– Что мне особенно нравится в Биобезопасности, так это почти полное отсутствие бюрократии, – рассмеялся Соломон, когда они с Уваровым шли по коридору к арсеналу. – Заполняешь требование о силовой поддержке и вперёд – громить злодеев и негодяев.

Говорить Терри, что «полное отсутствие бюрократии» объясняется его службой в Отделе специальных расследований, Иван не стал. Но заметил:

– Если торопиться, то можно и ошибиться.

– Бывало? – тут же поинтересовался Соломон.

– Однажды у коллеги случился сбой доппеля, он ввёл ошибочный адрес, и мы ворвались в ювелирную мастерскую.

Терри понимающе кивнул и поинтересовался:

– Много пропало?

– Не очень, – помолчав, ответил Иван. И тут же рассмеялся: – Ничего не пропало, конечно, только покупателей напугали.

– Хозяин подал в суд?

– Очень хотел, но сдержался. С Биобезопасностью лучше не ссориться.

– Разумное решение, – одобрил Соломон. – Ну, если ошибаться не часто, то никто не обратит внимания. – Пауза. Затем слегка удивлённое: – Сбой доппеля? И у вас проходит такое объяснение косяка?

– А что не так? – удивился в ответ Уваров. – Доппели можно взломать.

– Теоретически.

– Теоретически они непробиваемые, – не согласился Иван. – А на практике их взламывают, несмотря на обещания «MechUnited» сделать, в конце концов, супернадёжного электронного помощника.

– И почему у них не получается? – быстро спросил Терри.

– Я не айтишник, я безопасностью занимаюсь, – быстро ответил Уваров.

– Но ведь какие-то мысли у тебя есть?

– Хочешь проверить, насколько я в теме?

– А ты хочешь скрыть, насколько ты в теме?

– Зачем? – Иван пожал плечами. – Разумному человеку и так всё ясно: «MechUnited» не может сделать непробиваемых доппелей, потому что в них предусмотрен скрытый канал связи, по которому информация льётся в «MechUnited» или напрямую в службы безопасности, в том числе – в Департамент.

– Тебя это смущает?

– Мы пришли. – Уваров толкнул тяжёлую дверь. – Внутри постарайся обойтись без резких движений, не знаю, как у вас, а наши оружейники нервных клиентов не любят.

На этот раз Соломон не стал капризничать, а без звука направился вслед за Уваровым в арсенал Департамента – натягивать полный бронекомплект. Понимал, что рейд на базу преступной группировки, пусть и небольшой, может пойти непредсказуемо, нужно быть готовыми к любому развитию событий и собой не рисковать. Спросил только:

– Мы в машину влезем? – Потому что не хотел отказываться от выбранного внедорожника.

В ответ услышал:

– Ты в «поле» не часто ходишь?

– В «поле» хожу часто, а вот в рейды почти не выбираюсь.

Что, в общем, вполне в духе детектива из Отдела специальных расследований.

– В бронекомплекте ты даже рулить сможешь, – пообещал Иван. – А наберёшься опыта – и даже плавать сумеешь.

И Терри окончательно успокоился. И принялся с любопытством изучать снаряжение, честно признавшись, что надевает его всего третий раз в жизни:

– Первый раз, когда сдавал тесты в Академии, второй – во время устроенных дарвинистами беспорядков.

– Бог любит троицу, – хмыкнул в ответ Уваров.

– Что?

– Присказка такая, – ответил Иван и тут же продолжил: – На тот случай, если забыл. Сам комбинезон сшит из кевлара 6.4, пуленепробиваемый, но, разумеется, попадание в незащищённые бронёй участки весьма болезненны. Бронепластины защищают грудь, живот, спину, руки и ноги, они держат пулемётный выстрел с расстояния в двадцать метров. Автоматные – почти в упор. Будет, конечно, неприятно, но терпимо. Теперь шлем. Он тяжеловат, надеваем его только выходя из машины, но оно того стоит. Лицо закрывает пуленепробиваемая маска, с обратной стороны на ней будет отражаться текущая информация, как на умных очках. Когда активируешь шлем и введёшь свой личный код, он автоматически подключится к твоему тактическому приложению, и ты на связи. Разбираться придётся самому, но, надеюсь, не запутаешься.

Последней фразой Уваров намекнул на то, что напарник не использует доппеля, и Терри решил воспользоваться моментом, чтобы вернуться к интересующей его теме.

– Ты тоже не работаешь с доппелем.

– Я знаю, – кивнул Иван.

– Расскажешь почему?

– А ты?

– Я первый спросил, – рассмеялся Соломон. И вспомнил, что именно так он говорил в детстве. И улыбнулся воспоминанию.

Иван улыбку поддержал, поскольку тоже всё понял, и ответил:

– Я не против того, чтобы Департамент следил за мной в служебное время, это его право. Но только в служебное. А поскольку доппель работает и докладывает круглосуточно, я решил его не заводить.

– Не боишься заявлять подобное? Твои слова напрямую противоречат политике внутренней безопасности Департамента.

– Когда меня спросили, почему я не подключаю доппеля, я так и ответил.

– И тебя не отправили в отставку?

– Я тут что-то вроде деревянного электрического столба: давно пора спилить и заменить на новый, но никто не хочет связываться.

– Боятся, что если ты упадёшь, случится грандиозный сбой?

– Не хотят распутывать накрученные на меня провода.

– Логично.

– А ты почему без доппеля?

Отнекиваться от ответа Соломон не стал. В конце концов, искренность за искренность.

– В первую очередь, я готов подписаться под каждым твоим словом и не скрою, что отсутствие слежки в личное время имеет для меня столь же большое значение. Но главная причина моего отказа заключается в принципиальном несогласии с самой идеей доппеля. – Терри помолчал. – Когда-то давно, чтобы добраться до нужных сведений, приходилось часами, а то и днями сидеть в библиотеке, читать множество книг, выискивать нужную информацию, обдумывать её, параллельно, в процессе чтения, получать дополнительную информацию, на первый взгляд, не очень нужную, но она тоже усваивалась и помогала в размышлениях. И часто бывало так, что сведения, которые ты получал дополнительно, влияли на окончательные выводы больше, чем те данные, которые ты искал. Кажущийся недостаток работал на конечный результат.

– Исследования были глубже, но отнимали много времени, – заметил Уваров, который понял, куда клонит напарник.

– Оно того стоило, – убеждённо ответил Терри. – Затем появились костыли – компьютеры, и нужную информацию стало найти намного проще. Проблема в том, что в книгах стали искать только нужную информацию – по ключевым словам, а все остальные части и главы никто не читал. Пищи для размышлений стало намного меньше. И самих размышлений. Теперь же люди просто просят доппеля найти нужную информацию и не интересуются, где он её отыскал. Точные это данные или фейк? Никто ничего не проверяет, никто ни о чём не задумывается. Где работа ума? Где полёт мысли? Где фантазия, которая тысячи лет тащила цивилизацию вперёд? Где неожиданные решения?

– Думаешь, доппели на такое неспособны?

– Уверен, что неспособны.

– Если люди окончательно разленятся, доппелям придётся научиться думать, чтобы выжить, – пошутил Уваров.

Думал, что пошутил, но Соломон воспринял его слова серьёзно: замолчал, размышляя, а затем неожиданно спросил:

– У доппелей есть инстинкт самосохранения?

– А почему они должны бояться умереть? – удивился Иван. – Они же доппели.

– Так ведь и генофлекс сделал нас бесстрашными, – медленно ответил Терри. – Кто сейчас боится умереть?

– Сейчас нет, – согласился Уваров. – Потом начнут бояться, когда даже генофлекс перестанет делать их сильными и здоровыми.

– Тогда начнутся истерики… – Соломон щёлкнул пальцем по шлему. – Идём?

– Идём, – подтвердил Иван, бросив взгляд на часы. – И помни, Терри: мы – офицеры, мы лезем под пули, только если нет другого выхода.

– Я помню, Айвен, – кивнул Соломон. – Я не подведу.

– Даже если там будет ад?

– У вас такое случается? – притворно удивился Терри.

* * *

«ВОРОТА В АД»

Могло показаться, что это была самая большая вывеска Мили Чудес: ярко-красные буквы, через которые то и дело пробегали электрические разряды, примерно на пять метров поднимались над входной группой, стилизованной под выложенную из черепов арку, и была видна за пару кварталов. Привлекала внимание не только размерами, но дерзкой, необычной формой.

Внутреннее оформление было выдержано в готическом стиле: серые стены, то ли из камня, то ли идеально его имитирующие; мрачные чёрные свечи, толстые, наполняющие большой зал характерным запахом; скульптуры, барельефы и фрески, посвящённые мерзостям нечистых, – всё создавало атмосферу пребывания в гостиной Сатаны. Сам он здесь не показывался, наверное, появлялся лишь в особых случаях, но слуг своих прислал в достаточном количестве: официантки, чей наряд вызывал отнюдь не гастрономический аппетит, щеголяли изящными рожками и длинными, подвижными языками; бармены и вышибалы представлялись демонами, их рога, в отличие от «украшений» официанток, были мощными и могли послужить оружием, как и когти, которые они не прятали, как и хвосты, заканчивающиеся острыми шипами. Эдмонд пообещал Альбертине «самый запоминающийся московский кабак» и, как призналась себе молодая женщина, сдержал обещание. Меню соответствовало антуражу, в названиях блюд то и дело встречались слова «кровь», «жертвоприношение», «сваренные в котле», «толстый край грешника» и прочие отсылки к адской кухне. При этом блюда оказались не просто сносными, а весьма неплохими даже на взыскательный вкус Альбертины. А вино «Кровь нечестивца» и вовсе превзошло ожидания, оказавшись настоящим вином, а не тем напитком, который обычно подавали в «местах для всех».

– Ты никогда не задавалась вопросом, почему зло для них столь притягательно? – негромко спросил Кравец, наблюдая за «обыкновенной» парой, общающейся с экзотической официанткой. Пара заняла соседний столик несколько минут назад и теперь, обсуждая меню, они с неподдельным интересом разглядывали сексуальную демонессу.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что сказал. – Кравец едва заметно пожал плечами. – Причём дело не в том факте, что все новые изобретения они в первую очередь используют во зло, в качестве оружия.

– Мы, – обронила Альбертина.

– Что?

– Мы используем, – повторила владелица «MechUnited». – Они ничего не изобретают и уж тем более не решают, как применить то или иное изобретение. Но я не согласна с тем, что в первую очередь они думают о зле. Вспомни: узнав о побочном эффекте, они в первую очередь стали делать себя красивыми… ну… сообразуясь со своим пониманием красоты. И уж потом занялись уродством.

– Не уродством, а злом, – поправил молодую женщину Кравец.

– Пусть так.

Мужчина за соседним столиком не сдержался и, словно невзначай, погладил бедро демонессы. Она оказалась не против. Спутница мужчины тоже. И разговор потёк ещё оживлённее.

– Они используют красоту, чтобы сделать зло притягательным.

– Иначе быть не может, – с улыбкой ответила Альбертина. – Зло отвратительно по своей сути, оно отталкивает даже тех, кто насквозь им пропитан, и потому вынуждено маскироваться, прятаться за красотой.

– Как они прячут генофлексом свои внешние уродства и недостатки, – прошептал Кравец.

– И это тоже.

– То есть внутри они все злы.

Несколько мгновений Альбертина смотрела спутнику в глаза, а затем неожиданно спросила:

– Эдди, почему ты не веришь в добро?

– Наверное, потому, что знаю людей, – сразу же ответил Кравец. Он не ждал вопроса, но был готов к нему.

– Ты их не знаешь, – не согласилась Альбертина. – Всё твоё общение ограничено нашим кругом.

– С ними я тоже общаюсь.

– Но ты не живёшь среди них.

– Этого ещё не хватало, – проворчал Кравец, вновь переводя взгляд на соседний столик: официантка приняла приглашение и расположилась между гостями. Мужчина попросил другую официантку принести шампанское. – Ты права, Альбертина: зло делает всё, чтобы выглядеть притягательно. Зло старается доказать, что «оно такое же, как добро, только ему не повезло с пиаром», при этом очерняет добро, чтобы занять его место. А генофлекс идеально этому способствует. Генофлекс штампует красоту, низводя её до повседневности, оборачивает зло в красивую обёртку и переманивает людей на тёмную сторону. А это неправильно, это путь в никуда. – Кравец вздохнул. – И ты не права: я верю в добро, но не верю в то, что оно достаточно сильно для победы над злом, и сделаю всё, чтобы оно не исчезло из нашего мира.

