Несмотря на схожесть симптоматики Долгой и Великой депрессий, в контексте модели они различаются концептуально. Первая была дефляционным срывом долга 2-го уровня (коммерческие обязательства, «чрезмерное жизнелюбие»), разрешалась она в каждом национальном контуре отдельно. Вторую вызвал дисбаланс долгов 1-го уровня (межгосударственный кредит), поэтому выход из ситуации требовал пересмотра системы международных отношений.

Межгосударственный аспект дефляционной петли Фишера был новым вызовом для модели, требовал отработки ранее выработанной моторики на принципиально ином уровне, затрагивал качественно иные механизмы общественной структуры человечества в логике взаимодействия разных макросистем (разные способы преодоления энтропии). Для данного исследования Great Depression интересна прежде всего именно этим аспектом.

В случае с Великой депрессией (впрочем, как и с Долгой) называют множество причин, вызвавших глобальный кризис. Здесь и отказ от золотого стандарта Британии, и послевоенный кризис сельскохозяйственного перепроизводства в США, и попытка Германии в обход Версальских соглашений заключить таможенный союз с Австрией (скрытый аншлюс, Mitteleuropa), и отказ Франции поддержать американский мораторий по выплате военных долгов и репараций.

Лес не всегда виден за деревьями, за множеством предполагаемых причин Великой депрессии теряется суть. Суть в том, что все эти причины являются прямым следствием плана Дауэса. Если быть точнее, следствием попытки США выстроить корпоративный формат регулирования международных отношений («мир без победителей») в отсутствие общего (единого) юридического контура (он же контур безопасности). Попытки заменить бухгалтерией сложный комплекс общественных связей в условиях правового разнобоя кредитных отношений (субъектность Nation State в оценке своего будущего).

Когда Госдепартамент США настоял на привлечении займов для Германии под план Дауэса, Морган потребовал установить приоритет требований своих держателей облигаций над претензиями правительства Франции. Смысл требований был в предоставлении гарантий на случай объявления Германией дефолта по репарациям. Гарантий, что Париж вновь не двинет свои войска в Рур, чтобы поддержать свою платежеспособность. Внешняя и внутренняя политика Франции будет поставлена в зависимость от американских коммерческих интересов.

Накануне подписания плана Дауэса Хьюз объяснял немецкому послу в Вашингтоне Отто Видфельту, что на государственном уровне США не могут взять на себя ответственность ни за один заем для Германии, потому что «это приведет к борьбе законодательной и исполнительной власти за контроль над внешней политикой Америки, но… Но правительство США может содействовать согласованию позиций европейских стран и поощрять мобилизацию частного (американского. – Л. К.) капитала»[497].

Чуть позже Хьюз скажет уже американскому послу в Британии Франку Келлогу, что в случае, если правительство Франции потребует дать ей право наложения военных санкций на Германию, «вы можете сказать, что у вас нет полномочий говорить от имени правительства, но исходя из того, что вы знаете о взглядах американских инвесторов, получение кредитов для вас в США будет невозможным»[498].

План Дауэса расколол коалицию Антанты и Уолл-стрит по соглашению о едином регламенте военных закупок, посредником в которой выступала Англия. Заключенная в 1915 году сделка была пересмотрена. Государственный долг Англии и Франции (1-й уровень), в соответствии с планом Дауэса, будет конвертироваться в американский коммерческий долг (2-й уровень) и инвестироваться в промышленность Германии.

К началу Великой депрессии сумма выплаченных Америке военных долгов Антанты (2 млрд долл.) почти полностью соответствовала общей сумме кредитов, которые США выдали Германии после войны, и это было отнюдь не совпадением[499]. Средства двигались по замкнутому кругу (игра с нулевой суммой), а эффекты промышленного роста Германии фиксировались в долговом пространстве США (американский проект «общего» будущего).

Конструкция требовала прямого политического (юридического и силового) контроля за должником, но кредитора она тоже ставила в жесткую зависимость. Как ранее в одном из разговоров заметил Штреземан: «Нам надо набрать столько долгов, чтобы кредитор понимал, что крах заемщика создаст опасность для его собственного существования»[500]. В случае с планом Дауэса речь шла о новом мировом порядке с доминирующей ролью в нем США (primo).

