Очевидно, что история Credit Mobilier не могла вызвать банкротство Jay Cooke & Co. Скорее, ровно наоборот: эта история показала сумасшедшую доходность и полную безнаказанность работы с государственными обязательствами (обобществленный долг) при соответствующем учете взаимных интересов на личном уровне. Тем более она не могла быть причиной мирового кризиса.

Долговой пузырь вздувался не на обязательствах Jay Cooke & Co. Коммерческий банк – эмитент долгов 2-го уровня (деривативы). Проблема была не в банке, а в государственных облигациях Казначейства США. Недоверие в среде финансовых игроков вызвали долги 1-го уровня, обеспечившие «нефтяной» скачок Америки и оплачиваемые, как показала Долгая депрессия, всем миром.

Слишком много «обещаний денег» было выдано в ходе скачка. Кредитное плечо вышло за пределы прогнозного горизонта («ожидаемый градиент»). Экономику забросило далеко вперед. Проект утерял реалистичность (социальная основа), обобществленный долг охватил не рожденные еще поколения. Кредит (финансовый каркас будущего) лишился обеспечения (общественный консенсус вокруг целей развития), гражданский мир распался, в итоге посыпался политический контур модели (иерархия).

Север (янки) потерпел первое после победы при Геттисберге поражение, потеряв сто процентный контроль над проектом. В 1874 году «Сплошной Юг» (традиционная Америка) возьмет под контроль Палату представителей Конгресса США, а в 1877 году едва не приведет в Вашингтон своего президента. Реконструкцию Юга придется остановить, внутри модели сложится новый социальный консенсус («Компромисс – 1877»).

Сутью консенсуса была простая формула: эффекты роста должны охватывать всю территорию проекта, монетизированную «обещаниями денег» (фиатная валюта). Пусть в разной пропорции, но всю. Кто поверил «обещаниям», принял их за систему координат оценки своей эффективности (точка отсчета), становится участником проекта и должен ощущать на себе изменения в лучшую сторону (получать свою долю обещанного).

Много позже (в эпоху глобализации) формулу максимального обобществления проекта через создание единого контура финансовых обязательств (общее целеполагание, общее будущее) отольют в рекламный слоган: «Прилив одинаково поднимает все лодки». Слоган работал до тех пор, пока национальные элиты не осознали (прочувствовали на себе), что у лодок разные размеры и уровень комфорта (круизный лайнер, джонка или ялик). Но и на круизном лайнере тоже есть верхняя палуба с бассейном и теннисными кортами для пассажиров первого класса, а в трюме «общей лодки» – кубрик для мотористов, механиков и обслуживающего персонала.

Как доказал Пикетти в своем неравенстве (r>g), доходность капитала (r – процент) всегда опережает рост экономики (g)[96]. То есть разница в комфорте всегда растет в пользу кредитора (автор общего проекта, распорядитель «общих» эффектов роста). В этом смысле кредит и есть «ожидаемый градиент» (искусственно созданный, спроектированный кредитором вектор движения вперед, в будущее).

Когда разница в комфорте (между r и g) становится критической, консенсус вокруг «общей» цели распадается. «Инфузории Анохина» (ООО) начинают двигаться разнонаправленно, модель входит в стадию глубокого системного кризиса, требующего перераспределения или экономической власти (дефляционные эффекты), или власти политической (подавление субъектности «инфузорий»).

Внутри социума (макросистема) вопрос, как правило, решается относительно мирно – ужесточением властного режима (реакция). На внешнем контуре (межгосударственное пространство) процесс сопровождается кровью – проблема купируется с помощью войн и организованных извне переворотов (революции).

Более предметно эмпирику Долгой депрессии описал Джон Мейнард Кейнс в своей лекции о национальной самодостаточности. Вольный перевод классика звучит так: Англия инвестировала свои накопления в железные дороги США для перевозки британских эмигрантов на новые пастбища, рассчитывая на возвратность, но это был новый «тип организации, который обращал чужие сбережения в собственность спекулянта из Чикаго»[97].

Новый «тип организации» в корне изменил природу мировой экономики. Источником инвестиций (деньги) стали служить не сбережения, а «обещания» будущего роста на основе нового источника энергии (энергетическая плотность нефти раздвинула кредитный горизонт). К 1873 году поток «обещаний» многократно превысил (пережег внутри себя) объем сбережений, превратив инвесторов (Англия и Европа) в должников, а заемщика (Америка) – в кредитора.