Подобного заявления – страстного, почти программного, владелица «MechUnited» от спутника не ожидала, поэтому ответить ей было нечего. Она ограничилась ничего не значащей улыбкой, глотком вина и вопросом:

– Что мы здесь делаем?

– Хотел показать тебе место, где бурлит жизнь.

– Ты называешь это жизнью?

– Оргия начнётся ровно в полночь. И поверь, здесь будет на что посмотреть и в чём поучаствовать.

– Ты действительно хочешь на мне жениться? – Альбертина вопросительно изогнула бровь. Но вопрос задала шутливым тоном.

– Мама сказала, что нашим семьям давно пора породниться.

– Ловко вывернулся.

– Ещё нет, ты ведь спрашивала обо мне. – Кравец помолчал. – Но я согласен с мамой: наша свадьба будет выгодна всем. Кроме того, пора заводить детей, чтобы начать, в конце концов, пользоваться побочным эффектом. – И машинально посмотрел на себя в ближайшее зеркало. Судя по всему, Эдмонду не нравилось, как он выглядел.

– Надоело ходить в зал и глотать таблетки?

– Хочу вывести пару бородавок, – пошутил Кравец. Но до тех пор, пока он не обзаведётся тремя официальными детьми, бородавки придётся выводить дедовским способом, без генофлекса – таким было жёсткое правило семьи. – Что скажешь?

– Ты наконец-то делаешь мне предложение?

– Рано или поздно тебе придётся стать честной женщиной.

– Давай не сегодня ночью?

Несколько мгновений Кравец разглядывал Альбертину, после чего отсалютовал ей бокалом:

– Договорились.

* * *

– Прекрасный вид, – прошептала Джада.

– Тебе правда нравится? – в тон ей спросил Паскаль.

– Конечно.

– Я очень рад. – Он мягко обнял девушку. Точнее, чуть крепче обнял, поскольку они прижались друг к другу почти сразу, как вышли на площадку Воробьёвых гор и остановились, разглядывая лежащую перед ними Москву. – Я люблю это место, потому что с него открывается естественный вид и можно с лёгкостью представить, как сотни лет назад здесь стояли совсем другие люди и смотрели на реку, поля, рощи… И только далеко-далеко, почти у самого горизонта, виднелся город: церкви, дома, Кремль…

– И они не знали, что ждёт их потомков. Не представляли, каким станет мир, – тихо произнесла Джада.

– А ты сейчас думаешь о том, что ждёт наших потомков? – с едва различимой улыбкой поинтересовался Паскаль.

– Нет. – Она тихонько рассмеялась. – Я просто наслаждаюсь видом.

На обыкновенный современный город с небоскрёбами, массивными и тонкими, переплетением автострад и наземного метро; бесчисленными огнями окон, фонарей, реклам и вездесущих дронов… На современный и одновременно старый город, ухитрившийся сохранить хоть что-то от того, каким он был когда-то, и продолжающий дышать воспоминаниями под панцирем бетона и стекла.

– Что это за красная башня с жёлтой верхушкой?

– Это не башня, – ответил Паскаль. – Это колокольня с золотым куполом – колокольня Новодевичьего монастыря.

– Красивая.

– Поэтому и оставили.

– Все жёлтые верхушки – купола?

– Да.

– Много, – помолчав, сказала Джада.

– Московских церквей было ещё больше. Их было сорок сороков. – Паскаль вздохнул. – И колокольный звон разносился по улицам и площадям, пролетал над полями и рекой, утыкался в Ворьбьёвы горы и взлетал к небу, где ему место.

– Взлетал, – очень тихо повторила девушка. – Спасибо, что привёл меня сюда.

– Спасибо, что согласилась прийти.

– Как я могла отказать?

– Сказать «нет».

– Нет.

– Почему?

– Я поняла, что с тобой будет интересно.

– Потому что я много знаю?

Джада помолчала, а затем слегка откинула голову, чтобы затылком коснуться плеча стоявшего чуть позади Паскаля.

– Я поняла, что хочу пойти с тобой.

– А я захотел пойти с тобой.

– Ты ничего обо мне не знал. И не знаешь.

– Свидание – идеальный способ познакомиться.

– Мы узнаем только то, что расскажем друг другу.

– Разве этого мало? – мягко поинтересовался Паскаль. И прежде, чем Джада ответила, спросил: – Мне показалось, ты растерялась, услышав предложение встретиться.

– Я не ожидала, – призналась девушка. И торопливо добавила: – Я уже ходила на свидания.

Торопливость показалась странной, однако развивать тему Паскаль не стал, продолжил мягко:

– Чем ты занимаешься?

– Я… – Вопрос почему-то заставил Джаду задуматься. – Я помогаю отцу.

– Ты говорила.

– Хочешь точный ответ?

– Да.

– Зачем?

– Мне интересно.

Что может быть естественнее его вопроса и его ответа?

– Я занимаюсь аналитикой, – подумав, ответила девушка.

– Его доппель не справляется?

– У меня получается лучше.

– Немногие могут этим похвастаться.

– Многие, – сказала Джада. – Люди тратят на анализ больше времени, но получается не хуже. И даже лучше.

– Часто бывает так, что время очень важно.

– Не всегда. – Она прищурилась и продолжила: – Кстати, теперь я абсолютно уверена, что ты не хотел, чтобы те ребята сели на генофлекс, и отпугивал их.

– Почему «теперь»?

– Потому что много о тебе думала. И анализировала.

– Я тоже о тебе думал.

– И что ты обо мне надумал?

– Что ты – самая необычная девушка из всех, которых я встречал.

– Наверняка ты всем так говоришь.

– Ты – первая.

Джада повернулась и посмотрела Паскалю в глаза:

– Почему я должна тебе верить?

– Всем я говорил, что они особенные, – не стал скрывать мужчина. – А ты – именно необычная.

– Почему ты так решил?

– Потому что много о тебе думал.

– Пытался меня разгадать?

– Нет, просто думал, позабыв о работе и даже еде: вспоминал тебя и мечтал о встрече.

– Мы договорились о встрече. – В её голосе прозвучало лёгкое недоумение. – Разве нет?

– Я знал, что мы встретимся, и мечтал о нашей встрече.

– Готовился?

– Мечтал.

– Я не понимаю, – сдалась девушка.

– О чём думала ты? – спросил в ответ Паскаль.

– Я… я работала, потом поела, потом… – Джада улыбнулась. Улыбнулась, глядя Паскалю в глаза. Улыбнулась только ему: – Я тоже мечтала о встрече?

– Ты мне скажи, – предложил он.

– Я мечтала. – Тон был чуточку недоверчивым, но радостным. – Я мечтала!

И тогда он её поцеловал. Очень крепко. В губы.

* * *

– Теперь ты наконец расскажешь, почему недолюбливаешь маридов? – поинтересовался Терри.

Неожиданное предложение вызвало у Ивана искреннее и абсолютно понятное изумление, которое он постарался выразить, ответив вопросом на вопрос:

– Ты действительно считаешь, что сейчас самое время об этом говорить?

– А почему нет? – удивился в ответ Соломон. – Мы продумали все детали рейда, отдали необходимые распоряжения и теперь от нас мало что зависит. Пусть ребята отдуваются.

«Ребята» – спецназовцы Биобезопасности – прямо сейчас скрытно подбирались к базе новой группировки, адрес которой детективам любезно сообщил Зайнулло. Подбирались в замаскированных под гражданские фургонах, и, зная их умения и опыт, можно было не сомневаться, что бандиты до последнего момента не поймут, что их намертво взяли за горло. В буквальном смысле – намертво. Детективы же неспешно ехали следом в своём большом внедорожнике, в котором стало несколько теснее из-за надетых бронекомплектов, но не настолько, чтобы Иван и Терри тёрлись плечами. Перед тем как задать вопрос, Соломон отключил общую связь, а значит, можно говорить о чём угодно.

– Расскажешь?

Терри настаивал, однако Уваров предпринял последнюю попытку уйти от честного ответа:

– Маридов мало кто любит.

– Я говорю о тебе.

И в этот момент Иван сообразил, что Соломон знает. Конечно же, знает, досье ведь читал, а в личном деле та история расписана подробно. Но Соломону важно, чтобы Иван сам её рассказал. Точнее, для их отношений это важно.

– Да, чуть-чуть недолюбливаю, – признался Уваров.

– И ещё я понял, что это взаимно.

«Какой же ты догадливый…»

– Я пристрелил пятерых маридов во время бунта дарвинистов.

– Просто так или по делу? – деловито осведомился Терри.

– Они мародёрствовали, а когда мы встретились, как раз собирались насиловать гражданскую. И я думаю, она стала бы не первой жертвой этих тварей.

– Обставил всё грамотно, как перестрелку?

– Там и была перестрелка. – Иван выдержал короткую паузу. – Но один из маридов оказался братом Шамиля.

– Главаря «Посбона»?

– Ага.

– И Шамиль не объявил тебе кровную месть?

Этим вопросом Терри показал, что разбирается во внутренней кухне Москвы намного лучше, чем демонстрирует. Но Уваров сделал вид, что пропустил оговорку мимо ушей.

– Шамиль собирался объявить кровную месть, и сначала меня даже хотели перевести в другой город, но после бунта все обозлились, приходили в бешенство на ровном месте, и Янг, когда узнал, какие неприятности мне грозят, принял решение показать городу, что Биобезопасность на какое-то время разучилась шутить. Янг сообщил маридам, что я действовал по инструкции, что лично его мои действия полностью устроили и вопрос закрыт. А если с меня хоть волос упадёт, Биобезопасность сотрёт «Посбон» в порошок и начнёт с семьи Шамиля.

– И они утёрлись?

– Ты же знаешь Янга, он умеет вести переговоры.

– Круто, – оценил Соломон. – Не ожидал, что Джереми так сыграет.

– После бунта все обозлились, и он не исключение, – усмехнулся Иван. – Но, если бы дело ограничилось переговорами и заявлением, урока бы не получилось, а я до сих пор ходил бы оглядываясь. Или был бы мёртв. К счастью, один из помощников Шамиля решил продемонстрировать удаль, чем здорово нам помог. Звали его, кажется, Магой, ну, или как-то так. Мага решил взять на себя кровную месть босса и громко заявил, что мне не жить. Хотел он меня убить или бахвалился, я так и не выяснил, потому что через пару часов после заявления, когда Мага летел домой в своём дорогом коптере, мы перехватили управление, подняли его на тысячу двести метров и вырубили двигатели. А заодно на сутки отключили маридам все остальные устройства: дроны, мобили, внутреннюю сеть… В общем, всё, что они покупают у корпораций.

– И они не смогли ничего починить? – удивился Соломон.

– Чтобы чинить, нужны знания, образование, интеллект, а единственное, что у маридов есть на продажу – это звериная жестокость, во всём остальном они в каменном веке. Мы им это продемонстрировали, и они успокоились.

– Уверен, что успокоились?

– На моём примере Биобезопасность показала маридам, что их товар нас не интересует – у нас есть такой же. Даже лучше, качественнее, потому что обеспечивается полным технологическим превосходством. Что если они попробуют нам что-то навязать или выдвинуть свои условия, мы будем бить их, пока не устанем, потом передохнём и будем бить снова.

– Понятно… – протянул Терри.

Навигатор показывал, что они скоро будут на месте, имело смысл вернуть связь с остальными группами, но Соломон помедлил.

– Сейчас тоже работаем наотмашь?

– План «Кувалда», – сухо подтвердил Уваров. – Кладём всех, кто не сдастся. Охотимся только за главарём или его помощниками – нам нужна ниточка к поставщику.

И включил связь.

///

Как правило, перевалочные базы контрабандистов находились в складских комплексах, прилегающих к крупным транспортным узлам – портам или железнодорожным станциям. Такие комплексы занимали огромные территории, и полицейским нужно было крепко постараться, чтобы отыскать нужный контейнер среди тысяч и тысяч других. Именно в таких, относительно безопасных местах партии левого генофлекса ждали заключения сделки, а затем разъезжались по клиентам. Однако новичков – Зайнулло сказал, что они называли себя «докторами», – ни на один из крупных складских комплексов не пустили, ведь они ещё себя не показали, поэтому «доктора» обосновались на продовольственной фабрике, на которой изготовляли и расфасовывали питательную смесь для кухонных автоматов: калорийные растительные брикеты, изображающие котлеты, бифштексы, фрикадельки, лангеты, шницели и прочие похожие товары. Прикрытие можно было назвать отличным, поскольку на энергично работающую фабрику постоянно приезжали то поставщики, то клиенты, а товар перевозился на всём возможном транспорте, начиная от гигантских фур и заканчивая дронами. И невозможно, а точнее, очень трудно было понять, что за беспилотники кружат над территорией: грузовики, ожидающие вызова на рабочую платформу, или боевые дроны, готовые защищать устроившихся на фабрике «докторов»?

