Период между Первой и Второй мировыми (правоустанавливающими) войнами принципиально важен для становления модели. Он дает понимание принципов действия вновь складывающейся системы общественных связей – степень ограничений и свобод в базовых узлах сочленения. Раскрывает моторику модели не в едином контуре макросистемы (общие правила), как мы рассматривали ранее, а на международном уровне (взаимодействие-противоборство разных макросистем, разных правил).

В последнем томе своего исследования итогов и последствий Great War под названием «Мировой кризис» Черчилль писал: «Ужас перед только что закончившейся войной будет еще долго сохраняться, и в этот благословенный промежуток времени великие нации смогут предпринять дальнейшие шаги к созданию всемирной организации с полной уверенностью, что предстоящие трудности окажутся не более тех, какие они уже сумели превозмочь»[351].

Черчилль ошибся. Но не в том, что «ужас долго сохранится» – следующая мировая война разразится всего через десять лет после выхода «Мирового кризиса». Он ошибся в главном – истекло время «великих наций». Версаль возродил на время иллюзию торжества политической традиции Старого Света (деидеологизация, суверенное самоопределение наций, Венский конгресс), которая лежала в основе объединения Германии и Италии. Версальский договор действительно создал ряд новых национальных государств на Балканах и в Восточной Европе, но сама сущность суверенитета была выхолощена[352].

Великая Франция слезно умоляла Дж. П. Моргана выдать ей краткосрочный кредит в 100 млн долл. Великая Германия спорила с созданными на коленке (только что) государствами по поводу «своих» Силезии и Судет. Великая Россия рассталась с огромными территориями. Великая Британия под давлением приняла военно-морской паритет с Америкой по Вашингтонскому договору и де-факто признала доллар мировой резервной валютой, отказав в этом статусе фунту стерлингов.

Великая война разрушила мир великих держав – мировой порядок, базировавшийся на имперских зонах контроля (сферы влияния). Наступал новый мир, новый порядок. На смену суверенитету (политическая воля) шел контракт (корпоративный стандарт), на смену колониализму – неоколониализм. Трансформировались принципы и механизмы легитимизации государственной власти. Политические, военные и экономические позиции Европы безвозвратно сдвигались на периферию[353].

Происходило то, что Лев Троцкий назовет балканизацией Европы. Старый Свет стал соотноситься с Новым, как страны Юго-Восточной Европы соотносились с Лондоном и Парижем до Великой войны[354]. Назревало то, о чем предупреждал Адольф Гитлер, когда писал, что «мировое господство Североамериканского континента» низведет ведущие страны Европы до уровня Швейцарии или Голландии[355]. То, что позже японский мыслитель Йошино Сакузо назовет гегельянским приговором Истории[356].

Фрэнсис Фукуяма после развала СССР всего лишь повторил вслед за Сакузо его формулу, но оба они при этом говорили об одном и том же. О том, из-за чего застрелился автор «Общества спектакля» Ги Дебор. О смерти культурного дискурса (цивилизационный диалог) как драйвера развития человечества. (Речь о расширении зоны познания себя и мира, которое нельзя путать с логикой модели, определяющей развитие социума через рост потребления. – Л. К.)

Перелом, происходивший между двумя мировыми войнами, не укладывался в привычную (понятную) Старому Свету модель имперских отношений, выстроенную на военном паритете (рыцарство). Выходил за пределы горизонта политического видения Европы. Свидетельством тому служит утверждение Черчилля о «благословенном промежутке». На происходящее Старый Свет реагировал в логике, не соответствующей вызову, который неожиданно встал перед ним. Отвечал зеленым на теплое.

Новая доминантная модель социального устройства разговаривала на другом политическом языке, несла в себе принципиально иную систему координат (внутренний алгоритм принятия решений). Старый Свет столкнулся в буквальном смысле с неведомым и неизведанным – с новой силой, которую премьер-министр Англии Остин Чемберлен в 1924 году идентифицирует в прежней политической семантике (имперская система координат, Pax Britannica) как «супергосударство», обладающее правом вето на решения, совместно принятые остальными странами[357].