К 1929 году стало понятно, что Германия не сможет выполнить предусмотренное планом Дауэса увеличение размеров выплаты репараций. Подобный сценарий вел к необходимости увеличения частного долга Германии перед Уолл-стрит и росту стоимости его обслуживания. Депрессия наступала неумолимо, на Уолл-стрит уже произошел обвал, который многие считают предвестником Великой депрессии, ее фактическим началом.

За два дня (28–29 октября 1929 года) индекс фондовой биржи Нью-Йорка потеряет 68,9 пункта, или 23,05 %. В абсолютном выражении двухдневные потери составили рекордные 16 млрд долл.[501], а к середине ноября они достигли 26 млрд (412 млрд долл. в эквиваленте 2021 года), превысив военные затраты[502].

Чтобы остановить раскручивающуюся спираль дефляции, США вынуждены были инициировать новые переговоры по военным долгам и репарациям, результатом которых стал подписанный в январе 1930 года план Юнга.

«Деполитизация системы выплат» (официально озвученная США цель нового плана. – Л. К.) означала еще большее увеличение долговой нагрузки стран Антанты и облегчение кредитных условий Германии. По плану Юнга Франция могла рассчитывать на 40 % изначально утвержденной суммы репараций, а Англия – на 22 %. В 1919 году соотношение суммы репараций по отношению к сумме американских долгов Антанты составляло 3:1, после принятия плана Юнга оно практически сравнялось (игра с нулевой суммой).

Откровенно прогерманский характер плана Юнга и послевоенной политики США станет еще более очевидным, когда Герберт Гувер предложит ввести мораторий на выплату военных долгов и репараций, чтобы остановить надвигающийся кризис неплатежей (таблица 17).

Таблица 17. Мораторий Гувера и «политические долги», июнь 1931 года (в тыс. ф. стер.)[503]

Из представленной таблицы хорошо видно, что самые высокие потери от моратория должна была нести Америка, но немецкий профицит с лихвой перекрывал их. В Европе предложенный Гувером мораторий воспринимался именно так, как прогерманский, что и станет причиной отказа от него Франции.

Иллюстрация 42. Джозефина Бейкер танцует чарльстон в Фоли-Бержер, Париж, 1926 год

У Долгой и Великой депрессий была одна общая причина – «чрезмерное жизнелюбие», разгон обещаний кредиторов 2-го уровня (ООО) на волне военной победы («тестирование новых возможностей роста»). У Долгой депрессии был «позолоченный век», у Великой – «ревущие 20-е». Взрывной рост потребления и закредитованности общества. На волне фиктивного изобилия шло закономерное (внешне обусловленное) падение уровня социальной ответственности элит (показная, помпезная роскошь) и общей нравственности (брызги шампанского, желтый «Бьюик», бутлегерство, мафия, проституция, легализация гомосексуализма, третий пол…).

«Ревущие 20-е» не были исключительно американским явлением («Однажды в Америке»). Через «общее» пространство долга менялось общемировое соотношение затрат и прибылей. Менялась несущая конструкция («хлеба и зрелищ») любой социальной макросистемы, обеспечивающая ее устойчивость (гомогенность, общественный консенсус). Менялась структура цен «общей» социальной стабильности, шел подъем индустрии развлечений (джаз, чарльстон, кино, радио, спорт, реклама, экспрессионизм, сюрреализм, массовый маркетинг).

Во Франции это были années folles («сумасшедшие годы»), в Германии – golden twenties («золотые 20-е»). Шампанское лилось рекой в Лондоне, Париже, Берлине, Сиднее, Буэнос-Айресе, Мехико. На фоне чудовищной разрухи и голода в провинции в столицах кипело «жизнелюбие». Город как ржавчина пожирал деревню, рынок (спрос и предложение) – традицию (христианство и милосердие).

Золотой стандарт, введенный Генуей с целью избежать роста внешнего долга стран Антанты из-за роста курсовой разницы с долларом, сокращал программы национального развития, ломал социальный ландшафт Nation State в пользу элитного потребления. В год отказа от «золотых оков» (последний год действия стандарта) Банк Англии рекомендовал сократить бюджет страны на 11 % (с 885 до 788 млн фунтов стерлингов). Львиная доля этих сокращений приходилась на социальные выплаты и пособия по безработице.