Помимо левого генофлекса, эта группировка считалась крупнейшим поставщиком наркотиков на северо-западе, так что средства на грамотную защиту у «докторов» были.

– Они хорошо о себе позаботились, – доложил командир группы электронной разведки, которого штурмовики по привычке называли «оператором». Спецы Биобезопасности изучали фабрику уже несколько часов и могли рассказать о ней много интересного. – Половина беспилотников над объектом – боевые, с возможностью автономной работы, вооружение пулемётно-ракетное. Ближайшие коммуникационные вышки заминированы, сигнал на уничтожение, скорее всего, придёт автоматически, поэтому рекомендуем перевести всю связь на спутник.

– Принято, – проворчал в эфир командир спецназа по прозвищу Дед. – Что на земле?

– Ограждение по периметру они обновили, выглядит обыкновенным, но в действительности это маскировка и под дешёвым профилем спрятана профессионально установленная преграда со скрытыми пулемётными точками. Ворота из бронеплит.

– Молодцы, – одобрил Дед.

– Они ещё не окрепли и опасаются конкурентов.

«Доктора» хорошо позаботились о своей безопасности, однако принятые ими меры могли остановить других бандитов, ну, может, полицию, но только не Биобезопасность.

– Как мы войдём? – поинтересовался Соломон.

– Через главные ворота.

– Будете их взрывать?

– Зачем?

Изучив фабрику, электронная разведка предложила план штурма, который Дед одобрил, поэтому спецназовцы отправились в рейд внутри гигантского грузовика, выглядевшего абсолютно невинно – как любой другой беспилотный грузовик. Операторы подделали его сетевые данные, взломали «докторов», поместили данные грузовика в список ожидаемых, и бандиты сами пропустили его внутрь. Операторы могли бы и ворота открыть, но тогда бы тревога началась раньше. А так грузовик неспешно въехал во внутренний двор, остановился в удобном для штурмовиков месте и только после этого Дед дал сигнал атаковать.

– Вперёд!

И первыми из огромной фуры вылетели автономные боевые дроны. Десяток больших, ударных, взявших под контроль территорию, и полсотни лёгких, способных без труда залетать и действовать во внутренних помещениях стандартного размера. А по бандитским беспилотникам, которые прикрывали фабрику с воздуха, с воздуха и ударили – операторы Биобезопасности умели маскировать свои боевые машины намного лучше «докторов».

И они не ошиблись в том, что сигнал на уничтожение вышек поступил автоматически: отголоски взрывов долетели в тот самый миг, когда из фуры выскочил первый спецназовец в бронекомплекте. Вышки рухнули, но этот факт ничего не мог изменить, потому что «земля», так же, как и «воздух», полностью контролировалась Биобезопасностью. При этом кто именно явился на фабрику, скрывать спецназовцы не собирались, об этом верещали дроны и сообщалось из установленного в фуре громкоговорителя:

– Внимание! На территории фабрики проводится операция Департамента биологической безопасности! Если вы безоружны – лягте на землю лицом вниз и сцепите руки на затылке! Если вы вооружены – сначала положите оружие, затем лягте на землю и сцепите руки на затылке! Сотрудники Департамента биологической безопасности должны видеть ваши руки! Держите руки на виду и в точности выполняйте указания сотрудников! В противном случае огонь будет открыт без предупреждения! Внимание…

Психологическая атака оказалась более эффективной, чем физическая: слово «Биобезопасность» производило на бандитов магический эффект, услышав его, вооружённые люди испытывали непреодолимое желание разоружиться, поскольку знали, что столкновения со спецназом им не пережить. В результате через четыре минуты после начала штурма сопротивление продолжали оказывать только автономные дроны «докторов». Ещё через две минуты они закончились и на фабрике наступила тишина.

– Живых много? – поинтересовался Уваров.

– Все живы, – бодро отрапортовал Дед. – Пару раз по пластинам постучало пацанам, но без последствий.

– А что со злодеями?

– Почти все живы.

– Тогда мы сейчас приедем. – Штурм Иван и Терри переждали за пределами фабрики – их включили в линию оцепления, но теперь им требовалось посмотреть на захваченный товар, а главное – провести первичный допрос. – Ворота откройте.

* * *

– Сколько? – переспросил мужчина с наигранным удивлением.

– Пятьдесят, – громко повторила Локра. Снижать таксу она не собиралась.

– Ты себя в зеркало видела?

Слегка пьяный потенциальный клиент явно был настроен на скандал, но Локра не собиралась ни в цене уступать, ни оскорбления сносить.

– А ты себя? – резко ответила она.

– Я видел свой банковский счёт и знаю, что он позволит найти кого-то получше тебя.

– Лучше меня? Только не надо врать! Сейчас ты посмотришь на меня со всех сторон, может, даже попробуешь облапать, потом свернёшь в переулок и поиграешься с собой сам – пока мой образ будет стоять перед глазами, а запах…

– Сучка!

Разозлённый обидными словами мужчина вызверился, быстро шагнул вперёд, намереваясь схватить Локру, но так же быстро отступил, увидев блеснувший в свете уличного фонаря клинок. Хотя… сам по себе нож вряд ли смог остановить мужчину, но решимость, прочитанная им во взгляде девушки, показала, что Локра умеет работать с ножом и не побоится продемонстрировать умения на практике. Сложилось всё: взгляд, тот факт, что разговор происходил в одной из подворотен Мили Чудес, и тишина. Именно тишина больше всего смутила разозлённого мужчину: девушка не прокричала: «Стой! Ещё шаг и ты пожалеешь!» или что-нибудь столь же пошлое, а спокойно ждала следующего действия мужика, и тот почёл за благо отступить.

– Сучка.

Ни слова в ответ, раздувать скандал Локра не собиралась. А когда шаги бывшего будущего клиента стихли вдали, убрала нож и вздохнула:

– Опять.

«Ты поступила правильно», – поддержал её доппель.

– Но осталась без денег.

«Он бы не заплатил».

– Этого мы не знаем.

«Мы не настолько нуждаемся, чтобы бросаться за любым клиентом».

Нейросеть точно знала состояние счёта Локры и могла так говорить. Пока могла. Потому что если у них ещё два-три дня не будет клиентов, то придётся бросаться за любым.

– Может, сходить к «Воротам»?

«Их вышибалы тебя не любят», – напомнил доппель.

– Зато их клиентам я нравлюсь.

«Подожди, кажется появилось что-то интересное…»

Нейросети летали по Сети, собирали информацию с «дружественных», то есть взломанных или оплаченных видеокамер и дронов, и видели намного дальше хозяев.

– Что именно интересное?

«Не „что“, а „кто“ – перспективный клиент».

– Откуда ты знаешь?

«Сужу по одежде, – объяснил доппель. И приказал: – Поспеши, Локра, пока конкурентки не опередили!»

– Точно перспективный?

«Ещё какой!»

И девушка быстрым шагом направилась по маршруту, который проложила нейросеть.

///

Большие города безжалостны к рекам. Да и к любым водоёмам. И даже если их не используют, как в Венеции, в качестве канализации, они всё равно оказываются грязными: мутная вода, всевозможный мусор, как на поверхности, так и на дне, отвратительного вида пена… Однако ночью, особенно с высоты гранитной набережной, помоечные следы цивилизации перестают быть заметными, зато в тихой воде отражается электрическое сияние города, и река кажется красивой. Загадочной. Представляется таинственной дорогой, проходящей через город в Неведомое. В мир, который спрятан далеко-далеко отсюда, а может скрывается в хитросплетении старинных улиц. И ещё кажется, что если пойти по набережной, то в какой-то момент можно оказаться на самой таинственной дороге и унестись в прошлое… Или в будущее… Или в Тайну… Особенно если стелется легчайший туман…

По ночам городские реки завораживают. Как и любая другая вода.

И поэтому Эдмонду Кравецу нравилось бывать на любых набережных, неважно, река это, озеро, море или океан – он считал, что у каждого города должна быть своя вода, потому что именно она делает город живым. Вода, а не люди – в этом Кравец был абсолютно убеждён, потому что считал, что люди всё делают мёртвым. Даже воду. И ещё люди безжалостно убивают тишину, не щадят даже городскую тишину, хрупкую, наполненную фоновыми шумами, но такую важную и отлично слышную у воды. Кравец ещё и поэтому любил воду: она дарила тишину даже в центре города, и потому поморщился, когда это сокровище разорвали цокающие каблуки. Цоканье приближалось, поэтому Кравец посмотрел на пришедшее с одного из охраняющих его дронов изображение. Сначала недовольно посмотрел, но потом улыбнулся: то, что нужно, точнейшее попадание в десятку.

Орочья кровь…

Нет, разумеется, генофлексовая кровь, но сейчас это не имело значения, поскольку из ночного московского мрака к Эдмонду приближалась настоящая зеленокожая стерва. Оркесса. Крепконогая, полногрудая, с ярко-женственной фигурой, которую выгодно подчёркивали мини-юбка и топ на тонких бретельках, сшитый под корсет. Волосы густые, рыжие, длинные, выбритые на висках. Заострённые уши, большие жёлтые глаза – «кошачьи», и два клыка, растущие из нижней челюсти.

Девушка так сильно соответствовала желанию Эдмонда, что он с трудом сдержался, чтобы сразу не предложить ей двойной или тройной ценник.

– Решил утопиться?

«Профессионалка», – подсказал доппель.

– Да какая разница?

– Что ты сказал? – Девушка услышала невнятную фразу, но не поняла, что она обращена не к ней.

– Я ждал тебя, – улыбнулся Кравец.

– Откуда ты знал, что я приду? – растерялась оркесса.

– Я не знал, я надеялся.

Девушка улыбнулась. И отметила про себя, что нейросеть не ошиблась: одежда на незнакомце была хоть неброской, но дорогой, умные очки в платиновой оправе, об этом Локре подсказал доппель, на руке – дорогущие часы. Таких мужчин обычно сопровождают телохранители или дроны, однако этот был один. Или же его охрана держалась на почтительном расстоянии, давая возможность хозяину погулять в одиночестве.

«А как же они пропустили меня? Он захотел, чтобы я подошла? Ему нравятся орки?»

Локра поняла, что выгодный клиент никуда не денется, и задышала чуть глубже, отчего грудь стала ходить активнее, что, в свою очередь, заставило Эдмонда засопеть.

– Они настоящие? – Кравец кивнул на клыки. – Или съёмные протезы?

– Настоящие.

– Я ведь проверю.

– Сколько угодно.

«Она вырастила настоящие клыки!»

С каждым мгновением Эдмонд заводился всё сильнее.

– Позволишь?

– Конечно.

Он приблизился, вновь остановился – на пару секунд, чтобы вдохнуть запах оркессы – приятно нечеловеческий, затем потянулся и медленно лизнул правый клык. А потом поцеловал. Это было странно и не очень удобно – на первый взгляд, но Кравец хорошо знал, какое удовольствие может доставить женщина с таким строением нижней челюсти. Прильнувшая к нему женщина, обладающая идеальной для него фигурой.

– Как тебя зовут?

– Локра.

– Давно в Орде?

– Всю жизнь. – Она коснулась пальцами груди Кравеца. – Как тебя зовут?

– Харун ар-Рашид.

– Какое интересное имя. Филиппинское?

– Ты знаешь о Филиппинах? – удивился Эдмонд.

– Это большое государство в Южной Америке, – уверенно ответила Локра. И добавила: – Никогда не была в Южной Америке.

– А где ты была?

– В Коммунарке.

– Это далеко?

– Ты не местный?

– Сегодня – местный.

– Что у тебя за акцент?

– Филиппинский.

– Я так и подумала. – Она выдержала паузу. – Сотня.

– Она уже на твоём счету.

– Как ты хочешь это делать?

– В первый раз – в том переулке. – Он кивнул на неосвещённый проход между домами.

– Будет второй?

– Это проблема?

– Сотня – это за час.

– Тогда вот ещё пять сотен и перестань говорить о времени.

Обалдевшая от радости Локра схватила Эдмонда за руку и потащила к переулку.

* * *

– Почему ты не пользуешься доппелем? – неожиданно спросила Джада.

Вопрос вызвал у Паскаля удивление:

– Это важно?

Они сидели за столиком уличного кафе, наслаждались тёплой ночью, хорошим вином и обществом, которое так долго искали. Обществом друг друга. Говорили обо всём на свете, прыгая с темы на тему, иногда говорили взахлёб, одновременно, иногда замолкали и смотрели друг другу в глаза. Не обсуждали это, не договаривались, но как-то поняли, что могут спрашивать о чём угодно, и спрашивали, и отвечали честно. В результате разговор постепенно становился всё более и более личным, однако этот вопрос показался фрикмейстеру странным.