Америка действительно вышла из Великой войны самым мощным мировым игроком, но в имперской логике «супергосударством» она не являлась. США обладали нулевым военным потенциалом. И это еще сильнее сбивало с толку Европу. Реальная повестка событий находилась за пределами переговорных (осознаваемых и артикулируемых) позиций Старого Света, выпадала из поля зрения европейских стран.

Дело в том, что основным вкладом Америки в победу в Great War была не военная мощь (боевые действия) государства, а коммерческие поставки сырья и полуфабрикатов (нефть, взрывчатка, порох, боеприпасы)[358]. Американских пехотинцев перед отправкой в Европу обучали тактике боя с помощью деревянных винтовок. На реальных полях сражений дивизии Першинга воевали с французским оружием в руках. Три четверти самолетов, на которых летали пилоты ВВС США, были произведены во Франции[359].

Главным оружием США в этой войне был межгосударственный кредит, первый в истории масштабный экспорт долга 1-го уровня (обязательства государства), финансовая экспансия модели. Америка обеспечивала связность всей военно-промышленной машины Антанты (общая проектность, общая макросистема, общий долг). Инвестировала (делала ставки на итоговый результат) в победу, устанавливала цену (процент) мира после победы (распределяла эффекты будущего, выраставшего из войны).

Новая реальность (переход в нечто иное, перемена состояния, кафкианское превращение) требовала нового языка описания, осмысления ситуации на метауровне (греч. μετά – «между», «после», «через»). Требовала выхода из привычной системы координат в междисциплинарное пространство, за рамки объектного восприятия происходящего. (Соотнесенность старой и новой модели общественных отношений можно проиллюстрировать как соотнесенность физики и метафизики. – Л. К.)

Новая модель меняла не границы мира, а его содержание (сущность). «Мир без победителей» Вудро Вильсона («14 пунктов», о которых мы рассказывали в прошлой главе. – Л. К.) означал незыблемость «военных» обязательств Европы перед США. Все «обещания денег» (Liberty Bonds, новые гринбэки) должны были быть погашены. Принято считать (и считается), что США были единственной страной, которая в ходе войны не отказывалась от золотого стандарта, поддержав тем самым кредитоспособность мировой финансовой системы.

В реальности к концу 1919 года соотношение золотых запасов к количеству эмитированных банкнот в нью-йоркском отделении ФРС находилось на уровне 40,2 %[360]. В реальности новым содержанием мирового кредита (эквивалент стоимости будущего) к этому моменту стал новый источник энергии – нефть, «черное золото». А единственным источником нефти для мирового рынка в ходе войны была Америка.

К концу Great War вся Европа оказалась закредитована (обобществлена) в долговом пространстве США. Государственный долг Англии (базовая страна Pax Britannica) за четыре года вырос в одиннадцать с половиной раз, пятую часть долга составлял американский кредит, зафиксированный в долларах. В 1919 году на обслуживание долга Англия потратила 25 % бюджета страны, а в ближайшем будущем показатель должен был достичь 40 %[361].

В первый год войны Англия и Франция нарастили свой внутренний (обобществленный в рамках национальной юрисдикции) долг до «мусорного» уровня (англ. junk bonds). Американские займы были единственным источником кредита под закупки американских же ресурсов. Три главные страны Антанты (включая Россию, которая кредитовалась в Лондоне и Париже) в 1915 году объединили свои золотые резервы, чтобы использовать их для поддержания курса фунта стерлингов и франка на Уолл-стрит[362].

Уже через год (после Вердена) обязательствам Франции никто в мире не верил, ответственность за все финансовые операции на Уолл-стрит возьмет на себя Англия[363]. Для обеспечения залога министерство финансов Британии заставляло частные английские компании покупать ценные бумаги американских банков, которые обменивались потом на гособлигации Британии. Полученные таким образом американские бумаги правительство Англии использовало как залог для размещения займов в Нью-Йорке[364].

