Америке потребовалось семь лет на то, чтобы вернуть себе (отобрать у Pax Britannica) победу в Великой войне и ревизовать Версальский договор. 10 сентября 1926 года в зале заседаний Лиги Наций овацией будут встречать немецкую делегацию. В силу вступит Локарнский пакт по безопасности Европы. Постоянное место в Совете Лиги означало равный со странами-победителями в Great War политический статус Германии (имеются в виду страны Старого Света. – Л. К.). Означало американский «мир без победителей».

Локарнский пакт стал политическим оформлением новой финансовой архитектуры Европы, финальным актом освоения Новым Светом Старого и первым шагом на пути к новой войне за русскую нефть (один из источников мирового кредита). За два года до вступления в Лигу Наций Германия ратифицирует план Дауэса, станет частью «общего» (читай – американского) долгового пространства. Станет частью новой модели, признает себя «слабопроектной макросистемой».

План Дауэса открыл Германию для американского частного (это важно, почему так, объясним ниже. – Л. К.) капитала (кредит 2-го уровня), но, как и в случае с Англией, под политические гарантии кредитора 1-го уровня. В качестве обеспечения иностранных инвестиций Германия передала под международный (читай – американский) контроль Рейхсбанк (эмиссия национального долга) и Рейхсбан (железнодорожная сеть страны). США получили право вето на объявление Англией и Францией дефолта Германии с последующими санкциями в случае задержки выплат репараций (приоритет американского долга 2-го уровня перед европейским долгом 1-го уровня. – Л. К.).

(Вывод национальных центробанков в общее регуляторное пространство является базовым условием создания общего долгового пространства. Подчинение национальных программ капитализации будущего «общей» оценке будущего. Отказ Nation State от регулирования перетока капитала в пользу «общей» программы роста. Это те направления, которые станут магистральными для развития, экспансии модели во времени и пространстве. – Л. К.)

Президент Рейхсбанка Ялмар Шахт (чередовал чудесным образом в своей биографии пост главного представителя банкирского дома Морганов в Германии, членство в НСДАП и должность рейхсминистра экономики гитлеровской Германии. – Л. К.) считал, что Рейхсбанк – «единственное место экономической власти, занимая которое государство может отражать атаки сил, представляющих особые интересы»[374]. Характеризуя план Дауэса, он скажет: теперь «деловым кругам Германии придется привыкнуть подчиняться, а не распоряжаться»[375].

После ратификации плана Дауэса Германия моментально получит свой первый «частный» кредит для стабилизации национальной валюты и остановит инфляцию, которая «списала» (обнулила) внутренний (национальный) долг государства перед населением. Германия вестернизируется, войдет в «общее» (американское) долговое, кредитное и инвестиционное пространство, станет частью модели наряду с Англией и Францией.

(Аннигиляция национального долга через гиперинфляцию – это обязательная часть единого алгоритма адаптации Nation State в наднациональном долговом пространстве, интернационализации (универсализации) разных макросистем. По этому алгоритму модель, в частности, будет осваивать и советское наследство. – Л. К.)

Первый немецкий заем на сумму в 800 млн золотых марок на беспрецедентно выгодных для инвесторов условиях организует Дом Моргана[376]. Эмитенты облигаций платили за них по 85 центов за доллар, а гасились они с 5-процентной премией к номинальной цене. Таким образом, на Германию накладывался долг стоимостью не в 800 млн, а в 1,027 млрд марок (3,768 млрд долл. в эквиваленте 2021 года)[377].

План Дауэса был финансовой смирительной рубашкой, которую США накинули не столько на Германию, сколько на весь Старый Свет (Pax Britannica). Суть его очень точно передал Туз: «Восемь лет призыв Вильсона к “миру без победителей” требовал коллективного смирения европейского политического класса <…>. А теперь окончательное решение зависело от общественного мнения “инвесторов”, для которых банкиры как финансовые советники были всего лишь пресс-секретарями»[378].

Мысль свою Туз закончил очень образно: «Взирая на план Дауэса, Вильсон посмеивается в своей недавно вырытой могиле. Мир был достигнут, но европейцев среди победителей не было»[379]. Патрик Корс в своих выводах о «незавершенной войне» будет еще беспощадней, «деполитизацию» (корпоративный мир без победителей) он назовет эвфемизмом, скрывающим общую картину взаимного разграбления[380].

Перед началом Great War мировое экономическое и политическое комьюнити было уверено, что уровень достигнутой глобализации делает невозможной долгосрочную войну. Что порожденный войной финансовый и торговый коллапс через 2–3 месяца закончит боевые действия. Так, собственно, и произошло. Точнее, почти произошло или должно было произойти при сохранении старой финансовой модели (Pax Britannica).