– Я хочу знать о тебе больше, – объяснила Джада. – Почему ты не пользуешься доппелем?

– Как ты догадалась?

– У тебя редко бывают паузы после моих вопросов, а если и бывают, то ты смотришь на меня, а не в себя, не прислушиваешься к внутреннему суфлёру.

– Он мне не нужен.

– Я так и подумала, – улыбнулась девушка.

Однако Паскаль не закончил.

– У тебя когда-нибудь была собака? Или кошка?

И неожиданно понял, что, сам того не желая, затронул болезненную тему: Джада погрустнела.

– Нет.

– Извини.

– Мы с отцом много путешествуем и не можем позволить себе питомца. – Она вздохнула, но следующий вопрос задала другим тоном, без нотки грусти: – Почему ты спросил?

– Многие владельцы домашних животных постепенно начинают с ними разговаривать, обсуждать всевозможные вопросы и даже советоваться. То же самое происходит с пользователями доппелей. Но есть нюанс: собаки и кошки слушают своих хозяев, однако сказать ничего не могут, все их «советы» люди придумывают сами. А электронные помощники поддерживают разговор, отвечают на вопросы, и постепенно люди начинают пользоваться их советами.

– Разве это плохо?

– Я считаю, что нужно больше полагаться на собственный ум.

– Людям всегда были нужны и всегда будут нужны советы, – произнесла Джада.

– Почему бы не советоваться с людьми?

– Доппели способны обучаться на протяжении всего своего существования, умеют анализировать массивы данных и делать правильные выводы. Немногие люди могут похвастаться подобными навыками.

– Ни один человек не способен похвастаться навыками робохирурга – никто, кроме этих автоматов, не способен вживить биочип.

– Робохирурги – это инструмент.

– Доппели тоже инструмент.

Джада подняла бокал, задумчиво разглядывая город сквозь вино, и негромко спросила:

– Какой должна быть нейросеть, чтобы ты назвал её искусственным интеллектом?

– Находящейся за пределами алгоритма, – сразу же ответил Паскаль.

– Ты требуешь от нейросети больше, чем от многих людей, – обронила девушка.

– Потому что люди изначально обладают свойствами человека, а нейросети нужно учиться.

– Разве можно научиться быть человеком? – Её голос почти не изменился, но Паскаль понял, что Джаде очень важен его ответ.

– Многим людям это не удаётся.

И она улыбнулась. Впервые с тех пор, как разговор зашёл об искусственном интеллекте.

– Интересная мысль.

– Спасибо.

Джада помолчала, Паскаль даже решил, что тема закрыта, но девушка продолжила:

– Тебе действительно грустно от того, что люди всё больше полагаются на электронных помощников?

Она сознательно не назвала их «доппелями» и не использовала слово «нейросеть». Он это понял.

– Когда всемирная Сеть создавалась, многие романтики говорили, что она станет кладовой информационных сокровищ, что все достижения человеческого гения окажутся в постоянном доступе: достаточно пройти по ссылке и мы узнаем всё, что захотим.

– Потом наступила эпоха мусорных данных, когда в Сеть стали сознательно вбрасывать огромное количество ненужной информации. А потом – эпоха фейковых данных.

– Но ещё раньше наступила эпоха лени, – вернул себе слово Паскаль. – Исследователи заметили, что людям стало банально лень идти по второй ссылке. Они тыкали в первую, а вот вторая становилась для большинства непреодолимым барьером. Они могли бы узнать что-то новое, нужное, интересное, но останавливались на полпути.

– И о чём это говорит?

– Только о людях, – пожал плечами фрикмейстер. – Мы ищем лёгкие пути и оказываемся в тупике. Когда-то мы перестали читать книги, потому что всю информацию можно отыскать в Сети, а потом перестали искать её в Сети, потому что «она же там есть и я могу узнать её в любое мгновение». Но эти мгновения наступают всё реже и реже, ведь чтобы задать вопрос, тоже нужна информация. И чем её больше, тем сильнее может измениться первоначальный вопрос.

– Не все люди такие, – тихо сказала Джада.

– Спасибо, что заступилась за любознательных. – Паскаль тихонько рассмеялся. – Но их меньшинство.

И разлил по бокалам остававшееся в бутылке вино.

Некоторое время за столиком царила тишина, которая заставила девушку спросить:

– Мне кажется или ты погрустнел?

– Ты произнесла эту фразу таким тоном, каким обычно говорят, что пора домой.

– Не хочешь, чтобы я шла домой?

– Я бы с радостью предложил тебе позавтракать вместе. – Он посмотрел ей в глаза.

– Тебя не смущает, что мы едва знакомы?

– Сколько времени тебе нужно?

– Год.

Паскаль взял в руки коммуникатор и переставил дату.

– Пожалуйста.

– Хорошая попытка.

– Хорошая – это значит удачная?

– Хорошая, но какая-то странная, – протянула Джада. – Ведь ты ничего не изменил.

– Зато я показал, что ради тебя готов на любую глупость.

– Это важно?

– Это странно.

– На любую глупость… – повторила она, словно пробуя слова на вкус. И на смысл. – На любую глупость…

* * *

«МАГИЯ ЗДЕСЬ!»

«Они называют это магией – возможность изменять свой облик с помощью генофлекса и создавать эффекты благодаря современной аппаратуре, – прошептал доппель. – Они не живут, а играют в жизнь. Но главное, они заставляют себя забыть о том, что „колдунам“ „волшебную молнию“ обеспечивает спрятанный в руке разрядник, за рога и красную кожу ифритов отвечает побочный эффект, а кровь современные вампиры пьют не потому, что такими уродились, а потому что захотели. И их это устраивает».

– Я тоже играю, – мягко ответила Альбертина. Она давно покинула «Ворота в ад» и теперь неспешно бродила по Миле Чудес, наблюдая за её ночной жизнью. Бродила спокойно, ни о чём не беспокоясь, знала, что над ней и вокруг летают боевые дроны, в том числе миниатюрные, и ходят настороже крепкие, но неприметные парни. – Я играю их жизнями, играю по большим ставкам, но не играю в жизнь. Я знаю, что реально, и сама создаю реальность, в которой они существуют.

Ей нравилось спорить со своим электронным помощником, и она специально воспитала его таким – немного дерзким, не во всём соглашающимся, потому что ей нужен был собеседник, с которым одна из самых богатых женщин планеты могла быть полностью откровенной. Альбертина создала для себя то единственное существо, которому полностью доверялась.

А в том, что их споры и разговоры останутся конфиденциальными, хозяйка «MechUnited» была абсолютно уверена, ведь цифровой мир принадлежал ей.

– Я согласна, что не все получили огромные возможности, как я – по праву рождения, но они могут выбирать, как потратить свой самый дорогой ресурс – время: попытаться чего-то добиться или потратить жизнь на приятные, но бессмысленные развлечения. Целую жизнь – ни на что.

«Ты слишком строга к ним».

– Я думаю о них так, как они заслуживают.

«Ты смотришь на них с высоты своего положения».

– А как иначе?

«Перед тобой открыты все двери, ты можешь прорубить новые… даже больше – ты можешь построить дом, в котором появятся новые двери. Ты совсем другая. А что ждало их? Их с детства убеждали, что они родились напрасно».

– Они должны сражаться за место под солнцем.

«И многого они добьются?»

– Больше, чем в притонах Мили Чудес.

«Здесь далеко не все люди Земли. Лишь малая часть».

– Среди остальных тоже полно ленивых, безынициативных бездельников. Они отличаются лишь тем, что не хотят тратить деньги на изменение себя. Или боятся «барьера 66».

«Все боятся „барьера 66“».

– Не меняй тему.

«Ты слишком строга к ним», – повторил доппель.

– И что?

«А ведь ты собираешься ими править».

– Можно подумать, сейчас ими правят другие – добрые и справедливые. Сейчас они под властью тех, кто не задумываясь выгоняет их с работы, обрекая на нищету, заражает новым вирусом – чтобы посмотреть, сколько людей можно убить с его помощью, или отправляет воевать за свои интересы.

«Но ты хочешь абсолютную власть».

– Моя абсолютная власть ничего не поменяет в жизнях этих людей. – Альбертина оглядела прохожих. – Они даже не заметят, что я поднялась на следующий уровень. И ты это понимаешь.

«Твоё новое положение оценят только равные тебе, – согласился доппель. – Твои друзья».

– Да какие они друзья? – Альбертина тихонько рассмеялась. – Люди, о которых ты говоришь, жаждут абсолюта так же, как я, только лишены моих амбиций, целеустремлённости и упорства.

«И твоего ума».

Доппель не льстил. Она это знала.

«Но получается, что в своих желаниях ты такая же, как равные тебе?»

– Что тебя удивляет?

«Мне казалось, они тебе не нравятся».

– Кто тебе сказал, что я нравлюсь себе?

«Разве нет?»

– Я бываю собой довольна.

Разговор Альбертине наскучил, доппель это понял и умолк. Она же постояла чуть, раздумывая, идти дальше или зайти в заведение.

«МАГИЯ ЗДЕСЬ!»

Прочитала текст ниже: «Хотите знать, что будет завтра? Тогда вам сюда!» Улыбнулась, пробормотав:

– С помощью побочного эффекта нельзя предсказать будущее.

И решительно вошла внутрь, оказавшись в небольшом помещении, стены которого были задрапированы плотными бордовыми гардинами с чёрными кистями, а почти всё пространство занимал круглый деревянный стол. Антикварный, из настоящего дерева, очень дорогой. Со стороны входной двери к нему были приставлены три простых стула – для гостей, с противоположной – один, резной, с высокой спинкой, в котором сидела старая, лет семидесяти, женщина в глухом чёрном платье. Действительно старая – с морщинистой кожей и густыми седыми волосами, собранными в строгую причёску.

– Не думала, что вы работаете по ночам, – произнесла Альбертина, без спроса присаживаясь на центральный стул.

– Вся Миля Чудес работает по ночам, – ответила старуха. Голос у неё был очень приятный, бархатистый, а главное – молодой.

– Неужели тех, кто шляется по Миле Чудес ночью, интересуют предсказания?

– Чаще, чем тех, кто шляется по Миле Чудес днём. – Старуха чуть склонила голову: – Хочешь знать своё будущее?

– Что ты можешь знать о моём будущем?

– Больше, чем ты думаешь.

Уверенный ответ заставил Альбертину заинтересоваться происходящим по-настоящему.

– Ну, давай попробуем.

– Три сотни.

– Не дорого?

– За будущее? – удивилась старуха.

– А ты молодец, – одобрила Альбертина. – Деньги уже у тебя.

Доппель отправил их по коду, который появился, едва Альбертина вошла в заведение.

– Я вижу.

– Как будешь гадать? По номеру коммуникатора?

– Пожалуйста, переверни обе руки ладонями вверх.

Альбертина думала, что старуха перегнётся через стол, чтобы рассмотреть линии, но то ли у предсказательницы было отличное зрение, то ли руки хозяйки «MechUnited» не сильно её заинтересовали, но она осталась сидеть, как сидела.

– Теперь возьми карту.

Откуда на столе появилась колода Таро, молодая женщина не заметила, возможно, из будущего, но послушно перевернула верхнюю.

– Ты на неё не посмотрела, – заметила старуха.

– Я наблюдала за тем, как ты на неё смотришь.

– Для чего?

– Ты знаешь, что она означает, а я – нет.

– И что ты прочитала на моём лице?

– Ты вздрогнула.

– Мне нужно больше работать над собой. – Старуха едва заметно улыбнулась. И тут же продолжила: – Ты стоишь перед приоткрытой дверью, ты не знаешь, сумеешь ли распахнуть её настежь, чтобы войти хозяйкой, и боишься, что сумеешь. Ты пребываешь в растерянности. Ты теряешь уверенность в себе, и это тебя пугает, ведь если ты потеряешь уверенность, ты точно не сможешь шагнуть за дверь. Даже если распахнёшь её настежь. Распахнуть сможешь, а шагнуть – нет.

Пять секунд. Альбертина абсолютно точно знала, сколько она молчала – пять секунд. Пять ударов сердца. А затем хрипло спросила:

– Может, приказать тебя убить?

На этот раз лицо старухи осталось абсолютно неподвижным.

– На тебе есть кровь, но ты никого не убивала своими руками. Но хотела бы. Не из кровожадности, а чтобы почувствовать, каково это – убить самой? Чисто научный интерес.

«Как она тебя прочитала?» – растерянно спросил доппель.

