Выступая 5 января 1918 года на конференции лейбористов в Лондоне, премьер-министр Британии Ллойд Джордж скажет: «Антанта представляет собой союз демократий, сражающихся за демократический мир, и этот мир восстановит незыблемость договоров под надзором международного арбитража». «Дни Венского договора, – добавит он, – миновали»[412].

После Great War встанет вопрос, как, на каких (точнее, чьих) условиях будет сформирован новый порядок. Откуда возьмется новое право (база нового договора), если старое право (Венский конгресс) мертво. Какой нарратив ляжет в основу новой онтологии порядка (новые принципы построения иерархии), требующего пересмотра базовых понятий цивилизации (добро, зло, честь, благо, доблесть, достоинство, успех, развитие…).

Мир империй закончился, так как закончилась свободная для освоения великими державами территория (пространство). Старая модель могла существовать дальше только в виде перманентного передела сфер влияния (постоянная война). Новый мир (модель освоения времени, экспансия в будущее) только нарождался, вызывая массу страхов и ожиданий, надежд и крушений, иллюзий и противоречий.

Из противостояния двух (изведанного и непонятного) миров родились фашистский и советский проекты как два осколка старой модели (имперство), островки борьбы с новым иерархическим принципом («либеральная деспотия»). Эти проекты столкнутся между собой в понятном для политической Европы формате (территориальный контроль), а конечным бенефициаром столкновения станет новая модель (контроль над временем).

На рассматриваемом этапе (межвоенный период) Deep State США (отцы-основатели модели) быстро поймет, что одного только частного права и калькулятора в руках недостаточно для принуждения Nation States к корпоративному формату отношений в рамках «общего» кредитного пространства. Для контроля над расположенными в разных правовых контурах источниками «общего» кредита (нефть) – тем более.

Рост федеральных расходов и военного бюджета станет после Great War стержнем развития Америки наравне с формированием новой онтологии порядка (исторический нарратив). США начнет превращаться в то самое «супергосударство», как его определил Остин Чемберлен.

Уже в декабре 1918 года, объясняя необходимость господства США на морях, Вильсон скажет: «Если Британия не примет условия Америки, то мы построим крупнейший флот в мире, и если британцы не ограничат свой флот, то их ожидает другая, еще более ужасная война, которая сотрет Англию с лица земли»[413].

Системный урок Great War и последующего периода умещается в простую максиму: если на образование (науку) и вооружения тратить столько денег, сколько им необходимо, то денег на все остальные затраты тоже будет достаточно. Соответственно, ограничение затрат на оборону и образование в странах периферии (ООО, «инфузории Анохина») станет краеугольным камнем модели (обеспечение господства).

Повторимся, в 1918 году у США не было ни технологического, ни военного превосходства над Европой. Стратегией Америки после войны станет тактика дезинтеграции старого мира, крушения его основ, разрушение прежней связности, лишение исторической опоры, обеспечивающей проекцию в будущее.

Первым пунктом тактики дезинтеграции будет выведение национального кредита Америки за скобки общей победы – никаких моральных обязательств, никакой увязки военного ущерба Европы с ее долгами перед США (nothing personal, just business). Вторым пунктом станет торпедирование Версальского договора: никаких соглашений о коллективной безопасности, никаких военных блоков со странами Европы, никакого «концерта государств». «Мир без победителей» (концепт, облеченный сегодня в бессодержательную, лишенную онтологической базы, формулу многополярности).

Стратегия США была безупречной (максимальный урон Старому Свету), а тактика – выверенной (чем хуже, тем лучше. – Л. К.). В условиях развала механизма, обеспечивавшего устойчивость старого миропорядка (силовой паритет), частный контракт (корпоративный стандарт) превращался в единственную ментальную (совокупность мыслей и навыков) опору отношений между странами.