Уже осенью 1914 года финансовые рынки рванули вверх, а акции промышленных предприятий – вниз. Капитал (обобществленный кредит) бежал из переходившей на военные рельсы реальной экономики в виртуальное пространство долга. Частный «инвестор» (кредитор 2-го уровня) не верил в содержательный исход войны, в победу и конечный расчет по обязательствам. Глубина кредита старой модели, обеспечиваемого золотом и товарами, оказалась не способна расширить горизонт планирования до необходимого уровня. Кредитный потенциал старой модели полностью исчерпал себя, проект требовал новой субъектности.

Остановить падение и продолжить финансирование войны (плохо прогнозируемый результат, большой объем рисков) удалось за счет роста государственного долга (кредит 1-го уровня). Как отметил Уильям Силбер, центральные банки воюющих стран взяли на себя жесткое управление денежными рынками Нью-Йорка, Лондона, Парижа и Берлина[381]. Все крупные торговые операции были переведены в административно-командный формат (карточки, квоты, лимиты). Этот шаг позволил наращивать военное производство вопреки краткосрочной конъюнктуре (страхам) частных «инвесторов»[382].

Когда Силбер писал о денежных рынках Лондона и Парижа, он вольно или невольно лукавил. Как уже отмечалось выше, Англия, Франция и Россия в 1915 году объединили свои золотые резервы, чтобы использовать их для поддержания курса фунта стерлингов и франка на Уолл-стрит[383]. Начиная с 1915 по 1917 год (вступление США в войну) у Антанты был один-единственный («общий») рынок долга для финансирования победы (мир будущего) – фондовая биржа Нью-Йорка.

К 1917 году корпоративный долг США (кредит 2-го уровня) достиг своих пределов (обобществленная вера в конечный результат, в победу). Для расширения пространства долга требовался другой уровень ответственности, «частное» финансирование войны надо было менять на государственное. 6 апреля 1917 года Конгресс США объявит войну Германии, а три недели спустя одобрит выпуск первой партии облигаций Liberty Bonds («Заем свободы») с совокупным лимитом в 5 млрд долл. (106 млрд в эквиваленте 2021 года).

В общепринятой (канонизированной) историософии причиной вступления США в Great War считается подводная война Германии. В логике новой доминантной модели такой причиной является необходимость создания новой финансовой архитектуры. Америка долго избегала прямого участия в войне, финансируя Антанту через частные займы, старалась остаться над схваткой (изнурение политических элит Европы, «мир без победителей»).

В логике модели так же закономерно и обоснованно (причинно-следственная связь) выглядит создание в 1913 году (накануне Great War) Федеральной резервной системы США. Новая финансовая архитектура без централизации надзорных функций была невозможна. Надпись «Порядок нового века» (лат. Novus ordo seclorum) украсит первую однодолларовую купюру, выпущенную ФРС США.

Модель вышла на уровень межгосударственных обязательств, оценивавшихся ранее через золотой стандарт. Новый формат требовал качественно иного уровня гарантий. Общий градиент движения в будущее подразумевает отказ от национальных (конкретика) амбиций в пользу всеобщего (абстракция) блага. Чтобы объединить Nation States в наднациональный проект (корпоративный мир), необходимо было обобществить национальные долги в едином пространстве, сделать Nation States кредиторами 2-го уровня по отношению к ФРС США, превратить их в ООО («инфузории Анохина»), подавить субъектность (историческая память, ощущение в роде).

Общее пространство долга позволяет эмитенту мировой резервной валюты (единый эквивалент стоимости) таргетировать инфляцию в отношениях с другими кредиторами 1-го уровня (эмитенты национальных валют), перераспределять общие эффекты роста в свою пользу (парадокс Триффина). Проще говоря, общий кредит позволяет управлять целевыми показателями Nation States (англ. target – «цель»), обесценивать их будущее по отношению к «общему» будущему, в полном соответствии с дефляционной теорией Ирвинга Фишера. Речь о свободном перетоке капитала, перенаправлении инвестиционной активности с национальных целей развития на «общие» (точнее, американские. – Л. К.).

В войну США вступили как нельзя вовремя. К концу 1916 года американские корпорации сделали ставки (инвестировали) на победу Антанты в 2 млрд долл. (почти 50 млрд в эквиваленте 2021 года). Основной объем европейских займов для Антанты на Уолл-стрит размещал банкирский дом Моргана[384]. В ходе только одной наступательной операции на Сомме Морган под гарантии правительства Англии привлек для закупок союзниками американского сырья и полуфабрикатов более миллиарда долларов, что составляло 45 % военных расходов Антанты за тот период[385].