Иными словами, обязательства 1-го уровня (госдолг Англии) использовались как обеспечение долга 2-го уровня (корпоративные американские бумаги). Сказать, что сложившаяся финансовая архитектура являлась игрой с нулевой суммой, – значит ничего не сказать. Результатом этой игры был перевыпуск (перелицовка) долгов старого мира в обязательствах новой модели. Процесс, который Джон Мейнард Кейнс обозначил ранее как переход сбережений Англии «в собственность спекулянта из Чикаго».

Права требования по обязательствам европейских государств (вексель) переоформлялись не в порядке цессии, а посредством индоссамента с установлением новой процентной ставки и солидарной ответственностью всей цепочки предыдущих векселедержателей наравне с лицом, выписавшим первичный вексель (таблица 9).

Долг России, Франции или Италии перед Англией автоматически становился американским и коллективным. Сутью трансформаций, происходящих с мировым порядком в межвоенный период, был переезд межгосударственного финансового офиса из Сити на Уолл-стрит[365]. Вся проектная документация построения будущего человечества (смета, размер кредита, сроки погашения, проценты, учет и распределение эффектов роста. – Л. К.) переводились на язык новой доминантной модели развития, на язык доллара.

Шло формирование нового «термодинамического градиента» (система координат, алгоритм принятия решений) на межстрановом уровне и обвязка финансами «общих» целей развития (обобществление долга, экспансия во времени). Лев Троцкий с привычным ему сарказмом объяснил происходящее, произнеся с трибуны, что скоро вся «политическая жизнь» Европы вплоть до «смены партий и правительств будет определяться волей американского капитала»[366].

В результате Великой войны мир потерял евроцентричность (таблица 9). Здесь необходимо вспомнить вывод из главы про Долгую депрессию. Цена кредита (процент) и срок его погашения (глубина) определяются не спросом на деньги в настоящем (здесь и сейчас), а субъектностью кредитора, степенью его ответственности, способностью обеспечить будущее, гарантировать итоговый результат (погашение долга и извлечение прибыли – распределение возникающих эффектов развития).

Таблица 9. Мировая финансовая иерархия на конец 1918 года – процентное соотношение долга к довоенному богатству высчитано самостоятельно (в млрд долл.)[367]

В пределах национального контура гарантом будущего выступает репрессивный аппарат конкретного государства (кредитор 1-го уровня), которое принуждает кредиторов 2-го уровня (корпорации и банки – ООО) соблюдать обязательства. В случае с межгосударственными обязательствами с обеих сторон (заимодавец – заемщик) выступают кредиторы 1-го уровня (репрессивные аппараты). Принуждение к исполнению обязательств здесь противоречит базовому принципу Вестфальского мира (суверенитет) – разрешается в конечном итоге кровью.

В мирное время межгосударственный кредит обеспечивается общим пониманием того, откуда берется благосостояние страны (перспективы роста и падения). Общей системой координат для принятия решений (описываемая, считаемая модель развития). До Great War обеспечением (подтверждением платежеспособности) межстранового кредита служила территория, пространство, объем товаров, сбережения (уже произведенная добавленная стоимость. – Л. К.). После войны – объем доступной нефти (источник первичной стоимости, на котором возведено все экономическое здание модели), потенциал роста (прогноз, оценка будущей стоимости в параметрах модели. – Л. К.).

Great War кратно подняла залоговую стоимость нового обеспечения мирового кредита (флот, автомобили, танки, авиация, боеприпасы), увеличив плечо финансового инжиниринга (кредитный горизонт). Фердинанд Ландберг приводит цифры роста нефтяных доходов Америки в годы войны. Например, чистая прибыль Standard Oil of Indiana составляла в 1914 году всего 7,7 млн долл., а в 1918-м выросла до 43,2 млн. Общая прибыль 32 составных частей бывшей единой Standard Oil только в 1918 году достигла почти 450 млн долл., или 8 млрд в эквиваленте 2021 года (четверть всего частного долга стран Антанты Америке по итогам Great War. – Л. К.)[368].