Время стало торгуемым финансовым активом, обрело цену в параметрах модели. Стало измеряться в затратах (учет эффектов роста через рост расходов). Проще говоря, чем дальше экономика забирается в будущее (уровень кредита), тем шире и глубже пространство долга (объем обязательств), тем сильнее модель мотивирована (заряжена на экспансию). Тем она эффективней, в логике самой модели, и разбалансированней, в логике термодинамики.

Это и есть тот системный изъян, который приводит модель к периодическим сбоям. Долгая депрессия была первым из них – лопнул пузырь завышенных (необоснованных, заведомо неисполнимых) обязательств. Теоретическое обоснование причин Долгой депрессии (теория долговой дефляции Ирвинга Фишера, «чрезмерное жизнелюбие» в терминологии Алана Гринспена. – Л. К.) появится много позже – в 1933 году, после повторного сбоя системы (вторая Великая депрессия).

В своей теории главной причиной второй Великой депрессии Фишер называет фактор времени – рост реальной стоимости долга в настоящем по сравнению с его заявленной (фиктивной) стоимостью, номинированной в планируемых доходах будущего (общий объем корпоративного кредита плюс процентная ставка по нему). Если совсем упрощенно, то причина в переоценке (завышенной оценке) прибыльности будущего (недооцененность затрат, недофинансирование).

Все, как в описанной Джеймсом Родсом картинке спекулятивного бума («всеобщее делание денег») перед началом первой Великой депрессии в 1873 году. Слишком щедрые обещания были выданы, слишком высокие ожидания были сформированы, слишком радужные перспективы были нарисованы.

Кредитный пузырь лопается тогда, когда становится очевидным, что в прогнозе будущего («ожидаемый градиент») проектантом (кредитор) допущена ошибка. Долг оказывается непомерным, обязательства – необеспеченными, надежды – неоправданными, обещания – необоснованными, перспективы – неопределенными. Стоимость будущего резко подскакивает по отношению к его цене, зафиксированной кредитом в настоящем, превращая инвестиции в убытки.

Будущее буквально теряет цену, становится неопределяемым (бесценным), поднимая ставки в настоящем. Обесценивание будущего требует списания долга (дефолт). Первыми под удар попадают долги 2-го уровня (деривативы первичного долга). Цена банковских активов (залоги) падает, кредит лишается своего обеспечения (рост реальной стоимости по отношению к заявленной), запускается серия банкротств, рушится фондовый рынок. Потребительское кредитование прекращается, потребление (расходы, ВВП) падает, двигатель модели глохнет.

Точкой отсчета долговой дефляции служат гособязательства (национальная валюта, гарантии исполнения долга). Будущее теряет свою цену по отношению к стоимости государственного долга. Государство – эмитент долгов 1-го уровня, системообразующий экономический актор, базовый субъект рынка, опорный кредитор, институт обеспечения связности модели. Здесь важно понимать, что гарантом по долгам 1-го уровня выступают не Центробанк и не валютный рынок (торг).

Гарантом любого долга выступает его эмитент, уровень ответственности которого (кредитное обеспечение) определяется его возможностями по урегулированию долга, включая силовой ресурс. В случае с национальными обязательствами гарантом выступает весь репрессивный аппарат государства, который не допускает создание иного «ожидаемого градиента» (альтернатива утвержденному будущему). Согласно Лефевру, не допускает интерпретации настоящего, изменяющей установленное (многократно закредитованное на 2-м уровне) общее будущее.

Валютный рынок (мир свободно конвертируемых валют) – это площадка для торгов долгами 1-го уровня (государственные обязательства). Конструкт «золотой комнаты» Джея Гулда и Дж. П. Моргана, воплощенный на межгосударственном уровне. Отдав функцию контроля межграничного движения капитала (потенциалы роста, оценка национального будущего) на некую торговую площадку, государство тем самым ставит на кон национальный проект, снимает с себя ответственность за конечный результат. Центробанк здесь выступает не как орган национального регулятора, а как контрагент (служитель) валютного рынка.