Ответа у владелицы «MechUnited» не было.

– Ты хотела рассказать о моём будущем, – напомнила она.

– Ты скоро убьёшь человека, и сделаешь это сама, – невозмутимо сообщила старуха.

– Не собираюсь.

– В будущее никто не собирается, это не следующая станция метро, в нём просто оказываются.

– Будущее – это всего лишь время.

– Будущее – это мы через время. Ведь время – это всего лишь воображаемый путь в будущее.

– Ты стараешься показаться умнее, чем есть на самом деле, но в действительности лишь набрасываешь пафосные фразы, призванные заморочить мне голову, – недовольно заявила Альбертина.

Но с места не двинулась.

– Ради чего? – поинтересовалась старуха.

– Что?

– Всё, что мы делаем, должно иметь смысл. Ради чего я набрасываю, как ты выразилась, пафосные фразы?

– Тебе нужны мои деньги.

– Они уже у меня.

– Я могу их отобрать.

– Жалкие три сотни?

– Мы, богачи, очень жадные люди, – наставительно произнесла Альбертина. – Ты удивишься, на что я пойду ради возвращения жалких трёх сотен.

– Ты отберёшь гроши у старой женщины? – Старуха явно играла, но увлеклась и сама дала собеседнице козырь, позволив перейти в наступление.

– У тебя молодые руки.

Фраза ударила молотом. Предсказательница и на этот раз не вздрогнула, но изменилась в лице так, словно четыре слова добавили ей ещё тридцать лет жизни. Она превратилась в абсолютную старуху: прорезалась каждая морщина, а дряблость сделалась невыносимой. И молчала долго, стараясь не встречаться с Альбертиной взглядом.

Потом согласилась:

– Да, они такие.

– Почему не сделала себе молодое лицо?

– Тебе действительно интересно?

– Иначе не спросила бы.

Опять пауза, но короче, много короче.

– Ты первая, кто заметил.

– Ты носишь перчатки, но рукав платья в какой-то момент задрался.

– Ты внимательная.

– И мне интересно, – повторила Альбертина.

– Я это поняла. – Предсказательница слабо улыбнулась. – Ты ведь знаешь, что такое биочип?

– Все знают, что такое биочип и для чего он предназначен.

– Так вот, мой биочип… – Старуха глубоко вздохнула. – Его сломали.

– Взломали? – уточнила Альбертина.

– Сломали. – Предсказательница тяжело облокотилась на стол. Плечи поникли. Могло показаться, что она готовится к смерти – так тяжело давался ей разговор. – Мне не так много лет, и под этим платьем молодое и, поверь, очень красивое тело. Оно всегда было красивым, мне понадобилось совсем чуть-чуть генофлекса, чтобы сделать его прекрасным, а потом… Я отказала во взаимности фрикмейстеру.

– Он тебя любил?

– Он был одержим мною. Когда мы закончили процедуру и я вышла из капсулы Родена, ты… ты бы видела его взгляд. Он сказал, что я прекрасна без генофлекса, а с ним моя красота будет вечной. А я… я была молода.

– И не смогла увидеть своё будущее?

В голосе Альбертины не прозвучало ни грана иронии или сарказма, поэтому старуха ответила:

– Дар появился позже. После того, как всё случилось. – Предсказательница сглотнула подкативший к горлу ком, но нашла в себе силы продолжить: – Я была совсем молода, но сообразила, что больше к этому фрикмейстеру обращаться не стоит. Однако он выследил меня, договорился с коллегой, к которому я стала ходить после, сформировал для меня эту матрицу, загрузил, после чего сломал биочип. – На её глазах впервые появились слёзы. – Он сломал мой биочип: именно сломал, сделал так, что чип невозможно вытащить, не повредив «гнездо».

Привёл в негодность устройство, которое ставят раз и навсегда. Без возможности замены.

– Даже если я сточу себе лицо, генофлекс восстановит его в точном соответствии с матрицей.

– Мне жаль, – едва слышно произнесла Альбертина.

– Ты даже не представляешь, как жаль мне, – вздохнула старуха. Помолчала и вернулась к делам: – Так ты хочешь узнать своё будущее?

– Уже не знаю.

– Некоторых оно пугает.

– Я ничего не боюсь.

– Я знаю.

– А что ты знаешь ещё?

– Всё-таки решилась… – Старуха грустно улыбнулась. А затем быстро, чтобы Альбертина не успела её перебить, сказала: – Скоро тебе придётся убить человека, а потом – умереть.

* * *

Задержанных на фабрике «докторов» оказалось много, и разбираться с ними предстояло долго, поскольку некоторые боевики, бросив оружие, стали прикидываться сотрудниками, некоторые сотрудники, хоть и не брали в руки оружие, в действительности были членами банды, однако «мелочь» детективов не интересовала. Они заполучили главный трофей: «директор фабрики» удрать не сумел и до «Малевич Куба» добрался во внедорожнике Уварова и Терри. В багажнике. В наручниках и ножных кандалах. С мешком на голове.

Из подземного гаража отвели в допросную, усадили перед бьющей в лицо лампой – древний приём работал и, кажется, будет работать всегда, пристегнули кандалы к столу и только тогда сорвали с головы мешок.

– Давай знакомиться, дружок. Иван Уваров, Биобезопасность, детектив первого класса.

– Терри Соломон, Биобезопасность, детектив первого класса.

– Мне нужен… – Шок от захвата явно прошёл. Судя по всему, во время непростой дороги, которая должна была его напугать, «директор» ухитрился взять себя в руки, обдумал происходящее и собрался потребовать адвоката. Но не успел.

– Касим, – Иван обратился к уголовнику по имени, которое, разумеется, они уже знали. Как и всё остальное об этом человеке. – Ты задержан Биобезопасностью и находишься в «Малевич Кубе». Ты понимаешь, кто тебя взял и что это значит?

– Это значит, что мы не обязаны вызывать адвоката или вести себя так, будто у тебя есть какие-то конституционные права, – взял слово Соломон. – Мы будем задавать вопросы, а если нам не понравятся ответы, сделаем так, что ты исчезнешь, и у нас никто не спросит, куда ты делся. А если спросят, мы сделаем удивлённые лица и пожмём плечами: «Касим? Кто это? Смотрите сами: среди задержанных нет такого человека».

– А если нам не захочется марать руки, отправим тебя в частную тюрьму, – вернулся в разговор Уваров. – Но это будет совсем безжалостно.

– Частная предназначена для тех, кто от десяти и выше, – хмуро напомнил «директор фабрики». – А за контрабанду генофлекса положено пять лет.

– Вижу, ты хорошо подготовился.

– Работа такая.

– Только вот мы не полиция, Касим, мы – Биобезопасность, поэтому ты идёшь не по контрабанде, а по терроризму.

– Это ещё почему? – растерялся уголовник.

– Потому что мы ерундой не занимаемся, – жёстко объяснил Уваров. – Почему мы тебя накрыли?

– Конкуренты сдали, мы ведь в городе новички. – Касим вытер пот и попросил: – Выключите лампу, а? Очень жарко.

Просьбу проигнорировали.

– Мы тебя взяли, потому что есть весомые основания подозревать, что именно ты притащил в город партию палёного генофлекса.

– Мне зачем? Я только выхожу на рынок!

– Хреново выходишь, – резанул в ответ Соломон. – Чтобы зайти и закрепиться, нужны низкие цены, ты пожадничал, взял товар не у того поставщика и попал.

– Нет.

– Сейчас генофлекс с твоей фабрики проходит экспертизу. – Иван чуть повысил голос. – Если найдём палёный, хотя бы грамм – у тебя терроризм, дружок, терроризм в полный рост: без адвоката, без присяжных, от пятнадцати до пожизненного в частной тюрьме.

– Не нужно угрожать.

– Я не угрожаю, а разъясняю обстоятельства.

– Генофлекс чист.

– Посмотрим.

Несколько мгновений Касим таращился на лампу так, словно мог разглядеть сидящих позади неё детективов, после чего неуверенно спросил:

– Вы подбросите мне палёный?

– Ты головой, что ли, ударился? – поморщился Уваров. – У нас человек умер от разлома. Самое очевидное предположение – палёный генофлекс. И чем быстрее мы найдём партию, тем меньше будет смертей.

– У нас нет задачи посадить тебя, мелкую криминальную сволочь, – надавил Соломон. – У нас вообще нет задачи вас сажать. С нас спрашивают не за количество уголовников, которых мы закрыли, а за ликвидацию угроз. Угрозу мы видим, и до её источника мы будем добираться, сшибая всё на своём пути. Таким образом, вариантов у тебя два: ты попадаешь под бульдозер или успеваешь отпрыгнуть в сторону.

– Где ты взял палёный генофлекс?

– Он должен быть чистым! – заорал не выдержавший давления Касим.

– Откуда ты знаешь?

– Партия, которую вы взяли на фабрике, пришла две недели назад. Это была очень большая поставка, и половина уже в биотерминалах. Я не имею отношения к вчерашней смерти.

– То есть ты о ней знаешь?

– Все знают, когда Биобезопасность выходит на охоту и почему.

Детективы переглянулись, после чего, бросив задержанному: «Сиди здесь», вышли в коридор.

– Что скажешь?

– Может, и так, – медленно ответил Уваров, – но его товар совершенно точно из подозрительного источника.

– Почему ты так думаешь?

– В противном случае «докторов» бы не сдали так явно, не стали бы подставлять поставщиков, с которыми они сами имеют дело.

– Но…

Ответить Соломон не успел: в коммуникаторы детективов одновременно пришло сообщение от криминалистов с результатами первичного анализа найденного на фабрике генофлекса. Первое: палёный есть и партия большая, соответствующая информации, которую привёз Соломон. Второе: судя по записям и показаниям членов банды, палёный прибыл утром.

– То есть Мирам никак не могла им отравиться, – прикинул Терри.

Уваров кивнул. А потом кивнул ещё раз, соглашаясь со следующим выводом напарника:

– Кто-то из бандитов нам соврал.

– Они знают, что их за это ждёт.

– Хочешь сказать, что они не стали бы рисковать?

– Хочу сказать, что не всегда неверная информация означает ложь. Их могли использовать втёмную.

– Могли, – не стал спорить Соломон.

– И у нас по-прежнему нет трупов, кроме Мирам, – закончил Уваров. Помолчал и спросил: – Тебе тоже кажется, что клиент о чём-то недоговаривает?

– Ещё сильнее надавим?

– Только осторожно.

– Договорились.

Они вернулись в допросную, в которой изнывал от жары Касим, и Терри с ходу заявил:

– Нас интересует утренняя партия.

– Дерьмо, – пробурчал бандит.

– Да, она палёная, но на рынок выйти не успела, так что тебе возможны послабления. Как проходила поставка?

– Как обычно.

Деньги уходят на обезличенные счета, физически товар доставляется третьей стороной, часто – официальными транспортными компаниями, понятия не имеющими, что перевозят. Добраться до поставщиков невозможно.

– Протокол не менялся?

– А с чего ему меняться?

– Подумай как следует, Касим, – с обманчивой мягкостью предложил Соломон. – Это очень важный вопрос.

– Для вас или для меня?

– У тебя всё плохо.

– Даже если я буду сотрудничать?

Терри вёл допрос, а Уваров, прислушиваясь к разговору, просматривал личное дело Касима. На первый взгляд ничего необычного: родился в бедном районе, учился удалённо в муниципальной школе… удивительно, но оценки в большинстве своём хорошие. Парень талантлив, интересовался науками. Если бы Касиму повезло, мог стать инженером, или детективом Биобезопасности, но для бедноты основной путь – криминал. Прибился к банде в тринадцать лет, первая судимость в пятнадцать… Вот оно: мать умерла от разлома, проскочила «барьер 66»… Уваров побарабанил пальцами по столешнице. «Интересно, как сильно смерть матери подействовала на маленького Касима?»

– Твой помощник заявил на допросе, что утренняя поставка случилась внезапно, – резко произнёс Терри.

«Он блефует?!»

Сначала Иван подумал, что напарник решил надавить на Касима явной ложью, затем увидел значок непрочитанного сообщения от коллег, допрашивающих других бандитов, и понял, что информация действительно есть.

– Он врёт, – твёрдо ответил Касим.

– Он, может, и врёт, но ты сейчас плавно открываешь дверь в частную тюрьму, держа в руках пожизненное без права условно-досрочного, – жёстко отрубил Терри.

– На каком основании?

– Ты действительно тупой? – изумился Соломон. – Мы нашли палёный генофлекс, Касим, теперь ты наш с потрохами. А пожизненное судья даст, потому что я скажу на слушании, что ты владел нужной нам информацией, но не захотел ею поделиться.

