Что имел в виду Вильсон, когда в декабре 1918 года угрожал Британии, что если она не примет условия Америки, то ее «ожидает другая, еще более ужасная война, которая сотрет Англию с лица земли», неизвестно. Но в январе 1920 года ФРС США поднимет учетную ставку до 6 % (почти на 50 % одновременно), а через полгода – до 7 %.

Америка нанесет целенаправленный (хорошо осознанный, выверенный) и беспрецедентный удар по мировой экономике: запустит дефляционный насос («прецедент Гранта») на межгосударственном уровне (Dollar Milkshake).

США начнут массированную перекачку доходов глобального будущего («дешевый» доллар – инфляция) в национальное настоящее («дорогой» доллар – дефляция). Беспрецедентным процесс делал не фактор времени (экспроприация будущих поколений), а его география. Через общее пространство долга доходы, «обещанные» своему населению европейскими странами (национальное будущее), буквально высасывались эмитентом общего долга (кредитор 1-го уровня) через трубочку, свернутую из доллара.

Трансграничный переток капитала (не путать с деньгами. – Л. К.) обеспечивал концентрацию (монополизацию) потенциалов роста под программу «общего» будущего. Создавал, строил новый мир.

С 1912 по 1919 год государственный долг США вырос в 30 раз – с 1 до 30 млрд долл. (470 млрд в эквиваленте 2021 года). В 1919 году национальный долг Америки («обещания денег» в будущем) достиг почти 46 % ВВП страны (65,7 млрд долл. в номинальном выражении)[435]. Третья часть этого долга (15,3 % ВВП США) была государственными обязательствами (национальный долг) других стран.

Необходимость дефляции – торможение инфляционного разгона мировой экономики (огромные ставки на победу в Great War) – назревала давно. Начиная с 1916 года долгосрочные обязательства США покрывались постоянным выпуском краткосрочных облигаций (в практике современной России, как мы уже отмечали, это отразилось в пирамиде ГКО. – Л. К.). Аналогичным образом (схема Понци) вынуждены были действовать и страны-должники (кредиторы 2-го порядка), что дополнительно разгоняло инфляцию на глобальном уровне.

Банк Франции для финансирования восстановительных работ постоянно выпускал миллиардные облигации[436]. Канцлер казначейства Британии Остин Чемберлен сетовал на шантаж финансовых рынков, вынуждавших еженедельно искать возможности для рефинансирования государственного долга[437].

Кейнс в своих рекомендациях казначейству Британии в феврале 1920 года писал, что дальнейшая инфляция и рост цен приведут не только к резкому снижению биржевых котировок и обострению проблем финансовых рынков, но и к тому, «что через рост цен будет нанесен удар по основам договора, по безопасности и по капиталистической системе в целом»[438].

1919–1920 годы стали пиком забастовочного движения во всем мире, кроме Германии (таблица 15). Протестный подъем списывали на падение морали (обрушение контрактных основ общества) и большевистскую пропаганду (внешнее влияние). Для подавления забастовок впервые в мировой истории (по аналогии войны Рокфеллера с Pennsylvania Railroad, но впервые так масштабно. – Л. К.) использовались части регулярной армии.

Важно отметить падение числа забастовок в непосредственно воюющих странах (патриотические настроения) в годы войны на фоне их роста в Америке, которая решала принципиально иные задачи (таблица 15).

Таблица 15. Число забастовок в разных странах с 1914 по 1921 год[439]

Государственные институты (политические системы) не справлялись с вызовами, порожденными дисбалансом внешнего и внутреннего долга. Приходилось силой подчинять национальные интересы новым финансовым правилам (легитимировать «общую» модель роста).

Послевоенный рост нестабильности в Европе определялся высокими выплатами по внешнему долгу и списанием внутреннего долга (инфляция), который одновременно вызывал дополнительный (по спирали) рост внешних выплат. Правительствам бывших великих держав приходилось выбирать (расставлять приоритеты) между национальным развитием и интернациональной программой роста. «Общий» долг (национальные жертвы ради его исполнения) увязал политику стран сильнее, чем любые межгосударственные договоры и монархические кровные узы.

От запуска дефляционной петли США долгое время (до января 1920 года) удерживали внутренние обязательства. ФРС требовала поднять ставку, но Минфин запрещал. Причиной была доходность по Liberty Bonds, которая составляла 4,25 %. Повышение ставок по новым займам рушило фундамент «военной» пирамиды долгов, наносило удар по внутреннему финансовому контуру Америки. Основными держателями «облигаций свободы», как мы уже указывали, было не население Америки, а крупные корпорации и банки.

