Упомянутые выше вопросы действительно возникли, и вот они, и я прошу вас обратить на них внимание. Я бы потребовал:

1. Все документы и предметы, сохранившиеся с моего детства.

2. Двести двадцать тысяч метров пряжи.

3. Револьвер.

Что касается первого, то достаточно сказать, что здесь я имею в виду дневники, табели успеваемости, аттестаты, фотографии, школьные тетради, сборники рассказов, раскраски, рисунки, куклы, игрушки, коллекции салфеток, почтовые марки, значки и спичечные коробки, словом, всё, что специальный отряд, посланный вами, сможет извлечь из этого лабиринта моего детства. (Если он найдёт дом, в котором я родился, он должен непременно обыскать чердак, вход на который — возможно, у вас этого нет в моём досье — находится сзади, сбоку от дома дяди Фери...) Что касается второго требования, то достаточно будет сказать, что для моих целей пряжа может быть в клубке или в мотке, мне всё равно, главное, чтобы она была цельным куском, то есть мне нужен один отрезок пряжи длиной двести двадцать тысяч метров.

Что касается третьего пункта, то, думаю, комментарии излишни, поскольку выдача разрешений на оружие самообороны расширена и распространяется на учащихся средних школ.

На этом всё, и я надеюсь, вы отправите этого коммандос при первой же возможности, так же как, надеюсь, вы не станете спрашивать о моих причинах; мне всё равно, можете считать это моей последней просьбой, в конце концов, мне всё равно, как вы её воспринимаете, поскольку мы имеем дело с совершенно личным вопросом: зачем мне всё это нужно, как оно связано друг с другом и почему именно эти три. В любом случае, упоминание этих документов и предметов моего детства приходится как нельзя кстати и для вас, господа, поскольку именно это сейчас и последует: упоминание этих вещей, ибо мы достигли конца нашего отступления, где я могу раскрыть вам всё, что мог рассказать об имуществе как краеугольном камне, опоре, фундаменте, глубочайшей сути нашего мира, или, вернее, нашего прежнего мира; всё это к настоящему моменту может относиться лишь к абсолютной утрате всего имущества, хотя корни уходят в моё детство, откуда берут начало все эти запрошенные документы и предметы. Это то самое детство – с куклами, табелями успеваемости и коллекцией спичечных коробков – которое относится к истории, которая вас волнует, господа. Видите ли, история, которая последует дальше, и которую вы…

Очевидно, я с нетерпением ждала продолжения после всех этих, казалось бы, второстепенных и тривиальных историй и анализов, которые начались ещё в детстве, и отправной точкой стала любовь к вещам. Что касается финала, то его можно кратко описать как абсолютное отвращение, которое вызывает имущество. Конечно, вас интригует то, что могло произойти между началом и концом этой истории. Что ж, должен сказать, что всё гораздо проще, чем вы думаете, и его можно кратко изложить.

Сначала у меня была только одна кукла, и я ее очень любила.

Потом мне подарили плюшевого мишку и льва, оба из искусственного плюша, и я их тоже очень любил. После этого мне подарили деревянный замок с оловянными солдатиками, а потом пришла школа, и мне подарили футбольный мяч, рюкзак, синий спортивный костюм, и любовь постепенно переросла в симпатию, я был рад всем этим вещам – футбольным мячам, рюкзакам, спортивным костюмам. А запас моих вещей рос и рос, и по мере того, как он рос, моя радость превращалась в жажду обладать ещё большим количеством этих вещей или, по крайней мере, чтобы эти вещи, которыми я владел, навсегда оставались моими в самом строгом, неоспоримом смысле, и чтобы этот запас продолжал расти и расти.

И вот эта сокровищница росла и росла, как и я. Потом я вырос и стал мужчиной со всем, что обычно: женой, ребёнком, домом, машиной, телевизором — всё это, конечно же, на самом деле сводилось к жажде и желанию, чтобы всё, чем я владею, оставалось моим.

Но настал день, конечно, уже во взрослой жизни, когда я остановился в таверне и задержался, как это обычно делают мужья по дороге домой после покупок. Когда же пришло время прощаться, и кто-то спросил, кому принадлежит эта полная сумка, я, будучи немного пьяным, промолчал, хотя она и принадлежала мне, но никто этого не знал, слова просто отказывались идти на язык, поэтому я промолчал и позволил недоумению по поводу отсутствующего владельца превратиться в перепалку между моими собутыльниками, закончившуюся дележом содержимого полной сумки, где каждый взял домой то, что ему хотелось, учитывая, что какой-то незнакомый пьяница явно не уследил за своими вещами. (Кажется, я припомнил, что мне удалось взять домой помидор.) Позже я не смог придумать серьёзной причины для молчания, но тот день оказался судьбоносным: с тех пор, словно в меня вселился дьявол, я всё чаще и чаще делал подобные вещи, я, казалось, выработал привычку отстраняться от