– Вы не можете этого доказать.

– Ты сидишь в подвале Биобезопасности на ящике, битком набитым уликами террористической деятельности. Ты уже в частной тюрьме, Касим. Да, я не смогу доказать, что ты знаешь что-то ещё, я просто скажу об этом, и судья примет мои слова к сведению. Мы оба знаем, что так будет… Откуда взялась неожиданная поставка?

– Я…

– Кто твой поставщик?

– Я не знаю!

– Врёшь!

– Ты связался с террористами? – рявкнул Иван.

– Что?

Терри не понял, почему Уваров влез в допрос, но решил не мешать.

– Из-за матери, да? – продолжил Иван. – Из-за её смерти ты стал считать, что генофлекс – зло?

Важна была первая реакция, и она оказалась именно такой, как рассчитывал Уваров: Касим вздрогнул. Растерялся. В следующий миг им овладел гнев, который он ухитрился подавить, а подавив, вспомнил, о чём говорил Соломон.

– Думаете, что всё обо мне знаете?

– Не знаем – догадались, – уточнил Иван.

Ещё одна пауза – детективы не мешали задержанному размышлять, после чего неохотное:

– Люди умирают от разлома.

– Зато генофлекс лечит рак и кучу других заболеваний. Количество смертей даже сравнивать нельзя.

– Люди превращаются в чудовищ.

– А террористы не чудовища?

– Это сопротивление, а не террор.

– Спланированное убийство невинных людей – это всегда террор. – Уваров подался вперёд. – Этого поставщика ты знаешь лично.

И ещё Касим знал, что берёт не левый, а палёный генофлекс, точно знал – и взял. Но говорить об этом Уваров не стал. Потому что если произнесёт – сделка будет невозможна.

– Узнав о рейде на фабрику, они наверняка скрылись, – угрюмо пробормотал Касим. – Они понимают, что вы меня взломаете.

Так он дал понять, что сожалеет, но предложить ему нечего.

– Ты нас недооцениваешь, – рассмеялся Терри. – Смотри, какие кадры пресс-служба Биобезопасности распространила в Сети.

Весь репортаж задержанному показывать не стали, только ту часть, которая касалась лично его: вот спецназовцы врываются на административный этаж фабрики – съёмка велась с установленной на шлеме видеокамеры, вот ломают дверь в кабинет, убивают не пожелавших бросить оружие телохранителей, затем крик: «Стоять! Покажи руки!» А затем Касим, который зачем-то попытался отстреливаться, получает восемь пуль из автомата, две из которых в голову, и отлетает к стене.

Занавес.

– Ты был убит при штурме. И теперь только от тебя зависит, что будет дальше.

– Если у тебя есть что-то на продажу – самое время выложить это на прилавок, – добавил Уваров.

Вот теперь они убрали лампу, включили обычное освещение и говорили с задержанным спокойно, почти мягко.

– А если он всё-таки скрылся? – тихо спросил Касим.

– Лидер местных «дарвинистов»?

– Да.

– Если он скрылся, ты получишь контрабанду и пять лет обычной тюрьмы. Никакой частной тюрьмы и обвинений в терроризме.

– А если вы его возьмёте?

– Чего ты хочешь? – после короткой паузы спросил Соломон.

– Если возьмёте его, то снятие всех обвинений и новые документы. Если не возьмёте, то пять лет и тоже новые документы, иначе они меня найдут и убьют. – Касим вздохнул. – Я знаю, что Биобезопасность это может.

– Мы всё можем, – подтвердил Уваров и перевёл взгляд на напарника.

– Подходит, – кивнул Терри. – Сделка заключена.

* * *

Без одежды она оказалась совсем хрупкой.

Обворожительно тонкой.

Нежной.

И, к удивлению Паскаля – немного робкой. Он не ожидал от Джады сверхъестественного мастерства, давно понял, что она молода по-настоящему, а не благодаря генофлексу, но неожиданная неловкость девушки его поразила. И заставила сердце биться сильнее. И самому стать очень мягким, сдерживать нетерпение и раньше времени не выпускать наружу яростную страсть, что кипела внутри. И всем собой ощущать возвращение того чувства, которое, как думал Паскаль, ему уже не доведётся пережить. Чувства, сродни самому первому. Нахлынувшему внезапно и мгновенно ставшему бесценным. Упоительному чувству, потому что оно не осталось без ответа. Полное слияние эмоций, взглядов и тел. И возникло ощущение, что он жил ради того, чтобы оказаться здесь и сейчас. Что он живёт, потому что оказался здесь и сейчас. С ней.

Чувство любви к женщине.

К женщине, которую Паскаль едва знал. К женщине, с которой хотел быть.

– Я вышел из душа, а тебя нет.

– Решил, что я ушла?

Он обнаружил Джаду на балконе в одном из кресел, забравшуюся в него с ногами и закутавшуюся в одеяло. Она не мёрзла, просто ей так понравилось. А ему понравилось, что она вышла именно так: вызывающая нежное желание.

– Нет, не решил, ведь вся твоя одежда разбросана по полу.

– Ты внимательный.

– А ты – необычная.

– Ты говорил.

– Но ты такая. Почему бы не сказать ещё раз? – Паскаль устроился в соседнем кресле. Влажный после душа, одетый лишь в полотенце на бёдрах, он наслаждался свежестью летней ночи.

– Ты не представляешь какая я, – обронила девушка.

– Расскажешь?

– Знаешь, зачем я пришла к тебе?

– Днём?

– Да.

– Ты хотела, чтобы я тебя нашёл.

Ответ вызвал короткую заминку – она пробовала его слова, пытаясь ощутить, можно ли им верить. И лишь потом – разумом, осознавая, что услышала.

– Прозвучало… прости… глупо.

– Нет, – не согласился Паскаль. – Прозвучало удивительно хорошо. Потому что так и есть.

Он ответил очень мягко, но при этом – очень твёрдо. Ничуть не сомневаясь в своих словах, и тем заставил девушку задуматься. Снова.

– А зачем я пришла потом? – наконец спросила она.

– Ты поняла, что мы нашли друг друга.

И вновь – абсолютная уверенность в ответе. И вновь пауза.

– Но ты испугался, когда не увидел меня сейчас.

– Я сказал не так.

– Но ты бы испугался?

– Я бы потерял мир, который обрёл. Мир – это ты.

Её рука выскользнула из одеяла, и Паскаль её сжал. Нежно.

– Когда ты пошёл в душ, я вдруг подумала, каким будет твой взгляд, когда ты вернёшься и увидишь меня. Так ведь бывает, когда взгляд говорит: «О, ты ещё здесь?» И это плохо. Я так испугалась того, что ты посмотришь именно так, что едва не ушла. А потом подумала, что если я оденусь и уйду, то больше никогда тебя не увижу, это будет для меня очень страшно. Не больно. Не трудно. А очень страшно – никогда не видеть тебя. Страшнее, чем неправильный взгляд. И я подумала, что это очень глупо – так думать и так поступать. А потом ты пришёл. – Она помолчала и неожиданно закончила: – Я не знаю, что мне теперь делать.

Паскаль мгновенно понял, о чём говорит девушка, и тихо спросил:

– Боишься отца?

Вопрос её удивил и обрадовал.

– Почему ты всегда всё знаешь?

– Я знаю, какая ты.

Джада покачала головой, но спорить не стала.

– Не боюсь, но знаю, что он будет против. – Помолчала, грустно улыбнулась и призналась: – Боюсь.

– Почему он будет против?

– Потому что я необычная.

– Рано или поздно отцы обязаны отпускать дочерей. Твоё время пришло.

– Ты уверен?

– Главное, чтобы была уверена ты.

Они по-прежнему держались за руки.

– Отец не согласится.

– Тогда ему придётся иметь дело со мной.

– Ты ничего о нём не знаешь, – грустно улыбнулась Джада.

– Я знаю, что мне нужна ты. Всё остальное не имеет значения.

И тогда она сказала слова, от которых его переворачивало. Слова, которые его взрывали – раз за разом. Тогда она сказала:

– Я тебя люблю.

* * *

– Ты никогда не думал, что вампиры и в самом деле существуют? – неожиданно спросила Бесс. – Что они действительно ходят по земле, а благодаря генофлексу им стало легче скрываться?

– Я это знаю, – с уверенной усмешкой ответил Оберон.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Разве ты не одна из них? – притворно удивился лидер ковена 811. – Разве я не вампир?

– Мы – люди, Оберон, – с лёгкой улыбкой напомнила Бесс. – Мы – люди, плотно сидящие на генофлексе. А классические вампиры – бывшие люди, только проклятые. Они стали такими не с помощью науки или уникального препарата.

Напомнила и пригубила красного из хрустального бокала.

Она сама не знала, зачем опять пришла в логово. Наверное, потому, что, проводив Ивана, не находила себе места: домашние дела не делались, всё валилось из рук, попробовала почитать – буквы разбегались, напрочь отказываясь складываться в слова, включила развлекательное шоу – пошлые шутки опротивели через пару минут. Почему-то сегодня Бесс особенно переживала за Уварова, вот и поехала в логово – чтобы не оставаться одной. Ей повезло: никем и ничем не занятый Оберон скучал за бокалом коньяка, пригласил вампирессу за свой столик и охотно поддержал разговор.

– Я не верю, что проклятие способно изменить генетическую структуру человека.

– Ты много знаешь о проклятиях? – поддела его Бесс.

– Хочешь сказать, что знаешь больше?

– Пожалуй.

– Почему?

– Из-за работы Ивана, – помолчав, ответила вампиресса. – Он мало рассказывает, но иногда сталкивается с такими вещами, которые можно объяснить только насланным на человека проклятием.

– Например? – заинтересовался Оберон.

– Частичный разлом, – сразу ответила Бесс. – Когда вдруг отказывает генофлекс в какой-то одной части организма. Остальное работает, как должно, а в руке, желудке или где-нибудь ещё неожиданно происходит сбой, генофлексовые ткани рассыпаются и разрушают соседние…

– Я знаю, что такое частичный разлом, – перебил её лидер ковена. – Как это связано с проклятием?

– Учёные не способны объяснить феномен частичного разлома, – напомнила Бесс. – Ни одна теория, которую они выдвигали, не работает. Они не могут его прогнозировать и не могут лечить. Он просто возникает, как будто…

– Человека прокляли. – Оберон сделал глоток коньяка.

– Да.

Слышать подобное в эпоху генофлекса, доппелей и биочипов было довольно странно, но, если учёные эпохи, несмотря на все свои знания, неспособны ответить на вопрос, волей-неволей начинаешь задумываться о том, что речь идёт о чём-то сверхъестественном.

– Ты действительно в это веришь?

– Я верю, что мы заигрались в генетику, – ответила Бесс, медленно потягивая красное вино. – Мы влезли в область Бога, в исходник, который он создал лично, по образу и подобию, но люди…

– Не боги, – продолжил за неё Оберон.

– Как бы им того ни хотелось, – закончила вампиресса. – Нельзя играть в то, что разрушает само естество.

– Странно слышать от тебя подобные речи. – Лидер ковена покачал головой. – Это результат общения с Уваровым?

– Это результат размышлений.

– Размышления могут завести очень далеко, – заметил Оберон. – В такие области, в которые заглядывать… неприятно. Когда задумываешься глубоко, появляются разные вопросы…

– Например, насколько мы люди?

– Я – вампир. – Утверждение прозвучало вызывающе.

– Если вытащить из тебя генофлекс, останется человек, Оберон, – грустно улыбнулась Бесс. – Ты это знаешь, только принимать не хочешь. Вот я и спрашиваю: насколько мы люди? Несмотря на наш образ.

– Я не люблю эту тему, потому что я – вампир, – медленно ответил лидер ковена. – И ещё потому, что до тех пор, пока генофлекс не начнёт заменять клетки мозга, мы останемся людьми.

– А потом станем настоящими вампирами?

– А потом станем генофлексовыми людьми.

– Не ожидала услышать от тебя нечто подобное, – призналась Бесс.

– Да я и сам не ожидал. У нас получилась ночь неожиданных заявлений. – Оберон допил коньяк и знаком велел официанту повторить. – Зачем ты завела этот разговор?

– Настроение, – коротко ответила вампиресса.

– Теперь оно и у меня.

– Добро пожаловать в клуб.

– В клуб «Плохое настроение»?

– В клуб тех, кому интересно думать о разном… Например, о том, что если генофлекс не способен воспроизвести клетки мозга, не значит ли это, что именно там находится душа?

– Ты веришь в душу? – Кажется, Оберон удивился.