Теория долговой дефляции Фишера противоречит господствующей в мировой экономической мысли теории равновесности, которая постулирует: если убрать из процесса государство (отключить регуляторику рынка), то спрос, предложение и цена гармонизируют сами себя. Субъектность (готовность и способность противостоять среде) тут рассматривается как помеха рыночному уравновешиванию.

Так оно и есть, но есть проблема. Заключается проблема в том, что уравновешивание (бессубъектное развитие) открытой макросистемы означает ее упокоение (усмирение, смерть). Именно субъектность создает социум как макросистему – способ (модель) преодоления энтропии (природное стремление к равновесию, осознаваемое человеком как хаос). То есть адепты свободы рынка рассматривают рыночную энтропию не как хаос, а как порядок высшего уровня (высшего по отношению к социально организующему порядку).

В книге The Debt-Deflation Theory of Great Depressions, доказывая несостоятельность теории равновесности (рыночная энтропия), Фишер укажет: «Предполагать, что переменные в экономической организации или какая-либо их часть будут оставаться на месте (в совершенном равновесии) в течение сколько-нибудь длительного периода времени, так же абсурдно, как предполагать, что Атлантический океан может существовать без волн»[98].

А опережая сентенцию Гринспена о «чрезмерном жизнелюбии», Фишер в той же работе напишет: «Я полагаю, что чрезмерная самоуверенность редко приносит какой-либо сопоставимый вред, за исключением тех случаев, когда она загоняет своих жертв в долги»[99]. Справедливости ради надо сказать, что не Фишер первым ввел в экономическую теорию показатель времени как базовый параметр рыночного ценообразования.

Первым с концепцией «межвременного выбора» был Джон Рэй. В работе 1834 года «Новые принципы политической экономии» (переиздана в 1905 году под названием «Социологическая теория капитала») Рэй вернул (так точнее) экономике координату времени, которая определяет относительную ценность одного и того же товара/услуги в разные периоды их приобретения/предложения[100].

Новаторство Рэя было не в том, что он вновь развернул экономику во времени. Рэй социализировал закон спроса и предложения в противовес плоскостной (если можно так сказать, материалистической) концепции рынка Адама Смита. Помимо хронологической линейки (измеряется сегодня процентной ставкой), «межвременной выбор» включает в себя шкалу интеллектуальных изменений (новое знание, осознанность, целеполагание, ментальность).

Иными словами, время меняет не только условия и актуальность выбора («Коня! Полцарства за коня!»). Меняется субъект, делающий выбор/покупку в разные периоды своей жизни (духовный рост или регресс, смерть или ее близость, в конце концов). Тут у теории равновесности возникает неразрешимая проблема. Дело в том, что изменение качественных (субъективных) параметров выбора не поддается количественному измерению, не объективируется.

Внутренний дуализм концепции Рэя станет основой для двух принципиально противоположных экономических школ: количественно-математической (монетаризм) и неортодоксальной австрийской (субъективизм).

Фишер, опираясь на Рэя, разработает теорию процентных ставок, определяющих цену будущего (эконометрика), и положит начало монетаризму. Основатель австрийской школы Карл Менгер, создавая теорию нетрудовой стоимости (определяется не затратами, а предельной полезностью – жизненная необходимость), Рэя не упоминал. Но Ойген фон Бём-Баверк (прямой последователь Менгера) в своих работах дань уважения Рэю отдаст.

Рэя считают основоположником теории эндогенного (внутреннего, без экспансии и поглощений) роста. В смешении с идеями монетаризма эта теория эволюционировала в такие конструкты, как экономика знаний или инновационная экономика (сегодня – цифровая экономика). Человечество упорно стремится математически (по Замятину, «сядем и посчитаем») определить свою судьбу, уничтожить субъектность (саму себя), уравновеситься, стать частью природных сил.

Теорию долговой дефляции отодвинут в сторону и забудут, чему способствовало личное банкротство Фишера. Блестящий математический ум заставлял его до последнего верить в равновесность. Буквально накануне Великой депрессии Фишер убеждал всех, что долг не может быть дефолтирован, так как кредит и обязательства по нему всегда уравновешены. Именно банкротство толкнет Фишера к разработке долговой теории, но к этому моменту он, по официальной трактовке, уже потеряет доверие коллег.