мои вещи, отрицание того, что вещи мои, и это отчуждение и отрицание, хотя и началось с осязаемых вещей – настоящих объектов собственности – не остановилось на этом, а начало метастазировать на вещи, которые не были настоящими объектами собственности, и распространилось, скажем, от сумки с товарами до головы, полной идей, от помидоров до мыслей и, наконец, до самого языка. Например, мне становилось всё труднее сказать: «Иди сюда, моя дорогая!» или «Пожалуйста, передай мне мою шляпу!», и у меня начались проблемы даже с такими безобидными выражениями, как «О боже!» или «Твоя мать…»

...», то есть у меня просто начались проблемы с любыми притяжательными местоимениями — прилагательными, местоимениями, суффиксами, — особенно когда речь шла о первом лице единственного числа, хотя, конечно, у меня были все основания продолжать их использовать, ведь в конце концов у меня была моя любовь, моя шляпа, мой бог, моя мать.

Может быть, мне едва ли нужно говорить, что в конце концов вместе с этим переходом, хотя и не связанным с ним, я потерял всё: моего бога, мою мать, мою любовь и, в конце концов, даже мою шляпу; но ни на секунду не думайте, что это объясняет пагубный кризис притяжательных прилагательных и местоимений, нет, вовсе нет, это вообще ничего не объясняет; прошли годы этой сокрушительной двуличности, а я не нашёл выхода. Двуличностью я это называю, но я мог бы сказать, что это была полная анархия, потому что даже когда я изо всех сил пытался сказать «нет» вещам, в то же время я говорил им «да». Возьмём, к примеру, улицу, где, видите ли, я заметил странный факт, а именно, что люди ходили не прямо перед собой, как обычно, а боком, все без исключения, кривясь, искоса поглядывая на витрины; то есть, осознавая и отрешаясь от того, что живу среди людей, явно неспособных противиться гипнотическому влечению к приобретению, я в то же время время от времени не мог удержаться от того, чтобы не бросить взгляд на эти витрины. А порой, борясь с тошнотой, я даже заходил в какой-нибудь магазин, чтобы купить, скажем, новую шляпу, чтобы покрыть голову.

Я могу охарактеризовать свое положение только как самую ужасающую анархию, раздираемую притяжательными местоимениями и тошнотой, реальным имуществом и реальным отвращением, лживыми или, по крайней мере, нечистыми основами моей жизни, при этом я не имел ни малейшего представления о том, что разрывало меня на части, что так окончательно сбивало меня с толку, когда мне приходилось употреблять первое лицо единственного числа по отношению к миру.

Вы уже знаете, что положило конец этой анархии для меня.

Да, господа, это была та самая телеграмма на почте в тот осенний день.

Я не могу сказать, что мне сразу все стало ясно; сначала только одно слово «бесполезно» пронзило мое сердце, а потом

«адресат неизвестен». И вот я, с пронзенным сердцем, иду домой, блуждая и, если позволите мне так выразиться, колеблясь между смертельно сладкой меланхолией и необходимостью немедленного бунта.

Я уже не помню, как долго это продолжалось, возможно, дни, а может быть, и недели, пока однажды утром я не сидел у окна, глядя на безрадостный свет, и на улице, под кухонным окном, стая воробьев взлетела с сухих веток неподстриженной живой изгороди и почти сразу же спикировала обратно.

Это было так, как будто завесу сорвали, а затем опустили, настолько быстрым был этот взрыв вверх и падение вниз, и хотя тут не могло быть непосредственной связи, я до сих пор верю, что какая-то связь должна была существовать между стремительным порывом стаи воробьев и моим просветлением, ибо это было похоже на просветление, так же, как и в тот предыдущий день тошноты (я вспоминаю того суккуба), я проснулся и осознал, что ничем не обладаю и никогда не буду владеть, и я не единственный такой, и я представлял, как мои глаза обнимают весь этот мир, погрязший в жажде обладания, — все мы были и будем такими вечно.

К настоящему времени вы, возможно, уже привыкли к тому, что, кроме повторения доказательств, от меня ничего особенного ожидать нельзя, так что не удивляйтесь, услышав во второй раз, хотя и из более глубинной глубины, что «я ничем не обладаю» и что «ты тоже ничем не обладаешь». И всё же я хотел бы убедиться, что вы понимаете, что я имею в виду.