– Мне нравится думать, что внутри меня есть нечто настолько хорошее, что я опасаюсь это потерять.

– Многие потеряли.

– И что получили взамен? – быстро спросила вампиресса.

– А это не важно, – медленно ответил Оберон. – Что бы они ни получили, они потеряли самое главное.

* * *

– Его настоящее имя – Александр Саймон Рог…

– Александр Семёнович, – поправил напарника Иван, дожёвывая сэндвич, купленный в пищевом автомате «Малевич Куба».

– Что? – не понял Терри. Он свой бутерброд давно съел и слегка завидовал напарнику, который догадался купить два.

– Александр Семёнович, – повторил Уваров. – У нас нет вторых имён, есть отчество – имя отца.

– У всех?

– У всех, у кого есть отцы.

– Ага… – Соломон почесал бровь. – То есть ты не Айвен Клаус…

– Иван Николаевич.

– Потому что твоего отца звали Клаусом?

– Николаем.

– У вас сложный язык.

– Заставляет думать.

– Интересное замечание.

– Чем сложнее язык, тем лучше работают мозги.

– Интересное и справедливое, – подытожил Терри. – Теперь я могу продолжить?

– Сделай одолжение.

– Итак, если верить нашему новому другу Касиму, который скоро перестанет быть Касимом, лидера московских дарвинистов зовут Александр Рог, профессиональный и очень удачливый инвестор. Ведёт себя в полном соответствии с традициями старой школы, в которой царило правило «Деньги любят тишину»: минимум информации о личной жизни, никакой светской хроники. Что удобно и для инвестора, и для террориста.

– Есть подтверждённые данные о его связи с дарвинистами?

– Нет. До сих пор Александр Рог в поле нашего зрения не попадал.

– Тогда скорее всего это действительно он.

– Согласен.

Потому что глава территориальной ячейки террористической организации обязан быть чист перед законом.

– У него есть телохранитель?

– Официально – один. Бывший военный, спецназовец с отличной подготовкой и боевым опытом.

– Если Рог действительно глава здешних дарвинистов, телохранителей у него много больше, – задумчиво произнёс Уваров. – И они ведут его скрытно… У Рога есть собака?

– Никаких вилди, в том числе – животных.

– Я и не думал, что у дарвиниста может быть вилди, – отозвался Иван.

Несколько мгновений Соломон обдумывал фразу, после чего уточнил:

– Думаешь, он настолько принципиален?

Последователи «Кодекса Дарвина» считали вилди вершиной разложения человечества, самым мерзким результатом побочного эффекта и, в общем, были правы: несмотря на то, что химическое упрощение изобрели другие люди, без генофлекса спрос на вилди вряд ли бы достиг нынешних значений.

– Если Рог настоящий дарвинист, то ни за что не пойдёт против своих убеждений.

Уваров ответил так, что Терри не смог не задать следующий вопрос:

– Ты их уважаешь?

– Мне сложно ответить на твой вопрос. Не потому, что я опасаюсь на него отвечать, а потому что не уверен, что существует однозначный ответ.

– Спасибо за прямоту.

– Пожалуйста.

– Но не забывай, что дарвинисты – фанатики.

– Они убеждённые люди.

– Мы говорим об одном и том же.

– Я знаю, что среди террористов много дарвинистов, и я убивал их во время бунта, – медленно произнёс Уваров. – Но тем не менее скажу так: не все дарвинисты – террористы.

– Но их лидеры не могут не быть террористами. Они там все замазаны.

– Это я понимаю. – Иван помолчал. – Мы не опаздываем?

– Нет, будем вовремя. – Терри машинально бросил взгляд на часы. – К счастью, рейс не пришлось переносить, иначе Рог наверняка заподозрил бы неладное.

Узнав от Касима имя лидера дарвинистов, детективы сбросили его электронной разведке и через десять минут знали об Александре Роге всё, что можно было найти в Сети и за её пределами. Но главное, они узнали, что Рог купил билеты в Нью-Йорк и направляется в аэропорт – его перемещение фиксировалось и через коммуникатор, и через вживлённый идентификационный чип, и через уличные видеокамеры. Получив подтверждение, детективы тут же вылетели в Шереметьево на вертолёте. Разговор они заканчивали во время приземления, а когда вышли – их встретил начальник смены полиции аэропорта.

– Ваш клиент и его телохранитель находятся в VIP-зале в ожидании посадки. У них билеты в бизнес-класс, – сообщил он, усевшись с гостями в мобиль. – Держатся особняком, ни с кем не общаются. – В подтверждение своих слов он вывел на коммуникатор картинку с установленной в VIP-зале видеокамеры.

– Других пассажиров проверили?

– Никто не вызывает подозрений.

– Рог тоже не вызывает подозрений, – пробурчал Соломон. – Проверьте, во сколько купил билеты Рог и нет ли среди других пассажиров тех, кто купил билет примерно в это же время?

– Дама с собачкой, – через пару минут ответил полицейский. И ткнул пальцем в её изображение на планшете. – Она купила билет одновременно с Рогом и приехала в аэропорт на четверть часа раньше.

– Все остальные взяли билеты заранее?

– Из тех, кто находится в VIP-зале – да. Есть ещё весёлая компания из эконом-класса: три парня и девушка, судя по всему, спонтанная поездка.

– Сильно пьяны?

– Изрядно.

– Второй телохранитель – дама с собачкой, – решил Иван. – Определяем её как цель, но не забываем о ребятах из эконома.

Соломон кивнул, соглашаясь с выводами напарника, и спросил:

– Как будем брать?

– При посадке, – ответил полицейский.

– Отрежем от телохранителя?

– Ни в коем случае. Телохранитель официально вооружён и настороже, поэтому возможны эксцессы. Пропустим их с Рогом в «рукав», а следующему пассажиру устроим «заминку». Нам нужна минута.

Поскольку своих спецназовцев детективы не привезли, оставалось надеяться, что полицейские справятся.

– Объявляйте посадку, – улыбнулся Терри.

А Иван проворчал:

– Держу пари, я знаю, кто встанет в очередь за Рогом.

///

И не ошибся.

Услышав объявление, дама с собачкой поднялась одной из первых, но чуточку «замешкалась» и потому оказалась в короткой очереди сразу за телохранителем лидера дарвинистов. И явно растерялась, когда на проверке её билета внезапно «забарахлил» турникет. Тем более что «забарахлил» он после того, как за телохранителем закрылись непрозрачные раздвижные двери.

– Почему я не могу пройти?

– Что-то не так, – смущённо ответил служащий. – Ваш билет не считывается.

– Я хочу в самолёт.

– Пожалуйста, проявите терпение…

Служащий действительно не понимал, что творится с турникетом, и уж тем более – что происходит за закрытыми дверьми в коридор. Не знал, что полицейским требуется минута на то, чтобы сначала приблизиться к Рогу и телохранителю под видом технических работников, выстрелить из бесшумных устройств шариками с липкой сетью, превратившей двух мужчин в два свалившихся на пол свёртка, и вынести их через служебную дверь.

И когда турникет наконец-то заработал, дама с собачкой вошла в коридор, торопливо проследовала в самолёт, не обратив внимания на то, что в одном месте подошвы слегка прилипли к напольному покрытию, и внимательно оглядела пассажиров салона бизнес-класса.

– Что-то не так? – поинтересовался подошедший стюард.

– Всё время забываю, какое у меня место. – У неё даже получилось выдавить из себя улыбку.

– Пусть её возьмут на карандаш, – распорядился Соломон. – Кажется, Айвен не ошибся и она действительно в деле.

– Ребят из эконома тоже проверить?

– Разумеется. Но я не думаю, что они дарвинисты.

Потому что они не проявили никакого интереса к тому, взошёл ли Александр Рог на борт или нет, а оказавшись на своих местах, мгновенно уснули.

* * *

Как и пообещал Кравец, тёмный переулок стал первой точкой долгого марафона, в котором всё было именно так, как он хотел, ради чего бросался в тёмные воды ночных приключений – возбуждающий коктейль похоти и чувства опасности. Настоящего чувства опасности, поскольку Эдмонд всегда отправлялся в подобные авантюры в полном одиночестве. Да, за его перемещениями следили дроны, но далеко не всегда устройства могут заменить живого телохранителя – следующего по пятам здоровяка, способного успокоить агрессоров одним своим видом. Случись что, дроны, разумеется, помогут, но запоздают на какое-то время, и за эти секунды его могут избить или ограбить. И убить, конечно. Однако чувство опасности было частью того, что искал Кравец. Оно возбуждало, щекотало нервы и подчёркивало, что всё вокруг – по-настоящему: и опасность, и яркий секс.

Тёмный переулок – старт: быстрый, резкий, немного скомканный, выплёскивающий накопившееся желание. Стоя, прижав девушку к стене, лицом к лицу. Локра не ожидала, что клиент окажется настолько сильным, что подхватит её на руки и будет поддерживать всё то время, что будет в ней. И ещё не ожидала, что заведётся. Локра давно не «улетала» с клиентом, профессионально изображала всё, что требовалось, от страсти до покорности, но не «улетала», а тут не сдержалась. Потому что было в этом мужчине что-то помимо денег, что притягивало и отталкивало одновременно. Но притягивало сильнее, ярче, притягивало так, что срывающиеся с губ стоны оказались искренними, а когти оставили на шее и плечах мужчины глубокие царапины. Притягивало так, что она «улетела» едва ли ни с первого толчка – резкого, агрессивного, а потом кричала, сжимала мужчину бёдрами, шептала что-то, прижималась, откидывалась назад, стонала и не хотела, чтобы он заканчивал. Потом, потные, довольные, но не удовлетворённые, отправились в ближайший кабак – он захотел промочить горло. В зале надолго не задержались, потому что в кабаке, как выяснилось, сдавали комнаты, и он сказал, что давно так не развлекался. Снял комнату, кровать в которой скрипела так, словно сама была полноправным участником действа. Впрочем, она и была полноправным участником действа – предоставляла себя в полное распоряжение парочки. На два с половиной часа и две бутылки игристого. Локра думала, что на этом её спутник угомонится, но он лишь разошёлся. Впрочем, к тому моменту она боялась того, что он угомонится. А он и не собирался, вновь демонстрируя и свои умения, и свою выносливость. В комнате над шумным кабацким залом, в большом салоне беспилотного мобиля, который они вызвали именно для того, чтобы заняться в нём любовью, и, наконец, под мостом, недалеко от того места, где повстречались то ли несколько часов, то ли несколько лет назад, той ночью, которая не должна заканчиваться. Здесь Локра не оставляла царапины, потому что упиралась руками в стену и наслаждалась каждым толчком, которые становились всё сильнее и быстрее, проникали глубже, заставляли стонать, а затем – кричать. Во весь голос.

Заставили кричать. Потом – потратить пару минут на восстановление дыхания, а затем сказать слова, которые, как Локре казалось, она не скажет никогда и никому:

– Это было невероятно.

Он промолчал, но она не ждала ответа.

– Спасибо тебе.

Она знала, что после таких слов часто следовала самодовольная ухмылка, и обрадовалась, не увидев её. Мужчина помог Локре привести в порядок одежду, обнял и подвёл к балюстраде.

– Мне нравятся неброские предрассветные краски.

– Серые.

– Серые с чёрным, да, – согласился он. – Даже когда дома окрашены в яркие цвета, в сумраке они всё равно кажутся чёрными или серыми, оттеняя грядущий день. Другие краски теряются, хотя должны виднеться, но сумерки лживы. Поэтому и говорят, что самая тёмная часть ночи – перед рассветом. Когда всё кажется одинаковым. Когда стираются границы.

Она поняла, что он хочет сказать.

– Мы больше не увидимся?

– Никогда, – подтвердил он негромко и как-то грустно.

– Ты мне понравился.

– А я в тебя влюбился.

Локра знала множество мужчин и знала, когда они лгут. Этот говорил правду. И тем заставил задрожать.

– Ты в меня влюбился?

– Да.

– Но мы больше не увидимся?

– Никогда, – повторил он. – Но не по той причине, о которой ты думаешь.

– А по какой?

– Мы больше не увидимся, потому что ты умерла.

Он был умел. И убивал не в первый раз. Нежные объятия превратились в стальной захват, шея Локры щёлкнула, глаза потухли, и через мгновение тело оркессы рухнуло в тёмную воду предрассветной реки.

* * *

– Никогда бы не подумала, что промежуток времени может оказаться столь прекрасным, – прошептала Джада, целуя Паскаля в губы.

– Промежуток времени?

– Да.

– Ты имеешь в виду ночь?

– Да.

– Иногда ты очень странно выражаешься, – заметил фрикмейстер, продолжая держать девушку в объятиях.