Выплаты по раздутому в годы войны «общему» долгу сначала концентрировались в местных центрах принятия решений (администрации ООО), а потом перетекали за океан (коррупционное обогащение в обход социальных норм, конвертация власти в деньги, денационализация элиты в рамках корпоративного стандарта общественных отношений). По подсчетам Джона Гэлбрейта, в 1929 году 5 % населения США сосредоточили у себя 1/3 личных доходов, «казалось, что Уолл-стрит пожирал все деньги мира»[504].

Это был очередной период политики «дешевого» доллара, обилие ликвидности в мировой экономике обеспечивалось не столько эмиссией ФРС, сколько долгами 2-го уровня (деривативы первичных обязательств). Шел постоянный рост биржевых ставок по долгам 1-го уровня в игре на перспективах поглощения активов Старого Света (расширение кредитного горизонта, рост объемов изъятия доходов будущего).

Деньги поступали не напрямую на фондовый рынок, а через брокеров, кредитовавших игроков под залог покупаемых ими акций до востребования (англ. call loan) с обеспечением всего в 10 %[505], то есть на каждый внесенный доллар брокеры выдавали кредит в 9 долл. («пирамида Понци»). При ставке ФРС в 3,5 % доходность таких кредитов к концу 1928 года достигала 12–15 %[506].

Общий объем брокерского кредитования вырос с 1,5 до 6 млрд долл. (95 млрд в эквиваленте 2021 года). Спекулировали («радовались жизни») не только банки, но и все крупнейшие корпорации Америки. Standard Oil of New Jersey, к примеру, выдавала ежедневно call loan на сумму 70 млн долл., а General Electric – более 100 млн долл.[507]

Вздувался огромный пузырь вторичных обязательств на и без того раздутых военных долгах 1-го уровня. Кредитное плечо (оценка будущего) намного превысило проектный горизонт планирования (предсказуемость будущего, градиент развития). Ситуацию усугубляло сокращение военного заказа и связанный с этим спад объемов производства в реальном (не финансовом) секторе экономики.

За первые три года Great Depression падение промышленного производства в США составило 46 %, в Англии – 23 %, во Франции – 24 %, в Германии – 41 %. Оптовые цены упали в среднем на 33 %, а объем внешней торговли – более чем на 60 %[508].

Потенциал «ревущих 20-х» (элитное потребление) исчерпал себя. Развитие потребительского кредитования (installment buying) и взрывной рост рекламы (рекламный бюджет крупных корпораций достигал размера фонда заработной платы) уже не обеспечивали рост потребления. Как писал Дэвид Кеннеди, без зарубежных рынков и перераспределения покупательной способности внутри США от элитных и городских слоев в пользу сельского населения (создание среднего класса. – Л. К.) модель развиваться больше уже не могла, достигнув границ роста в пределах своей макросистемы[509].

Ограничить эмиссию долга 1-го уровня и заставить ООО заплатить за «чрезмерное жизнелюбие» (как поступил Грант в Долгую депрессию) США уже не могли. Под удар попадали не просто зарвавшиеся кредиторы 2-го уровня, а вся международная система долгов и репараций, выстроенная после Great War. Под удар попадала корпоративная конструкция «мира без победителей», пространство общего долга, обеспечивающее господство Америки (primo) в этом мире, мире личной выгоды.

План Дауэса превратил американские корпорации из структурных подразделений (звеньев) модели в ее агентов (первопроходцев) за пределами политического ядра проекта. Под прикрытием политически бессубъектной корпоративной среды шла экспансия определенной (облаченной в звездно-полосатый национальный мундир) макросистемы, обеспечивающей новую модель связности ресурсов поверх существующих национальных границ (денационализация и десуверенизация осваиваемого пространства).

Great Depression поставила перед моделью новый вызов – задачу, требующую своего решения и закрепления его на институциональном уровне. Международный формат «общего» долга (разные политические и валютные системы внутри единого корпоративного стандарта) менял принципы (не систему. – Л. К.) распределения эффектов «общего» роста.

В корпоративную, органически бессубъектную среду оказались вовлечены кредиторы 1-го уровня – политические «я», способные субъектно эту среду менять, воздействовать на систему распределения эффектов. Оккупация Францией Рура в ответ на несогласие США увязать режим выплаты репараций с военными долгами Антанты служила тому примером.