Модель еще только осознавала себя как глобальную. Не было предметного понимания конечной моторики, но главное – не было соответствующего инструментария для обеспечения исполнительской дисциплины по межгосударственным обязательствам (военное превосходство). Откажись страны Европы платить по американским долгам, и убедительных (ядерная бомба, 6-й флот ВМС США, военные базы, НАТО) аргументов у Вашингтона, чтобы принудить их к исполнению взятых на себя обязательств, не было.

Имперский принцип силового паритета онтологически в новую модель не вписывался, но без него, как очень быстро стало понятно (оккупация немецкого Рура Францией), модель была нежизнеспособна. Исторические паттерны и конструкты возникали не по прихоти монархов и иерархов Церкви, а как способы сосуществования разных макросистем (единство и борьба противоположностей, преодоление энтропии, борьба с хаосом).

Политическую неопределенность послевоенного мира (недостаток субъектности) Кейнс считал главной причиной экономического кризиса и падения кредитоспособности. В одной из своих работ он писал, что восстановление кредитных линий без государственного участия на уровне правительств невозможно, проблема «слишком масштабна для частного предпринимателя, а любое промедление еще больше осложняет ее решение»[440].

В своем нашумевшем труде «Экономические последствия мира» подавленный и разочарованный ходом парижских переговоров Кейнс выдвинет идею системы международного страхования долгового пузыря, вздувшегося на военных расходах. Идея заключалась в создании кредитного консорциума, который выпустит межгосударственный облигационный заем под обязательства проигравших в войне стран. Облигации должны были приниматься банками всех стран и иметь право преимущественного погашения[441].

Фактически английский экономист станет предвестником создания институтов будущей Бреттон-Вудской системы. Конечной ответственной инстанцией системы международных займов (гарант «общего» долга) Кейнс предложил сделать Лигу Наций (коллективный орган безопасности, гарант), что по понятным причинам не устраивало Америку (у единого пространства долга должен быть единый правоустанавливающий субъект. – Л. К.). Однако идея была здравой, а план реализуемым.

В 1924 году по плану Дауэса под эгидой США будет создано специальное агентство, следившее за обменом рейхсмарок на доллары при выплате репараций, чтобы не дестабилизировать мировой рынок валют. Сверхлимитные средства замораживались на счетах кредиторов в Германии. А по плану Юнга (1930) под эту функцию будет создан международный клиринговый центр – Банк международных расчетов (БМР). Америка репарации не получала, поэтому от США в акционерный капитал БМР войдет группа частных банков во главе с Домом Моргана.

(Во Вторую мировую войну БМР станет местом, где «золотые коронки Освенцима» конвертировались в поставки сырья для Германии из «нейтральных» стран. После войны через БМР будут идти расчеты по плану Маршалла. Сегодня БМР является финансовым агентом Европейского объединения угля и стали, Международного валютного фонда и Международного банка реконструкции и развития. БМР координирует деятельность национальных центробанков, включая ЦБ России, под его эгидой функционирует Базельский комитет по банковскому надзору. – Л. К.)

Для воплощения идеи Кейнса в жизнь (институализация модели на международном уровне) потребуются Великая депрессия и еще одна мировая (правоустанавливающая) война (окончательное подавление политического класса Европы). После Первой мировой войны эмитент «общего» долга мог рассчитывать только на моральные обязательства стран-заемщиков (слово джентльмена), что и станет причиной перечисленных в начале этого абзаца событий.

Например, как уже упоминалось выше, обязательства России перед Англией и Францией (3,5 и 4 с лишним млрд долл.) остались непогашенными[442]. (Этому во многом способствовало наличие собственного источника нефти, дефлятор, драйвер роста. – Л. К.) Отказ России увеличивал долговую нагрузку Англии, которая выступала гарантом «военных» кредитов Антанте со стороны Америки, увеличивая тем самым экономическую власть последней в Западной Европе.

После запуска Великой дефляции (Dollar Milkshake) сенатор от штата Огайо и будущий президент США (сменщик Вильсона) Уоррен Дж. Хардинг, выступая в Бостоне в ходе предвыборной кампании, призовет забыть про игру в интернационализм и вернуться «к сохранению победоносного национализма»[443]. Сразу после инаугурации Хардинг подпишет закон об иммиграции (аналог «мексиканской» стены 45-го и 47-го президента США Дональда Трампа. – Л. К.). Закон минимизирует иммиграцию в Америку из Южной и Восточной Европы (одна из основ взрывного роста экономики США. – Л. К.) до 150 тыс. человек в 1924 году.