Всего за один 1916 год стоимость прошедших через банкирский дом Моргана заказов Антанты превысила весь экспорт США за несколько предвоенных лет. К середине следующего, 1917 года Британская империя оказалась на грани банального банкротства. От дефолта по американским частным займам недавнюю владычицу мира (Pax Britannica) отделяло буквально несколько часов[386].

Весной 1917 года министр финансов США Уильям Макэду (зять президента Вильсона. – Л. К.) ясно и открыто заявлял, что намерен заменить фунт стерлингов долларом в качестве мировой резервной валюты[387]. А Джон Мейнард Кейнс утверждал, что администрация Вильсона осознанно довела Британию до состояния «полной финансовой беспомощности и зависимости»[388].

Вскоре после объявления Конгрессом США войны Германии и одобрения первой эмиссии Liberty bond («обещания денег») Макэду переведет Англии аванс в размере 685 млн долл.[389] Из первого транша Liberty Bonds в 5 млрд долл. три предназначались для кредитования Антанты (экспансия модели, конвертация национальных обязательств Англии, Франции и России в пространство «общего» долга).

Иллюстрация 38. Примеры плакатов, рекламирующих Облигации свободы [Liberty Bonds] в 1917–1918 годах

К моменту заключения Версальского договора стоимость закупленных Англией (гарантом долгов всей Антанты) товаров в США перевалила за 7 млрд долл., а к весне 1919 года она достигла 10 млрд (почти 180 млрд в эквиваленте 2021 года). Общий долг Америки (де-факто общим он был для всего «концерта мировых держав») достиг 27 млрд долл. (485 млрд в эквиваленте 2021 года)[390].

Переход от скрытого (частный долг 2-го уровня) к открытому (государственный долг 1-го уровня) кредитованию войны еще сильнее политизировал мировую финансовую архитектуру. Одобряя эмиссию Liberty Bonds, Конгресс США поставил условие: все получаемые займы Антанта обязана тратить только в Америке. Союзнический совет по вопросам снабжения армий Антанты работал под непосредственным контролем заместителя финансов США, а все заказы напрямую направлялись в Американский совет военной промышленности[391].

Был создан исторически беспрецедентный инвестиционный механизм, который административно связал эмиссионные возможности государственного аппарата и производственные мощности частного бизнеса США. Сам по себе механизм не уникален, лежит в основе любого национального проекта (макросистема). На национальном уровне в годы Великой войны он проявил себя особенно ярко в Германии. Позже этот механизм (плановая экономика) заимствует и сделает своим базисом советский проект, что поможет ему выстоять во Второй мировой войне.

В мае 1918 года Ленин будет писать в «Правде»: организация экономики военного времени, созданная Вальтером Ратенау, есть «наглядное материальное осуществление экономических, производственных, общественно-хозяйственных… условий социализма»[392]. В Германии, как утверждал глава Советской России, зародилась такая форма капитализма (государственный капитализм. – Л. К.), которая станет краеугольным камнем социалистического будущего.

Эксклюзивным американский механизм инвестиций делала его межгосударственная природа. На национальном уровне ответственность за обобществленный долг (смета проекта будущего) несет социум, внутри которого распределяются эффекты роста (совокупный общественный продукт). В пределах одной макросистемы инвестиционный механизм роста заложен в основу социальной иерархии, отражается в системе обратных связей общества.

Внутри Nation State онтология порядка (оправданность, устойчивость иерархии) опирается на два ключевых параметра (соотнесенность одного с другим). Первый – представления о справедливости (консенсус общества вокруг распределения эффектов роста, система поощрений). Второй – подотчетность (распределение ответственности за результат, система наказаний).

В сложившемся в ходе Great War механизме участвовали разные системы обратных связей (иерархия Nation States, «мир миров»), кредиторы 1-го уровня выступали в нем в роли кредиторов 2-го уровня. Первичный заказ размещался в разных долговых пространствах (оценка будущего, система учета затрат и эффектов роста), а совокупно возникающие эффекты роста распределялись, фиксировались и реинвестировались в одной иерархии (эмитент «общего» долга, оценщик и гарант будущего). При этом ответственность за погашение «общего» долга (система наказаний) распределялась на все иерархии (обобществление на межгосударственном уровне).

Здесь важно понимать, что социальная основа иерархии-бенефициара (кредитор) неподотчетна иерархиям-плательщицам (заемщик). А значит, устойчивость (правовая база) созданного США инвестиционного механизма на межгосударственном уровне не могла быть обеспечена «общим» для всех Nation States пониманием справедливости распределения эффектов роста (онтология порядка). Опорным гарантом устойчивости такого механизма может выступать только подотчетность, силовое превосходство кредитора (primo) или сговор.