Частный контракт станет реперной точкой (Ground Zero) строительства нового порядка. (Взрыв башен ВТЦ станет обратным Ground Zero, даст старт возврату к силовой модели межстрановых отношений. – Л. К.) Конфессиональный фактор (вера в Бога как опорное понятие термина «суверен». – Л. К.) был выведен за пределы государственной политики (за рамки принятия общественно значимых решений) еще Вестфальскими соглашениями.

Проектность (онтология порядка, предсказуемость будущего) была главной статьей экспорта Америки. Чем неопределеннее будущее (риски), тем выше инфляция. Инфляция в Европе была сумасшедшая (таблица 13).

Таблица 13. Индекс изменения мировой системы цен с 1913 по 1920 год (в %)[414]

Обращает на себя внимание тот факт, что плановая немецкая экономика в ходе войны удерживала инфляцию на одном уровне с США, а с 1916 года (старт ленд-лиза для Антанты) – ниже британской. Поражение Германии обрушит марку (крах будущего: проект Mitteleuropa, «багдадская мечта»), «обещания денег» потеряли реалистичность, инвестиции превратились в прямые убытки.

Главным инструментом принуждения Старого Света к новому порядку (Novus ordo seclorum) Америка сделает дефляцию (высокая учетная ставка ФРС, «дорогой» доллар). Используют отрефлексированный должным образом «прецедент Гранта», отказавшегося в ходе Долгой депрессии нарастить эмиссию. Тогда кредиторам 2-го уровня пришлось оплатить свое «чрезмерное жизнелюбие» (выражение Гринспена), погасив тем самым часть государственного долга (кредит 1-го уровня) и снизив платежи по его обслуживанию.

На этот раз в роли кредиторов 2-го уровня выступали Nation States. Инфляция в Европе параллельно со списанием внутреннего долга повышала основное тело внешнего долга (курсовая разница) и выплаты по нему (проценты), увеличивала нарастающим итогом зависимость от США (кредитор 1-го уровня). Европа оплачивала настоящее Америки за счет роста цены своего будущего. За океан перетекали мозги, промышленные технологии и сбережения Европы.

Дефляция (Dollar Milkshake) интенсифицирует процесс. «Прецедент Гранта» станет инструментарием новой доминирующей глобальной модели роста, ляжет в основу последующих мировых финансовых кризисов. «Прецедент» не сработает (модель даст осечку) только в случае с кризисами 1997–1998 годов и 2008 года.

В 1998 году Азия частично оплатит пузырь, но Россия откажется от распродажи своих активов за внешние долги и объявит дефолт. Это приведет к кризису 2008 года (связь тут прямая. – Л. К.), главным плательщиком по которому должен был стать уже Китай, но он откажется приватизировать свой Центробанк, сохранив жесткую (немецко-советская схема) привязку юаня к доллару, заблокирует процесс дефляционной перекачки национальных сбережений и стоимостей в «общее» (американское) пространство долга. (Подробнее об этом будем говорить во второй книге. – Л. К.)

В рассматриваемый в данной книге период «прецедент» сработал. Для этого США пришлось разрушить стремление стран Антанты запараллелить немецкие репарации с американским кредитом. Америка развеяла иллюзии Европы насчет союзничества («дружба дружбой, а табачок врозь»). В декабре 1918 года (до Парижской конференции) министр финансов США Уильям Макэду в телеграмме своим представителям в Лондоне выдвинет требование сократить функции союзнических органов до минимума, «все важные решения должны приниматься в Вашингтоне»[415].

Будущий президент США Герберт Гувер, отвечавший в годы войны за поставки продовольствия в Европу, говорил, что Америка не поддержит ни один послевоенный план, если он «будет хотя бы внешне напоминать союзнический контроль над нашими экономическими ресурсами»[416]. А в администрации Вильсона союзнические стремления Антанты оценивали как попытку закрепить военную практику, когда «англичане через Лондон обеспечивали весь мир нашими товарами за счет наших кредитов»[417].

Вопрос выплаты репараций и долгов станет ключевым для послевоенного мира, при этом каждый из участников переговоров будет решать свою (национальную) задачу. Формировалась новая (не военная) международная иерархия. Жесткая и принципиальная в своем фундаментальном основании, а потому циничная, лишенная моральных принципов и обязательств. Иерархия кредиторов и должников.