В США вновь наберет силу нативизм («Банды Нью-Йорка», Билл «Мясник» Каттинг, «настоящие американцы»), возродится ку-клукс-клан, начнутся погромы черных и азиатов. С 1919 по 1924 год число членов организации вырастет с нескольких тысяч до 4 млн человек. Сами члены ку-клукс-клана утверждали, что их число составляет 1/6 часть дееспособного белого населения страны[444]. Дойдет до того, что в 1924 году на съезде демократов ку-клукс-клан чуть было не продавил своего кандидата Уильяма Гиббса Макэду на пост президента.

Иллюстрация 39. Члены ку-клукс-клана на параде в Северной Вирджинии, 18 марта 1922 года (архив Библиотеки Конгресса США)

(Того самого Макэду, зятя президента Вильсона и бывшего министра финансов США, ранее одного из боссов «политической машины» демократов. Того самого Макэду, который заявлял о намерениях заменить фунт стерлингов на доллар в качестве мировой резервной валюты и требовал свернуть все функции союзнических органов до уровня исполнителей воли Америки. – Л. К.)

Дефляция положит начало «финансовому термидору». Многочисленные призывы Британии к Америке ослабить долговую удавку неизменно получали отказ. Весной 1920 года Банк Англии вынужден был вслед за ФРС повысить процентные ставки, одновременно урезав государственные расходы на 30 %. Полученный профицит в 12 % целиком пошел на погашение внешних долгов[445]. Стала быстро расти безработица, а вслед за ней – социальные расходы и массовые забастовки.

Франция встала перед выбором: ограничить эмиссию долга на послевоенное восстановление или сократить армию. Сделано было и то и другое. Имперский принцип (силовой паритет) уступал место контракту. Англия, стремясь не проиграть Америке кредитную гонку, которая разваливала Британскую империю изнутри, с 1919 по 1922 год сократила армию с 3,5 млн человек до 800 тыс. Военный бюджет «владычица морей» урежет с 405 до 62 млн фунтов стерлингов, а численность войск для поддержания порядка в Ирландии, Ираке и Персии ограничит несколькими батальонами[446].

Под секвестр попадет святая святых Британии – военный флот, расходы на который будут снижены до 60 млн фунтов стерлингов. Распад Британской империи стал всего лишь вопросом времени. Как указывало Адмиралтейство, «необходимо ясно понимать, что Великобритания больше не будет иметь превосходства на море. Мы будем первыми в европейских водах, но общее превосходство на море мы будем делить с Соединенными Штатами»[447].

В январе 1923 года Англия оставит идею всеобщего урегулирования послевоенной финансовой ситуации (увязка долгов Америке с немецкими репарациями), отказавшись де-факто от роли мирового эмиссионного центра, и приступит к двусторонним переговорам о долгах с США. Это был переворот в мировой истории, сопоставимый по своему масштабу (вкупе с Вашингтонской конференцией) со сдачей Михаилом Горбачевым Советской империи и последующим освоением доминантной моделью имперского наследства России (территориальная экспансия модели, пространство «общего» долга).

Согласно выработанным соглашениям, Британия в течение 62 лет должна была выплатить Америке 4,6 млрд долл. (73 млрд в эквиваленте 2021 года) при процентной ставке 3,3 %[448]. Ежегодный платеж (160 млн долл.) превышал обслуживание всего национального долга Англии до войны и расходы на флот, был равен всему бюджету на образование. Этой суммы хватало, чтобы за 62 года построить жилье для всех обитателей трущоб Соединенного Королевства[449].

В Англии условия соглашений вызвали возмущение своей кабальностью, а в США их сочли излишне мягкими. Администрации Белого дома пришлось уговаривать Сенат, чтобы ратифицировать соглашения, которые по уровню требований значительно уступали предложениям, изначально подготовленных Конгрессом. Смягчение американской позиции Гувер обосновал необходимостью отделить Англию от американской политики в отношении континентальной Европы, которая не заключала двусторонние долговые соглашения. В трактовке Гувера, продолжала «придерживаться военных методов» («темный континент» – имперство против прогресса, суверенитет против контракта)[450].