После войны ключевым для Америки станет вопрос возвратности вложенных в «общее» будущее средств. Вопрос не решался в параметрах военных паритетов, у Америки не было военного превосходства. Необходимо было новое понимание (онтология) принципов развития человечества как одной большой макросистемы (мироустройство, иерархия иерархий), новая система координат для принятия решений.

Необходимо было заново изобрести «мир миров», теоретически обосновать необходимость подчинения национальных проектов (Nation States) интернациональной модели отношений на основе маржинальности. Доказать естественность отказа от политического суверенитета в пользу коммерческой выгоды – от права первородства в пользу чечевичной похлебки.

Новая модель отношений крушила старый мир прямо на глазах. Всего за два месяца (октябрь – декабрь 1918 года) пали Габсбурги и Гогенцоллерны (Романовы пали ранее. – Л. К.), рухнули королевские династии Баварии, Саксонии и Вюртемберга, а также династии еще 11 великих герцогств и 7 княжеств (суверены, помазанники Божьи). На карте Срединной Европы появились Венгрия, Польша, Чехословакия, Финляндия, Латвия, Литва, Эстония, Югославия. Османскую империю и вовсе цинично разобрали на составляющие как конструктор Lego, разделив ее на зоны «нефтяного» контроля.

На смену деидеологизированному Вестфальскому миру (отказ от веры) шла безжалостная и бесчеловечная идеология отрицания идеологии – либерализм. Идеология, лишенная внешних признаков идеологии, а потому еще более страшная в своей математической безупречности. Идеология, несущая в себе «рецепт напитка Цирцеи» – забвение, лишение человека исторической памяти (ощущение в роде), лишение стран и народов исторического прошлого, а значит, будущего.

Следуя на борту военного транспорта «Джордж Вашингтон» в Европу, Вудро Вильсон будет наставлять сотрудников своей администрации: «…либерализм должен стать более либеральным, чем прежде, он должен стать радикальным, если цивилизации суждено избежать урагана»[369].

Несущие конструкции «внеконфессионального» мира гнуло и корежило, арматура рвалась как швейные нитки, трещал фундамент, лопались окна и дверные проемы, как карточный домик складывались целые пролеты, крушились остатки религиозных основ мироздания, ломались судьбы людей и народов…

Great War! La Grande guerre! Великая война!

Новая система обеспечения будущего (гарантии исполнения обязательств) требовала построения новой экономической, политической, культурной и этнической иерархии мира. Вела к неизбежной перекройке политической географии всей планеты. Ментальные границы Nation State (образы жизни) трансформировались в прикладной образ сторожевой будки, где взимаются таможенные платежи. Целостные социальные системы (культурный паттерн) превращались в хозяйствующих субъектов, исчисляемых по одному-единственному параметру – ВВП.

Здесь, в корпоративной модели отношений, которая ломала имперскую модель территориального контроля, берет свое начало антиколониальная политика Америки (политика «открытых дверей») – миф о демократизации с опорой на миф об антирабовладельческой природе войны Севера и Юга. Лавры этой политики (распад Pax Britannica, «национализация» Ближнего Востока и Азии) советская историография приписывает исключительно влиянию Октябрьской революции.

Почему антиколониальная природа демократизации (борьба против угнетения народов, «мир без победителей») – это миф? Потому что основой политики «открытых дверей» была «политика доллара» (экспансия внутреннего долга Америки). Потому что контроль и гарантии никуда не девались, они всего лишь меняли форму и содержание (создание общего пространства обязательств и обязанностей, общие гарантии их исполнения, общий оператор и общие санкции. – Л. К.).