Инфляционный разгон экономики в пределах Nation State (социальный паттерн, устоявшаяся макросистема) ведет к росту его конкурентоспособности за счет девальвации (списания) внутреннего долга и снижения стоимости своего будущего по отношению к будущему других макросистем (курсовая разница, преимущество в экспорте). Когда разгон превышает прогнозный потенциал, размывая проектные показатели модели, включается обратный процесс: дефляция долга, переезд стоимости из будущего в настоящее (подробнее о дефляционной механике см. главу 3)[510].

В условиях правового разнобоя (разные макросистемы) функционально модель на системном уровне не меняется, меняются общественно-политические последствия распределения эффектов роста. В контуре одной макросистемы (Nation State) эффекты перераспределяются за счет социальной дифференциации общества (имущественное и правовое неравенство). При взаимодействии разных макросистем в общем пространстве долга перераспределение идет за счет межгосударственной дифференциации – дефляционный рост одной макросистемы за счет другой («экспорт нищеты»).

Как этот механизм работает, мы показали на примере стран Антанты, которые через золотой стандарт и сокращение национальных программ роста пытались удержать размер выплат по внешнему долгу. Подробнее об этом будем говорить во втором томе. Здесь тезис зафиксируем. С переходом от формата Nation State к Corporate State имущественное и правовое неравенство стало определяться не местом человека в социальной иерархии (сословностью), а на 2/3 его гражданством.

В доказательство этого тезиса (как противовес данным Гэлбрейта о концентрации в 1929 году 1/3 личных доходов Америки всего у 5 % населения страны) приведем всего одну цифру. К началу 2000-х годов, как отметил в своем докладе на Конференции по проблемам глобального правосудия ведущий экономист Всемирного банка Бранко Миланович, доходы 5 % беднейших граждан США превысили доходы 60 % населения всех остальных стран[511]. В пространстве общего долга нищета обрела национальность (идеологема производительности труда и протестантской этики нашла свое практическое подтверждение. – Л. К.).

Еще раз повторим здесь цитату Адама Туза из его исследования «Расплата за разрушение» о причине Второй мировой войны как борьбе за глобальное лидерство (право устанавливать нормы и стандарты, определять матрицу принятия решений): «Если национализм и экономический либерализм несовместимы, то это требует действительно полной переоценки национальных интересов – не только экономических, но и стратегических, и политических[512].

Great Depression станет стартом для США на пути к Great State, к статусу «супергосударства», которое, по определению Остина Чемберлена, обладает правом вето на решения, совместно принимаемые остальными странами[513]. Характеристика была выдана Чемберленом после Первой мировой войны, но, чтобы США окончательно обрели статус Great State (силовой ресурс, формирующий контур онтологии нового порядка), потребуется вторая Great War.

Путь Америки к Great State начнется с победы на президентских выборах Франклина Делано Рузвельта и его «Новой сделки» (англ. New deal, в общепринятом у нас переводе «Новый курс». – Л. К.). Сделка положит начало Пятой партийной системе США, позволив Рузвельту четыре раза подряд избираться президентом. Участниками сделки станут «политические машины», профсоюзы и мафия. (Закон Вагнера о свободе профсоюзов и праве на забастовку был своеобразной компенсацией мафии за отмену сухого закона, – процесс хорошо показан в фильме Серджио Леоне «Однажды в Америке». – Л. К.)

Иллюстрация 43. Очередь безработных в бесплатную столовую, Чикаго, февраль 1931 года (Национальный архив США, Колледж-Парк)

Творцом («ньюдилером») «Новой сделки» станет Джеймс Алоизиус Фарли, выходец из семьи католиков-ирландцев, прошедший школу Таммани-холл («Мертвые кролики») и ставший в итоге главой «политической машины» демократов Нью-Йорка. Сначала Фарли «сделал» победу Рузвельта на выборах губернатора Нью-Йорка, а потом, в ходе президентской избирательной кампании последнего, возглавил «политическую машину» демократов на федеральном уровне. Журнал Time открыто называл Фарли (Big Jim Farley) боссом Нью-Йорка[514].