Онтологическая угроза (несовпадение ценностных систем, необходимость силового обеспечения долга) механизму распределения затрат и эффектов роста на межстрановом уровне (иерархия иерархий, «мир миров») исчезает только вместе с маргинализацией Nation States (культурная аннигиляция, «плавильный котел», мультикультурализм, конец Истории, математическая поведенческая матрица).

Унификация (приведение к общему знаменателю) разных социальных паттернов (национальные программы роста) в данном контексте есть идеологическое разоружение (историческая лоботомия). Культурная аннигиляция не прописана в некой тайной программе «отцов-основателей» (рептилоиды с Нибиру) под названием «Капиталисты всех стран, объединяйтесь!». Унификация – это принцип функционирования любой модели вне национальных рамок («чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем»), ее внутренняя моторика (драйвер роста).

В национальном контуре дилемма силового контроля и онтологического обоснования порядка тоже существует. Вопрос в нюансах. В пределах национального контура историческая лоботомия невозможна, она означает смерть политической нации, ликвидацию самостоятельного проекта, эвтаназию государства. (Поэтому самоликвидация Nation States и является целевым показателем наднациональной модели развития. – Л. К.)

Это тот урок, который Pax Americana вынес из столкновения с Pax Britannica, из Первой правоустанавливающей войны и ее последствий (Версальский договор). Урок станет причиной Второй правоустанавливающей войны – «коллективное смирение европейского политического класса», прямая оккупация Старого Света и Японии.

Отказ СССР ратифицировать Бреттон-Вудские соглашения (признать себя слабопроектной макросистемой, стать частью «общего» пространства долга. – Л. К.) станет причиной Третьей (холодной) мировой войны. Поражение СССР в этой войне приведет к маргинализации советской модели – десубъективация и деидеологизация имперского проекта, историческая лоботомия.

Новый (наднациональный) инвестиционный механизм онтологически облекут в концепцию «производительности труда». Интегральный процесс культурного взаимодействия разных общественных систем упростят до уровня линейной функции (спрос – предложение). Эффективность устройства общества начнут оценивать произведенной в единицу времени продукцией, эквивалентом (единица оценки эффективности) вместо золота станет доллар (единица измерения обязательств администрации США перед пользователями общего долга). Когерентность (согласованность, соразмерность) разных культурных паттернов обеспечат общим параметром ВВП, обсчитываемым опять же в обязательствах администрации США.

Концепцию превратят в идеологему. Изначальная попытка понять (объяснение) сложную политическую коллизию превратится в «объяснялку» для «инфузорий Анохина» (слабопроектные территории, ООО). Вопрос странового неравенства низведут до функциональных возможностей конечного исполнителя – трудовая дисциплина (работоспособность). За скобки выведут денежное регулирование, контрактное право, систему образования, науку, медицину, искусство…

Все то, что, собственно, и создает общественный уклад (макросистема, модель связности человека с природой). Но главное, за скобками (вне повестки) окажется объем энергии, используемой обществом для преодоления энтропии (жизнеобеспечение).

Идеологема «производительности труда» как бы открыла путь к гармонизации внутри- и межнациональных отношений, унифицировала подход, конвертировала различия в единообразие. Страны и народы разделят по принципу трудолюбия (протестантская этика и религиозный фатализм) – на Север и Юг, на развитые и развивающиеся (недоразвитые). В советской терминологии – унизительный «третий мир» или «семья народов» (современное определение – «глобальный Юг»).

Своей арифметической простотой (очевидность, кажущаяся неоспоримость) «объяснялка» устроит весь существующий политический спектр (от социалистов до либералов) и даже обретет адептов-приверженцев в среде «реакционных модернистов»[393]. Идеологема окажется не просто совместима с нарождающимся нацизмом, она станет одним из его источников (арийское превосходство).

На этой идеологеме построят миф о превосходстве производительных сил Америки, ставший онтологическим обоснованием ее мирового лидерства (конвейер Генри Форда), а также обоснуют миф об американском образе жизни («Град на холме»). Историки воспользуются возможностью и «спроецируют доминантное положение, которого Америка достигла в массовом производстве к 1940-м годам, на более ранний период» ее развития[394].

«С идеологической точки зрения такая попытка вуалирует интересы тех, кому она служит, и, акцентируя внимание на осязаемых материальных товарах, уводит в сторону от подлинного источника американского влияния, которым в 1918 году являлись прежде всего деньги… В сфере экономики с еще большей очевидностью, чем в политике, мы наблюдаем, как европейская история вдруг оказывается в тени, уступая место будущей доминирующей роли Соединенных Штатов»[395].