Англо-американское соглашение окончательно разрушило иллюзии Франции по поводу тройственной модели мироустройства и возможности взаимозачета репараций и долгов. 11 января 1923 года 60-тысячный контингент французской армии в сопровождении батальона бельгийской пехоты и группы итальянских инженеров войдет в Рур. Франция напомнит миру, что силовое превосходство все еще является последним (решающим) аргументом в межгосударственных отношениях.

За демонстрацией силы, однако, скрывался также и строгий расчет в параметрах (система координат) новой модели отношений. В Париже подсчитали, что расходы на оккупацию составят 125 млн франков, а добыча угля в Руре может ежегодно приносить не менее 850 млн франков золотом[451].

Демонстрируя свое военное превосходство в Европе, Франция рассчитывала, что это подтолкнет англосаксонский дуумвират к поиску взаимоприемлемого решения по долгам. Но результат оказался прямо противоположным. Лидер победивших на досрочных выборах английских лейбористов, сторонник вильсоновской концепции «мира без победителей» и один из конструкторов плана Дауэса Рамсей Макдональд назовет оккупацию Рура «триумфом зла»[452], а политику Франции – примером «эгоистической самовлюбленности»[453].

Проработка плана Дауэса уже шла полным ходом, США готовились к открытию кредитной линии и поглощению промышленного потенциала Германии («общее» пространство долга, вестернизация Миттельевропы). «Эгоистическая самовлюбленность» Франции лишала Германию ключевого для модели актива, делала ее неплатежеспособной. Уже к концу сентября (всего за 8 месяцев оккупации) доходы Франции от эксплуатации ресурсов Рура (потери Германии) достигли 1 млрд франков[454].

В течение первой недели после французской оккупации Рура немецкая валюта рухнула с 7260 до 49 000 рейхсмарок за доллар. В июне (через полгода оккупации) за доллар давали уже 150 тыс. марок, в начале августа – 1 млн, а в конце – 6 млн.

Просьбы Германии о посредничестве в переговорах с Францией поочередно к Британии и Америке остались без ответа. Как скажет глава внешнеполитического ведомства США Чарльз Хьюз в одном из разговоров с послом Англии в Берлине лордом Эдгаром д'Аберноном, Германии и Франции придется «пережить свой период хаоса», прежде чем они примут «справедливое решение»[455].

Оккупация Рура остановила выплату Германией репараций, а дефляционная машина Америки продолжала наращивать свое давление. Увеличившийся с «подорожанием» доллара приток ликвидных активов (золото) Америка секвестировала, ограничивала тем самым эмиссию фиатных долларов (кредит 1-го уровня), наращивая стоимость настоящего Америки по отношению к будущему Европы. Цена американских обязательств Антанты в национальных валютах, подвергшихся кратной инфляции (см. таблицу 13), нарастала в геометрической прогрессии.

Росла нагрузка на бюджетные и социальные системы стран-должников. Для обеспечения выросшего государственного долга Америки страны-должники (пользователи долга) вынуждены были резать собственные бюджеты, сокращать национальные кредитные программы (эмиссия «обещаний денег») и государственные расходы (программы роста).

Давление дефляции усугублялось тем, что с 1918 по 1924 год торговый профицит США со странами Европы достиг 12,6 млрд долл. (200 млрд в эквиваленте 2021 года)[456]. Дело в том, что на нефть (основной экспортный товар США, материальное обеспечение американского долга) дефляционные эффекты практически не действуют, ее цена содержит в себе минимум новых затрат.

Чем выше курс доллара, тем выше экспортная цена нефти (первичная стоимость производственной цепочки), тем выше объем изъятия добавленной стоимости из конечного продукта других стран в пользу оператора дефляционными эффектами роста (то же самое относится ко всем видам сырья, но в нефти этот механизм действует наиболее отчетливо. – Л. К.).

За время оккупации Рура (к декабрю 1923 года) франк обесценился более чем на 30 %, упав до 20 франков за доллар. Довоенный курс в 5,18 франка за доллар был всего лишь приятным воспоминанием[457]. А 14 апреля 1924 года, когда в Париже начнутся заключительные переговоры по плану Дауэса, произойдет обвал французской фондовой биржи (фр. Grande peur)[458]. Валютная цена фунта стерлингов выросла с 90 до 123 франков. Премьер-министр Франции Раймон Пуанкаре сказал тогда, что он опасается следующей отметки франка «канул в небытие»[459].