Власть «политических машин» изначально строилась на бюджетных программах помощи иммигрантам. Сутью New deal станет рост правительственных расходов (кредит 1-го уровня), рост полномочий федерального правительства (госаппарат, комитеты, комиссии) и введение прогрессивного налогообложения (средний класс, рост потребления). Если накануне Великой депрессии федеральные расходы составляли около 3 % ВВП США, то к концу Второй мировой войны (конец сделки) они достигли 20 %, сравнявшись с расходами всех штатов и муниципалитетов Америки. (Арифметика показывает, что общий объем административных расходов США к моменту окончания «сделки» Рузвельта составил 40 % ВВП страны. – Л. К.)

Основными программами New deal были: Гражданский корпус охраны природы (CCC), через него прошли 3 млн мужчин; Федеральная администрация чрезвычайной помощи (FERA) – 20 млн человек, 3,1 млрд долл. (61,3 млрд в эквиваленте 2021 года); Управление прогресса работ (WPA) – 8,5 млн мужчин, 11 млрд долл.; Администрация гражданских работ (CWA) – 4 млн человек, 1 млрд долл.; Управление безопасности фермерских хозяйств (FSA) – кредиты на 1 млрд долл. под 1 % годовых 950 000 фермерам; Администрация социального обеспечения (SSA) – выплата пенсий и социальных пособий.

New deal изменила политический ландшафт Америки, сделка прямиком вытекала из «ревущих 20-х». Демократы, изначально ассоциировавшиеся со «Сплошным Югом», а потом с нативистами («настоящими американцами»), воспользовались возникшим социальным разрывом и отобрали у республиканцев (отцов-основателей модели, богатых протестантов Севера) их ключевые штаты, включая «нефтяной треугольник»[515].

Борьба «ньюдилеров» с олигархатом Севера («экономические роялисты», по определению Рузвельта) была направлена на расширение числа бенефициаров модели в пределах политического ядра макросистемы (социальная устойчивость). Этой борьбе мы обязаны появлением книги Фердинанда Ландберга «60 семейств Америки» (использовалась «ньюдилерами» для агитации. – Л. К.).

В итоге «сделка» Рузвельта приведет к тому, что большинство чернокожих избирателей перейдет от бывших «борцов с рабством» (республиканцев, партия Севера) к бывшим «рабовладельцам» (демократам, партия Юга). Политическая система Америки обретет новый смысл, который соответствует во многом ее сегодняшнему дню.

Путь к статусу «супергосударства» Америка будет прокладывать себе с помощью методов и средств, прямо противоположных тем, которые сегодня США уже как глобальный финансовый мегарегулятор рекомендуют для выхода из кризиса подотчетным макросистемам (кредиторы 2-го уровня, ООО). Методы эти и средства хорошо иллюстрирует представленная таблица по годам действия New deal (таблица 18).

Таблица 18. Доходы и расходы федерального бюджета США с 1932 по 1945 год (в млн долл.)[516]

Чтобы запустить инфляционный разгон экономики (финансирование настоящего за счет будущего) в пространстве «общего долга», но при сохраняющейся субъектности Старого Света, США необходимо было решить две сочетающиеся между собой задачи. Во-первых, защитить внутренний рынок. Во-вторых, избежать экспорта инфляционных эффектов роста через курсовую разницу, локализовать эффекты в пределах национального контура доминирующей макросистемы. Европа к этому моменту уже отказалась от золотого стандарта, и инфляция там набирала обороты.

Первую задачу решит закон Смута – Хоули, который резко поднял тарифы и ограничил импорт товаров (не мозгов и технологий) из Европы. Приверженцы политики laissez-faire, которых «ньюдилеры» будут называть «ленивыми феями» (англ. lazy fairies), до сих пор считают закон Смута – Хоули одной из причин депрессии. «Википедия» утверждает, что в этом вопросе существует консенсус. Однако Пол Кругман называет спад в торговле того времени «следствием депрессии, а не причиной»[517]. Такого же мнения придерживался Милтон Фридман и придерживается Жак Сапир.

Вторую задачу решит закон Гласса – Стиголла. Будет создана Федеральная корпорация по страхованию вкладов (FDIC). Все банки Америки, чтобы застраховаться в FDIC, обязаны были стать членами Федеральной резервной системы США[518]. Идея Пола Варбурга (вдохновителя создания ФРС. – Л. К.) об «эластичной валюте, обеспеченной коммерческими активами» воплотилась в жизнь.