Вы, господа, прекрасно знаете, что когда-то существовал мир, где – совершенно независимо от определения его содержания – можно было ясно, пусть даже и в ограниченном смысле, определить значение вещей, и это значение устанавливалось лишь до тех пор, пока царил мир как в человеческих, так и в природных отношениях. Глядя на эти сухие ветки перед кухонным окном, я вдруг понял; то есть, стая воробьев, взлетая и опускаясь обратно, отбросила завесу с того факта, что этот мир, существование которого, кстати, многие охарактеризовали бы как условное, закончился, условия мира больше не достигаются ни в человеческих, ни в природных отношениях.

отношения, потому что теперь в этих отношениях преобладало состояние войны, короче говоря, произошел решительный поворот, вероятность которого и наше движение к которому мы, конечно, осознавали все это время (мы даже говорили друг другу, моргая, что нет никакой возможности это сдержать, все неудержимо несется к краю пропасти и т. д. и т. п.)

— за исключением того, что мы не осознавали, что изменение уже произошло.

Точно так же, как в поездке на поезде, выйдя из леса или пологих холмов, мы внезапно оказываемся посреди мрачной пустыни, именно так это и произошло, из мира в войну, с той лишь разницей, что в данном случае было гораздо труднее, если не невозможно, провести границу, где заканчивается одно и начинается другое, потому что никакая граница не разделяет эти два понятия, вместо этого одно порождает другое, каким-то образом вклинивается в другое, поэтому — в отличие от настоящей поездки на поезде — в ситуации война/мир все происходит почти незаметно, в один момент мы выглядываем в окно — и там по-прежнему лес и пологие склоны холмов, затем мы смотрим снова — и это пустыня.

Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Когда я говорю о состоянии войны, я не имею в виду... Я не знаю... скажем, стрельбу на улицах или что-то в этом роде... Нет, это не выстрелы на улице и не страх, что по нам могут стрелять. Конечно, это может произойти в любой момент, но это не то, что делает войну, совсем нет. Это не уличная охота и тому подобное. Но когда...

... как бы это сказать... время идет, мир продолжает свой путь и по пути приходит к дорожному знаку, и этот дорожный знак никуда не указывает, дорога заканчивается здесь, движение дальше продолжаться не может, все как будто сходится здесь, и затем... по какой-то причине — и мы можем назвать это единственной истинной и необъяснимой тайной — из бутылки вырывается демон.

Этот зловреднейший демон не то же самое, что ангел смерти, ибо он не дух мира, а демон войны, восторга от того, что всё сущее может быть разрушено. Это – восторг самый сильный, высший, непревзойдённый, и ничто и никто не избегнут его власти.

Всему можно сказать «нет», кроме этого, потому что оно незаметно проникает всюду, потому что оно — начало и конец всякого настоящего высказывания, неподражаемый экстаз власти над вещами, где глубины господства совершенно безграничны.

Этот демон движим необъяснимой ненавистью, и он заставляет нас уничтожать себя. И как только он вырывается на свободу, защитный периметр вокруг нас, империя вещей вне нас, всё, чем мы властвуем, с высоты...

от коллекции спичечных коробков до королевства, все, что принадлежит нам, вдруг теряет свой смысл и распадается на части.

Я сидел у кухонного окна, и стая воробьев заставила меня кое-что понять.

На самом деле... У нас ничего нет.

IV

Уважаемые господа!

Прежде чем я поклонюсь в последний раз, позвольте мне поделиться с вами новостью, возможно, вы ее еще не слышали.

В 1981 году на Окинаве, одном из южных островов Японии, известном прежде всего американской военной базой и входящем в Восточно-Азиатский фаунистический регион, после ликвидации американской базы и возвращения японцев местные власти решили построить дорогу. До этого не существовало дороги, соединяющей южную часть Окинавы, где благодаря американской базе существовала относительно обширная цивилизация, с северной частью острова, полностью сохранившейся в первозданном виде. Строительство дороги должно было установить связь между южной и северной частями острова, между цивилизацией и природой.

Работа началась, и бульдозеры, экскаваторы и рабочие бригады прибыли в субтропические джунгли, доселе нетронутые человеком. И вот в один прекрасный день, а именно 4 июля 1981 года, в этом царстве нетронутой природы рабочие со своими бульдозерами наехали на красивую птицу. Эта птица была длиной около тридцати сантиметров, с оливково-коричневой спиной, с чёрно-белыми полосами на груди и брюхе, с длинным клювом и лапами ярко-кораллового цвета. Сами рабочие сочли её красивой, и благодаря этому туша попала в руки учёного, изучавшего фауну острова вслед за дорожными строителями и американскими войсками, и этот учёный с изумлением взглянул на тушу.

Птица принадлежала к неизвестному виду.