Францию лишили статуса мирового кредитора, она стала частью «общего» долгового пространства, потеряла национальную проектность (историческая субъектность). В Госдепартаменте США по этому поводу отметят с чувством глубокого удовлетворения: «Франк упал очень вовремя, что значительно прибавило смысла в этой стране»[460]. А на Даунинг-стрит будет царить открытая эйфория: «французские милитаристы получили свое, когда курс франка рухнул»[461].

В конце февраля 1925 года Франция вынуждена будет согласиться с выводом войск из Рура в обмен на гарантии «союзников» в отношении выплаты репараций со стороны Германии (план Дауэса). Банкирский дом Моргана тут же выдаст Парижу срочный кредит в 100 млн долл. под гарантии госдепа США, Банк Англии также предоставит краткосрочный заем. А Пуанкаре подаст в отставку. (Сбудется предсказание Троцкого о назначении правительств стран Европы американским капиталом. – Л. К.)

Репарации и межгосударственный долг исказили структуру мировых финансов как системы обеспечения межстранового торгового оборота (госдолг вырос в 12 раз, его обслуживание съедало 1/3 национальных бюджетов). Новая финансовая архитектура, обслуживающая глобальный переток капитала, требовала отказа от узконациональных интересов в угоду «общему» росту.

Как отметил позже в одной из своих работ Адам Туз, «экономический либерализм» оказался абсолютно несовместим с национализмом, требовал «действительно полной переоценки национальных интересов – не только экономических, но стратегических и политических»[462].

Для погашения внешних (согласно формуле Рокфеллера, «во благо всего человечества») обязательств, за возможность доступа к новому экономическому дефлятору в жертву приносились национальные обязательства (проектность). Конечным плательщиком по американским долгам выступало население стран-должников Европы.

Англия попытается откатиться к довоенному долговому паритету, вернувшись к золотому стандарту (попытка отвязаться от «нефтедоллара»). За Англией последует еще 35 стран, которые, по выражению Поланьи, вынуждены будут «буквально морить себя голодом, чтобы достигнуть вожделенных золотых берегов»[463].

В реальности страны «морили себя голодом» не ради «золотых берегов», а в угоду новой доминантной модели роста. Дилемму, вставшую после Great War перед национальным государством, очень точно сформулирует упоминавшийся выше лидер английских лейбористов Рамсей Макдональд.

30 мая 1934 года (после того как в конце 1933 года Британия остановит выплаты по американскому долгу) Макдональд напишет в своих дневниках: «Платежи, ведущие к нарушению порядка (каким бы он ни был), являются предательством по отношению ко всему миру. Мы вынуждены взять на себя выполнение неблагодарной задачи и положить конец безрассудству, заставляющему нас платить»[464].

Пересмотреть зафиксированный в прошлом долг согласно изменившейся проекции в будущее (градиент), вернуться назад во времени невозможно. Дефляция была попыткой своеобразного выкупа революции, которая могла привести к национальному реваншу (желание «положить конец безрассудству»). «Финансовый термидор» в итоге приведет к социальной контрреволюции.

Факельные шествия будут проходить по всей Европе и Америке. Правый радикализм (фашизм) придет на смену левому (коммунизм), расцвет которого пришелся на войну и послевоенный инфляционный период. В этой главе мы практически ничего не говорили о политических последствиях Великой войны. Делали это сознательно. Задача состояла в том, чтобы показать связность модели, сложность и взаимозависимость системы общественных связей: инфляция, забастовки, безработица, долг, кредит, моральные обязательства, финансовая ответственность, силовые потенциалы…

Если же говорить о политических переменах, то главным драйвером здесь было противостояние национальных и корпоративных интересов. Вопрос заключался в том, кто будет гарантировать новую (уже сложившуюся интернациональную) финансовую архитектуру мира, выстроенную на нефтяном драйвере. Какая онтология ляжет в ее основу, какие институты необходимо создать для ее функционирования, кто будет обеспечивать контур «общей» безопасности.

Ответ на этот вопрос могла дать только новая правоустанавливающая война. Национальное государство (как социальный паттерн, исторический субъект) не хотело сдаваться без боя. Чтобы окончательно сломать исторический хребет Европы (Старый Свет, Вестфальский мир, Венский конгресс, имперство), потребовалась еще одна мировая война, расставившая все по местам. Речь об этой войне (о ее причинах и неизбежности) пойдет в следующей главе.