Суть идеи Варбурга заключается в том, что эмиссия долгов 1-го уровня (политически обусловленный эквивалент прибыли будущего) действует как инструмент повышения капитализации общественного проекта, расширяет прогнозный горизонт модели (экспансия во времени). Эмиссия долгов 2-го уровня должна быть вписана в контур долга 1-го уровня (ограничена, подчинена), должна таргетироваться под общую задачу.

Если долги 2-го уровня выходят за пределы общественного прогноза (возможности политической системы), то целевые показатели проекта размываются, обобществленный долг лишается его главного обеспечения (уверенность общества в своем будущем), запускается дефляционная петля (обналичивание доходов будущего в настоящем).

Закон Гласса – Стиголла поставил производителей «новых денег» (долг 2-го уровня) под контроль эмитента долгов 1-го уровня (ФРС США). Кроме того, он установил запрет на совмещение банками коммерческой и инвестиционной деятельности, включая уголовную ответственность на личном уровне. Де-факто запрет был установлен на спекулятивный разгон брокерских операций на фондовой бирже («чрезмерное жизнелюбие»).

В недрах New deal возникнут Федеральный комитет по операциям на открытом рынке (FOMC) и Комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC). Финансовая архитектура модели обретет цельность, кредиторы 2-го уровня лишатся возможности бесконечно интерпретировать градиент движения в будущее. До принятия закона Гласса – Стиголла в США действовали 52 различных режима законодательного регулирования банковской деятельности, большинство банков представляли собой обычные ломбарды.

(Небольшое отступление. В 1999 году закон Гласса – Стиголла отменят, это приведет к повторению ситуации, предшествующей Great Depression, одной из причин кризиса 2008 года. Огромный пузырь долгов 2-го уровня, эмитированных под «Большую приватизацию» советского наследства, вызовет беспрецедентную эмиссию долгов 1-го уровня. Чтобы избежать дефляционной петли, кредитный горизонт с помощью «вертолетных денег» раздвинут еще дальше в будущее. Эмиссионный скачок модели во времени потребует новой экспансии в пространстве, новой мировой войны, очередного Drang nach Osten: Югославия, Ирак, Ливия, Сирия, Украина… Международная система отношений выйдет из равновесия. – Л. К.)

New deal станет способом создания условий для подконтрольного запуска инфляционного разгона экономики США, который начнется с апрельского (5 апреля 1933 года) указа Рузвельта об изъятии золота из денежного оборота и 40-процентной девальвации доллара по отношению к золотому содержанию, что позволит разово на 40 % увеличить денежную массу («общий» долг).

Девальвация доллара окажется возможной только после отказа европейских стран – военных должников США от золотого стандарта. Доллар (эквивалент будущей стоимости) превратится для Европы в единственный валютный ориентир нового корпоративного стандарта международных отношений (точка отсчета, долг 1-го уровня).

Цельность финансовой архитектуры новая доминантная модель обретет, но обретет она ее только в пределах матрицы (национальный контур США). Для окончательного закрепления доллара в статусе единственно возможного эквивалента мировой стоимости (как настоящей, так и будущей) потребуется Вторая мировая война, Бреттон-Вудские соглашения, прямая оккупация Старого Света («темный континент») и победа над «империей зла» (деконструкция советского проекта).

Новый ленд-лиз и план Маршалла погасят долг Первой мировой войны (покончат с Great Depression), но погасят они его новыми, более масштабными обязательствами. Точно так же, как долги Гражданской войны Севера и Юга были погашены обязательствами под победу в Great War.

На графике 5 хорошо видно, как ВВП США с началом Второй мировой войны устремляется вверх, а ВВП европейских стран падает. Кроме того, динамика ВВП США и стран Европы показывает, что главный тестовый параметр модели (расходы) реальное соотношение сил на земле (на полях сражений) не отражает.

График 5. Динамика ВВП США, Британской империи, Французской империи, Японской империи и Германии (по паритету покупательной способности в долл. 1990 года)[519]

Здесь повторимся: конкурентоспособность макросистемы (primo) обеспечивает не прибыль, товарооборот или рост ВВП, а связность – модель сочленения всех (природных и человеческих) ресурсов. Модель, формирующая социальную идентичность, общность, единство методики оценок настоящего и принятия решений, направленных в будущее (система «обещания денег» и исполнения этих «обещаний»). То, что Органски и Куглер назвали «индикатором политической способности», способности нации к мобилизации всех своих внутренних сил для достижения программной цели.