Франция сильнее всех союзников пострадала от войны, а ее долг перед США был сопоставим с английским. На переговорах о послевоенном мире Париж делал ставку на восстановление промышленного потенциала страны, поэтому вопрос репараций Франция увязывала с поставками угля и руды из немецких Эльзаса и Лотарингии[418]. Министр торговли Франции Этьен Клементель говорил о контроле союзников над поставками сырья на глобальном уровне[419]. А премьер Жорж Клемансо выступал за тройственный (Франция, США, Англия) военный союз как гарант политического будущего мировой системы отношений (идея коллективных вооруженных сил. – Л. К.)[420].

Англия в ходе войны превратилась в главный транспортный и финансовый хаб Антанты, в посредника и гаранта американского кредита Европе. Для Англии вопрос мира был вопросом сохранения сложившейся позиции финансового авианосца США у берегов Европы. Будущий онтолог нового миропорядка, сотрудник Министерства финансов Британии и участник мирных переговоров Джон Кейнс считал, что у Англии по сравнению с Францией переговорная позиция была шире, так как Лондон не зависел от выплаты репараций в той степени, как Париж[421].

Кейнс в своих оценках был абсолютно прав, но оценивал он позицию Англии по отношению к другим европейским странам. По отношению к Америке Британия была в не менее унизительном, чем Франция, положении (даже более зависимом. – Л. К.). Лондон нес гарантии по всему долгу, но в этом была и его сила (общее пространство интересов). Как повторял Ллойд Джордж, чем больше Британия получит в Америке, чем больше товаров там закупит, тем труднее будет Вильсону отделить свою страну от судьбы Антанты[422].

В формуле Ллойда Джорджа Антанту надо заменить на Англию. Вашингтон не мог утопить посредника и гаранта своих военных долгов. Кейнс, видевший в войне всего лишь симптом более глубокого грядущего упадка мировой экономики (грядущая Великая депрессия. – Л. К.), считал, что избежать кризиса можно только через тесный союз США и Англии[423]. Черчилль говорил о двух англосаксонских башнях, на которых будет покоиться мир (стелы Клеопатры, башни ВТЦ. – Л. К.), а Ллойд Джордж призывал к созданию американо-английского дуумвирата[424].

Создание «трансатлантического кондоминиума» обозреватели (как французские, так и немецкие) называли концом политической Европы[425]. Для новой доминантной модели Старый Свет (включая и Англию) был жизненным пространством (слабопроектная территория). США воспринимала политизированную, разбитую на сферы влияния Европу как «темный континент»[426], который цепляется за свое имперское прошлое, сопротивлется силам прогресса («империя зла», «чудовище из морских глубин». – Л. К.).

В политическом лексиконе США не было ни слова о возрождении промышленного потенциала Франции и финансового формата Pax Britannica. Старый Свет рассматривался как материал, территория освоения. Поэтому кредитная линия для Германии (у Берлина не было долгов перед США, а внутренние она списала через гиперинфляцию. – Л. К.). Поэтому индустриализация Советской России (отказалась от своей части долга, подняв обязательства Англии) и товарные кредиты для бакинских промыслов (контроль над источником глобального кредита). Поэтому план Дауэса – мухи (репарации) отдельно, котлеты (долги) отдельно.

Когда Италия и Франция предложили провести взаимозачет, снизив кредитные требования США в обмен на снижение объема немецких репараций, это тут же вызвало жесткую ответную реакцию. Картер Гласс, заместитель министра финансов США, в своей телеграмме в Париж написал, что любое подобное предложение Америка впредь будет рассматривать как угрозу дефолта и повод для прекращения выдачи новых кредитов[427].

