, что, следовательно, должен быть прямой опыт, т. е. повод для прямой конфронтации и опыта, или, точнее: это все, для чего есть повод — стоять там весной, где весна, и наблюдать, как бутоны и все зеленеет, стоять и стоять там, когда наступает весна, стоять и наблюдать это среди самой катастрофической непосредственности, предоставленные самим себе, лелея мрачное подозрение, что когда-нибудь мы все-таки должны увидеть, как это возможно, что одновременно со всеми этими существованиями, со всеми этими триллионами и триллионами фактов, вообще ничего не существует.

Может быть, на самом деле их было сто человек, именно столько потребовалось, и нет надежды, что будет сто один, потому что жизнь, основанная на непонимании, неверном толковании и ошибочных идеях, должна закончиться так же, как должна закончиться весна, как должно закончиться распускание почек и зеленение, и все будет так же непостижимо, как было с начала незапамятных времен, без какой-либо помощи на этом пути, и даже этот конец не несет просветления, поскольку тот, кто мог бы его дать, уже дал его когда-то давно, только никто не понял того, что он провозгласил: прочь рассуждение и прочь смысл, прочь жажду желания и страдания; не было никого, кто по-настоящему понял и принял это, несомненно, именно это и следовало сделать тогда, после 380

или 438, принять то, что можно было бы понять из слов, сказанных аскетическим князем философов, и найти форму, какую-то совершенно новую форму, чтобы воплотить это душераздирающее состояние соприкосновения, и не передавать его так называемому пониманию, не бросать его для так называемого толкования, не оставлять его на произвол судьбы

милость ума, который не мог не уничтожить его немедленно, оставив его себе или передав в область религии, не имеет значения, какой путь избрал ум, чтобы покончить с княжеским посланием, это была слепота средь бела дня, ум, вырывающий послание у адресата, так что теперь где-то предположительно у нас есть послание, в то время как есть эта горестная, неизлечимая слепота, и после этих ста не появилось никого, кто бы хотя бы признал, что то, что относится к другому, никогда не может на самом деле коснуться этого другого, так что теперь остались только слова, на следующие две с половиной тысячи лет, человеческие слова, которые никогда не будут —

точно так же, как они никогда и не были ни на что годны, потому что они не только не расшифровали того, что было и все еще вписано в непосредственную священность триллионов и триллионов фактов, не только увели нас от того места, куда им следовало бы направить, но они даже не годятся и никогда не будут годиться для того, чтобы по-настоящему утешить нас в утрате, из-за отсутствия пути назад к единому, и не могут даже предупредить нас: мы должны очень внимательно слушать то, что говорится, если это вообще говорится, потому что это говорится один и только один раз.

0

Память — это искусство забывать.

Он не имеет дела с реальностью, реальность — не то, что его занимает, он не имеет никакого существенного отношения к той невыразимой, бесконечной сложности, которая есть сама реальность, таким же образом и в той же степени, в какой мы сами не способны достичь точки, где мы можем уловить хотя бы проблеск этой неописуемой, бесконечной сложности (ибо реальность и проблеск ее — одно и то же); поэтому вспоминающий преодолевает то же расстояние до прошлого, которое должно быть вызвано, как и то, которое он преодолевал, когда это прошлое было настоящим, тем самым обнаруживая, что связи с реальностью никогда не было, и эта связь никогда не была желанной, поскольку независимо от ужаса или красоты, которые вызывает воспоминание, вспоминающий всегда работает, исходя из суть образа, который вот-вот вызовется, сущность, которая не имеет реальности и даже не исходит из ошибки, ибо он не может вспомнить реальность не потому, что совершает ошибку, а потому, что обращается со сложным самым вольным и произвольным образом, бесконечно упрощая бесконечно сложное, чтобы прийти к чему-то, относительно чего у него есть определенная дистанция, и именно так память сладка, именно так память ослепительна, и именно так память становится душераздирающей и чарующей, ибо вот вы стоите здесь, посреди бесконечной и непостижимой сложности, вы стоите здесь совершенно ошеломленный, беспомощный, ничего не понимающий и потерянный, держа в руке бесконечную простоту воспоминания — плюс, конечно, опустошительная нежность меланхолии, ибо вы чувствуете, держа это воспоминание, что его реальность находится где-то в бессердечной, трезвой, ледяной дали.