«Экономической библией» на долгие годы станет теория предпочтения ликвидности Джона Кейнса, которая определяет процентную ставку (цена будущего) через спрос и предложение денег в настоящем (здесь и сейчас), что уже само по себе абсурдно[101]. Концепцию «межвременного выбора» Рэя с ее неоднозначностью (невозможность оценить, вписать в модель, субъектные показатели) будут игнорировать. Австрийскую школу маргинализируют.

Теория равновесности монополизирует обществоведческий дискурс. Фишер отвернется от параметра времени и увлечется количественной теорией денег (вернется в лоно монетаризма. – Л. К.). Доминирующей в экономике (главная сегодня общественная наука) станет концепция, объективирующая фиатную валюту. В этой концепции «обещания денег» представлены как самодостаточная сущность, которая не зависит от субъектности источника этих обещаний (эмитент). Долг наделяется собственной, не зависящей от должника потребительской ценностью (фетиш), которая устанавливается в ходе независимых торгов. Должник превращается в кредитора.

Монетаристская концепция ликвидности запрёт себя в логической ловушке под названием «ошибка взаимного определения». В теоретической части монетаризм утверждает: спрос на ликвидность регулирует процентную ставку (отношения в настоящем определяют цену будущего). В реальности все монетаристские исследования и практики опираются на обратное положение: спрос на ликвидность регулируется процентной ставкой (цена будущего определяет отношения в настоящем). Что тут телега, а что лошадь, поди разберись.

Как справедливо отметил в работе «Человек, экономика и государство» один из самых видных представителей австрийской экономической школы Мюррей Ротбард, кейнсианцы относятся к процентной ставке не как к производной от спроса, а «как к некой таинственной и необъяснимой силе, навязывающей себя другим элементам экономической системы»[102].

Реабилитация теории долговой дефляции начнется только в 90-х годах прошлого века. В 1995 году Бен Бернанке, будущий сменщик Алана Гринспена на посту главы ФРС США и «автор» количественного смягчения, в статье про Великую депрессию, подробно исследует положения Фишера о природе долговой дефляции и механизме выхода из дефляционной петли[103].

Бернанке согласится с Фишером в главном: рост стоимости долга 1-го уровня (Фишер называл его набуханием доллара) и сохранение номинальной цены (де-факто обесценивание) долгов 2-го уровня (коммерческий кредит, акции, фондовый рынок) запускают дефляционную петлю. Происходит переоценка обязательств, будущее становится «убыточным» по отношению к вложениям в настоящем, более затратным, неокупаемым, изначально переоцененным (ошибочный градиент).

В 2002 году (перед тем, как возглавить ФРС) в своей (инаугурационной, по факту) речи перед Национальным клубом экономистов в Вашингтоне Бернанке скажет: «Доллары имеют ценность в той мере, в какой ограничено их предложение. У правительства США есть технология печатного станка (сегодня – электронный эквивалент), позволяющая производить почти бесплатно столько долларов, сколько оно пожелает. Увеличив число долларов в обращении, правительство снизит их стоимость с точки зрения товаров и услуг, что равнозначно повышению цен в долларах на эти товары и услуги. В системе фиатных денег правительство всегда может генерировать более высокие расходы и, следовательно, положительную инфляцию»[104].

В 2008 году Бернанке санкционирует исторически беспрецедентную эмиссию доллара, избавив от ответственности (обязательств) эмитентов долгов 2-го уровня за инфляционный разгон ожиданий в период кредитного экспансионизма (рост «обещаний»). Пузырь государственного долга США втянет в себя (поглотит) сбережения всего мира. Согласно Лефевру, настоящее других стран будет переоценено исходя из пересмотренных перспектив будущего Америки (общий градиент движения).

Эмпирика Долгой депрессии ляжет в основу модели долговой экспансии США, которая сначала охватит все мировое пространство, а потом распространится во времени (экспроприация будущих поколений). Без аналогии с сегодняшним днем тут не обойтись. Понимание моторики повторяющихся (системных) кризисов модели позволяет понять ее внутреннюю связность (принципы действия).

Это еще одна причина, почему мы столько времени вынуждены уделить феномену Долгой депрессии. Во второй части работы мы подробнее разберем цепочку долговых кризисов, включая 2008 год, и их связь с главным дефлятором; здесь лишь ограничимся деталями, которые позволят нам избежать логических провалов в дальнейшем повествовании…