Аналогичные предложения о списании военного долга по взаимозачету позже подготовит Англия (исполнитель Кейнс. – Л. К.), но Америка наложит на них вето и станет пресекать любые попытки стран Антанты связать вопрос погашения американского долга (коммерческие обязательства) с военными репарациями Германии (государственный долг). Белый дом настаивал, что все вопросы со странами-должниками США будут решать исключительно в двустороннем формате.

Союзнические (единство целей) отношения Америки с Англией и Францией не вписывались в вильсоновский «мир без победителей», они лишали США (облаченная в национальный мундир модель) возможностей строить отношения (экспорт негэнтропии) с побежденными в Great War странами. Для модели (механизм связности, технология, алгоритм) Германия, Турция, Россия, Китай были такой же гиалоплазмой (бесструктурная окружающая среда, североамериканская прерия с охотящимися на бизонов индейцами. – Л. К.), как и «союзные» Англия, Франция, Италия. Весной 1919 года Гувер писал Вильсону, что Америка «единственный великий хранитель морали во всем мире»[428].

Глава американской миссии Красного Креста в России полковник Раймонд Роббинс в 1918 году после одной из личных бесед с Лениным в телеграмме на имя посла зафиксировал, что восстановление России – «крупнейшее из оставшихся в мире экономических и культурных предприятий». Вопрос лишь в том, произойдет оно «при германском или американском руководстве и поддержке»[429]. В ответ на помощь в индустриализации Ленин, по свидетельству Роббинса, обещал поставлять нефть, марганец и платину на 3 млрд золотых рублей ежегодно.

Европа быстро почувствовала хватку «великого хранителя морали во всем мире». Осенью 1919 года Париж обратится к Америке с просьбой о кредите, чтобы предотвратить дефолт по муниципальным займам на Уолл-стрит[430]. ФРС США ответит, что будет удачей, если Франция сможет получить кредит под 12 % (в два с лишним раза выше действующей на тот момент ставки ФРС. – Л. К.).

Моральные принципы либерального «мира без победителей» в одной из своих работ хорошо описал Кейнс, подсчитав, что Франции победа над Германией в итоге обойдется «в четыре раза дороже, чем поражение от нее в 1871 году. Рука Бисмарка оказалась намного легче, чем рука союзников и единомышленников»[431].

Новая доминантная модель строила новую международную иерархию. Систему частных займов на межгосударственном уровне отличала правовая неопределенность. Ранее такие займы, как отмечал Кейнс, опирались на «реальные активы» (металлургия, нефтепереработка, железные дороги). Война сделала займы запредельно «обременительными» (финансовый пузырь. – Л. К.), лишила государственные обязательства связи с «реальными активами», какого-либо отношения к частной собственности[432].

Для наглядности повторим здесь частично таблицу 9, но с некоторыми корректировками (таблица 14). И важно помнить, что принципиальным для данной модели является только внешний долг. Внутренний гасится с помощью инфляции (см. таблицу 11).

Таблица 14. Американская оценка перед заключением Версальского договора, декабрь 1918 года (млрд долл.)[433]

Великие (еще вчера) державы в одночастье (независимо от контролируемой ими территории и исторических заслуг, без различий между статусом победителя и побежденного) окажутся в самом низу новой мировой иерархии иерархий. Попадут под надзор «денежных врачей» и органов обеспечения международной стабилизации, будут ограничены в своих финансовых возможностях (эмиссия внутреннего долга, бюджетные расходы, национальная проектность, собственное будущее).

Старый Свет станет образцом выхолощенного, деполитизированного (культурная вазэктомия) суверенитета, лишенного своей сакральной (исторической) сущности и опирающегося только на кредитоспособность по отношению к Новому Свету[434].

Однако модель только встала на путь собственной институализации (воплощение, материализация) на глобальном уровне. «Великому хранителю морали» еще только предстояло создать полноценную систему единого контроля над «общим» пространством долговых обязательств – переоблачиться из мундира национального государства (Nation State) в броню «супергосударства».

Америка еще только шла к порожденному Великой депрессией Новому курсу: милитаризация, рост правительственных расходов и госрегулирования…