Имперский принцип объединял территории в зоны контроля, куда входили цельные макросистемы как единицы организации мира. Корпоративный – дробил пространство на цеха и производственные линии, объединенные общей бухгалтерией. Культурное взаимодействие как фактор равновесия системы в новой модели отношений не просто не учитывалось, оно теряло смысл, попадало в разряд системного риска (в логике модели – издержки). Отсюда родом мультикультурализм, гендерное разнообразие, гедонизм, индивидуализм – аннигиляция национальных ДНК…

Бенито Муссолини называл новую модель мирового порядка «мошенничеством напыщенных богатеев»[370]. Троцкий в своих формулировках, как всегда, был намного изящнее, описывая носителей новой онтологии как чикагских мясников и производителей сгущенного молока, которые выступают в роли неотесанных адептов стремления США к мировому господству, когда читают главам правительств Англии и Франции лекции об интернационализме идей прогресса и прибыли[371].

Как работало на практике (и продолжает работать) столкновение двух миров, можно увидеть на примере Великой Армении, которая по итогам Great War («соглашение Сайкса – Пико») должна была частично возродиться в пределах Российской империи после раздела Турции. В новом формате (после Great War) «армянский проект» подхватили США, но уже с коммерческой подоплекой – нефтяная концессия Честера.

Армения в обоих случаях решала вопрос национального выживания на фоне ностальгии о былом величии (имперское прошлое). В отечественной историософии Армения обязана своим существованием России. В историософии США Армения – способ ограничения имперских амбиций (дезорганизация) России и Турции с помощью игры на фантомных амбициях самой Армении. А в историософии Армении оба проекта – пример «Большой нефтяной игры», в которой они как народ выступали разменной монетой.

Это важно понимать и сегодня. Иначе невозможно понять всю глубину противоречия между «миром миров» (Nation State) и миром корпоративного стандарта (Corporate State), который стремится стереть эти противоречия, унифицировать подходы и выровнять площадку, прикончить Историю (уничтожить «мир миров»).

Глубина происходящих с миром после Great War трансформаций долгое время не осознавалась на системном уровне. Работала общая логика модели, охватывающая весь спектр общественных отношений (связность). Любая попытка субъектно осмыслить происходившие перемены неизбежно, в силу их комплексности (объемность), вела к обвинению авторов в конспирологии и приверженности теории заговора (инквизиция, Средневековье, охота на ведьм).

Излом такой глубины всегда проще обезличить – объяснить некой универсальной формулой (невидимая рука рынка, исторический материализм). Проблема (точнее – дилемма) тут в том, что общественная модель не может быть бессубъектной. Например, один из лучших исследователей межвоенного периода Адам Туз этим обстоятельством (борьба с «либеральной деспотией», антагонизм «доминированию американской капиталистической демократии») объяснял появление на исторической арене национальных лидеров России и Германии[372].

Сталин и Гитлер (при всей их противоположности) представляли имперский проект (старый мир). Оба были одинаково противны (антагонистичны) Pax Americana, и оба (что логично) были порождены им, созданы при активном и деятельном участии Америки. Оба сыграли важную роль в окончательном решении вопроса по гарантиям возвратности вложенных Америкой в «общее» будущее средств – прямая оккупация Европы и Бреттон-Вудские соглашения (общее долговое пространство).

Антагонизм Гитлера и Сталина с «либеральной деспотией» (корпоративная модель мироустройства) Туз описывает следующим образом: «Их (Гитлера и Сталина. – Л. К.) враги зачастую были невидимы и неуловимы. Им приписывались заговоры, окутавшие мир зловещей паутиной влияния. Многое выглядело нарочито случайным и беспорядочным. Но если мы хотим понять, каким образом в период Первой мировой войны и после нее были заложены основы крайне жестокой политики периода между войнами, то должны серьезно отнестись к этой диалектике порядка и мятежа»[373].

Задача этой главы – разобраться в «заговорах, окутавших мир зловещей паутиной влияния». Предложить маршрутизатор событий, который снимет печать конспирологии с межвоенного периода, позволит на системном (упрощенном, схематичном) уровне понять Великий излом. Осознать его последствия в виде Второй правоустанавливающей (мировой) войны, ее неизбежность, истоки и причины.