Они стояли у дверей биотерминала: оделись, чтобы идти, но остановились, потому что вновь случился разговор. И потому что прижались друг к другу. И потому что не хотели расставаться.

– Наверное, потому, что русский мне не родной, – предположила Джада.

– Насколько я помню, ты бегло говоришь на шести языках.

– Бегло говорить и чувствовать язык далеко не одно и то же.

Спорить Паскаль не стал. Кивнул и улыбнулся:

– Я рад, что наш промежуток времени произвёл на тебя такое впечатление.

– Почему наш? – удивилась девушка. – Он же общий.

– Ты должна почувствовать то, что я сказал, а не услышать.

– Я не понимаю.

– А ты попробуй, – предложил Паскаль.

– Как?

– Это внутри тебя.

– Что именно?

– То, почему ты сказала, что ночь получилась прекрасной.

– Потому что это правда.

– Почему?

– Потому что ни с кем раньше я…

Джада замолчала, глядя ему в глаза. А Паскаль не помогал, потому что не искал комплиментов. В действительности, конечно же, искал – кому не понравится такой комплимент? – но главным для Паскаля был не он.

– С тобой не так, как с кем-то ещё. Я не могу объяснить почему, но знаю, что не так. Мне очень хорошо быть с тобой, но почему… – Она помолчала. – Это из-за того, что я тебе сказала?

Что любит.

А он ответил. Тогда – ответил. А сейчас сказал другое:

– Это из-за того, что мне никто не нужен, кроме тебя.

– Совсем никто? – Она верила. Только боялась верить.

– Никто не способен сравниться с тобой.

– В чём?

– Во всём.

– Я не могу превзойти всех.

– У тебя получилось.

Джада вновь помолчала, а затем поняла:

– Для тебя?

– Во всём, – повторил Паскаль.

– Мне нужно об этом подумать.

– Я как раз собирался тебя проводить, – рассмеялся фрикмейстер.

Она покачала головой:

– Меня ждут.

– Кто? – спросил он, хотя знал ответ.

– Отец прислал людей.

– Ты ему звонила?

– Они были тут всё время.

– Отец приказал им следить за тобой? – догадался Паскаль.

– Они меня сопровождают, только так, чтобы незаметно. – Пауза. – Он обо мне беспокоится.

Все нормальные родители беспокоятся о своих детях, но мало кто имеет возможность отправить с ребёнком телохранителей. Паскаль это отметил, но расспрашивать Джаду не стал. Его интересовало другое:

– Мы увидимся сегодня?

– Это важно?

– Это нужно.

– Конечно увидимся тогда.

– Когда?

– Давай я напишу? – предложила Джада. – Днём. Когда ты проснёшься.

– И ты?

– И я, – подумав, ответила девушка. – Я напишу.

Она выскользнула за дверь. Он же постоял несколько секунд, затем сообразил, что должен был усадить девушку в мобиль, выскочил следом:

– Джада!

Но даже отъезжающий мобиль не сумел разглядеть: получил мощный удар в скулу, врезался в стену, крепко приложившись головой, но устоял, хоть на полусогнутых, но устоял, даже попытался ответить, но силы были не равны. Удар в живот заставил Паскаля согнуться от боли. Удар коленом в лицо – упасть. А затем двое крепких парней принялись с профессиональной безжалостностью бить фрикмейстера ногами.

* * *

– На адвоката можно не рассчитывать? – очень спокойно поинтересовался Александр Рог, удобнее устраиваясь на стуле. Перед бьющей в лицо лампой, разумеется, однако ему, в отличие от Касима, она как будто не мешала. И он явно не боялся. Не делал вид, как Касим, не храбрился, а именно не боялся происходящего, знал, что однажды это случится, и был готов к тому, что окажется в подвале Биобезопасности.

– Очень крупная рыба, – оценил Соломон, разглядывая Рога на экране коммуникатора. – Не думал, что у дарвинистов такие остались.

– После бунта?

– Да. Я думал, что самых отмороженных мы тогда перебили.

– Значит, не добили, – ровным голосом заметил Уваров.

Они стояли в коридоре, перед дверью в допросную, словно не решаясь войти, а на самом деле – обсуждая детали предстоящей работы.

– Я был уверен, что Янг будет лично с ним работать, – негромко произнёс Иван.

– Джереми верит в нас, – улыбнулся в ответ Соломон. – Сказал, что не хочет мешать.

– Спасибо тебе, – не удержался Уваров.

– Мне за что?

– Если бы не ты, я бы сейчас ждал результатов допроса у себя в кабинете.

– Не прибедняйся.

– Так бы и было.

Продолжать отнекиваться не имело смысла. Соломон кивнул, подтверждая, что Иван прав, и поинтересовался:

– Всё запомнил?

– Да.

– Тогда заходим.

Детективы открыли дверь и сразу же услышали:

– Что у вас на меня есть?

Не только крупная, но и очень наглая рыба. Впрочем, крупные всегда наглые.

– Ты знаешь, что у нас есть.

– Показания Касима? – Он прекрасно понял, почему его взяли.

– Разве этого мало?

– Его слово против моего.

Никаких обличающих материалов в квартире Александра Рога не нашли, во всяком случае, пока. Обыск продолжался, но детективы не сомневались, что он ничего не даст. Даже если дарвинист хранил что-то запрещённое, он от этого избавился.

– Слову Касима мы верим больше.

– Вы смеётесь?

– А похоже?

– Мне нужен адвокат.

– Он всё время забывает, что приехал в «Малевич Куб» с мешком на голове, – заметил Уваров.

– У многих короткая память, – поддержал напарника Терри. – Наверное, из-за генофлекса.

– Употребляю только в качестве лекарства, – сообщил Рог. – Это ведь не запрещено?

– Ты обвиняешься в терроризме, – веско произнёс Соломон, выключая лампу. Толку от неё не было. – Так что забудь о прокуроре, адвокате, судье и присяжных. Во всяком случае до тех пор, пока мы с тобой не закончим. И всё, что ты скажешь, будет использовано против тебя, каждый твой вздох будет использован против тебя, мы об этом позаботимся. А если не убедишь нас, что нужно отправить тебя в тюрьму, мы тебя пристрелим. И ты будешь не первым, кого мы выкинем на свалку. И не последним.

– Ублюдки.

– Нет, это называется «биобезопасность», – ответил на реплику Терри. – Учёные пытаются играть в бога и придумывают всё новые и новые игрушки. Владельцы корпораций пытаются играть в повелителей планеты, зарабатывая на игрушках учёных колоссальные деньги. Ты и другие фанатики пытаетесь с этим бороться, но вы не способны дотянуться до больших дядей, поэтому убиваете простых людей, забывая, что генофлекс нужен в первую очередь как лекарство от SAS. И если вы посеете настоящую панику, случится даже не хаос, а апокалипсис. Ты знаешь, что такое апокалипсис?

– Знаю, – помолчав, сказал Рог.

– Но не хочешь думать, что из-за твоих действий он может начаться в любое мгновение. Вы ищете специалистов, которые создают всё новые и новые модификации палёного генофлекса, его становится всё больше, и только Биобезопасность защищает границу между миром и тем дерьмом, в которое вы способны его окунуть.

– Здорово вам мозги промыли, – прищурился Рог.

– Ты прослушал краткую версию.

– Краткая версия звучит так: мир сошёл с ума.

– А когда было иначе?

– Но сейчас мы летим в тартарары! Человечество летит в тартарары!

Рог не собирался проявлять эмоции, он просто не сдержался, но тут же взял себя в руки и отвернулся. Соломон выждал несколько секунд, понял, что задержанный закончил, и негромко осведомился:

– Ты собираешься спасти мир?

– А ты предлагаешь ничего не делать? – поинтересовался в ответ Рог. – Спокойно наблюдать за тем, как люди превращаются в искусственных тварей? В побочный эффект применения генофлекса? Ты употребляешь?

– Только в качестве средства от SAS.

– А ты?

– Тоже. – Уваров не видел смысла лгать.

– Видите, какие вы молодцы – свой товар не пользуете. Настоящие дилеры.

– Мы защищаем людей, – твёрдо ответил Иван. – И этот чокнутый мир.

– И я защищаю. Но по-своему.

– Стараешься убить как можно больше народу?

– Генофлекс тоже убивает, но всем на это плевать. Как и на то, что он их меняет: и внешне, и внутренне. Они превращают себя в копии актёров и фэнтезийных персонажей, наводят красоту и создают мышцы, потому что им лень ходить в зал. Разве это нормально?

– Это их выбор.

– Ты ещё скажи, что всё можно вернуть и гоблин снова превратится в человека.

– Мы оба знаем, что это так.

– Да, так, но сколько генофлекса на это понадобится? И что будет с их органами? Они станут искусственными!

– Генофлекс безвреден для организма, это доказано, – вновь вступил в разговор Терри. – До «барьера 66», люди живут и здравствуют. У них крепкие мышцы, длинный, без устали работающий пенис, или грудь пятого размера, а на заднице нет следов целлюлита. Да, люди делают себя лучше, делают себя такими, какими хотят видеть в зеркале, потому что они – люди. И раз уж мы начали играть со своей природой, то никакими убийствами это не остановить.

– Да, игрушки разошлись по планете и всем понравились, но это не значит, что не надо бороться. Если ребёнок схватил пистолет и уже кого-то убил, нужно забрать оружие и научить его никогда больше так не делать.

– Никогда?

– Пока не научится с ним обращаться. Или не поймёт, что это не игрушка.

– Некорректное сравнение.

– Корректное. Ты сам использовал термин «игрушка».

– Некорректное, потому что человек на генофлексе может убить только себя. Никого больше.

– Расскажи это тем, кто убивает ядом из внедрённых желёз. Или с помощью когтей.

– Ты говоришь о людях, которые всё равно стали бы убийцами. Просто убивали бы иначе. А теперь скажи, кого убила или собиралась убить Мирам? Или другие люди, которые умерли из-за отравленного вами генофлекса? А ведь среди них были те, кто принимал его только для защиты от SAS. А ты сознательно превратил лекарство в яд!

– Он и так яд, – бросил в ответ Рог. – Все, кто увеличил пенис – стерильны, если генофлекс попадает в женскую систему – женщина становится стерильной, да и «барьер 25» никто не отменял. А двадцать пять процентов люди проскакивают не замечая.

В начале допроса Уваров держался спокойно, поддержал Соломона, когда решил, что нужно, но сейчас Иван пребывал в некоторой растерянности. Он понимал, что Рога необходимо разговорить, согласился с выбранной Терри тактикой, но видел, что допрос постепенно превратился в бессмысленный спор. С одной стороны, в этом не было ничего страшного: палёный генофлекс они перехватили, так что можно вскрывать преступника без лишней спешки. С другой, Уваров не любил действий, смысла которых не понимал. И удивлялся тому, что такой профессионал, как Соломон, повёлся на провокации Рога.

– Я возвращаю людям страх, – с жаром продолжил дарвинист. – А вместе со страхом – ответственность. Генофлекс изменил мир намного сильнее, чем мы можем себе представить, и ведёт цивилизацию в тупик. Мы гордимся тем, что у нас самое здоровое и долгоживущее общество за всю историю, но молчим о том, благодаря чему это получилось. Молчим о том, что люди, которые и есть общество, становятся ненастоящими. И людей становится всё меньше. Детей становится всё меньше. А значит, и будущего становится всё меньше. Люди потеряли страх и начали убивать себя другим способом, но мы заставим их думать перед тем, как впихивать в себя очередную ампулу генофлекса. Думать о себе и следующих поколениях.

– Тебя это настолько беспокоит, что ты готов на пожизненное в частной тюрьме?

– Я готов на большее, – очень спокойно ответил Александр Рог, глядя Соломону в глаза. – Я арестован, впереди меня ожидает мрак, но меня это не страшит.

Фраза показалась Ивану чересчур пафосной, не вяжущейся с тем, как до сих пор выражался дарвинист, но уже через секунду Уваров понял, в чём дело: Рог захрипел, покраснел, сделал несколько неуверенных движений рукой, затем глаза его закатились и он рухнул на пол.

– Врача! – Терри вскочил на ноги. – Проклятье! Врача!

* * *

– Вот уж не думал, что у меня возникнут подобные проблемы, – усмехнулся Кармини, услышав, что Джада вошла в гостиную. Он сидел в полюбившемся кресле и не оборачивался до тех пор, пока не понял, что девушка долго не отвечает. А когда обернулся – не поднимаясь с кресла, наткнулся на яростный взгляд и шипение:

– А следовало бы.

И громко расхохотался.

– Невероятно!

– Только не говори, что ты доволен, – с прежней яростью в голосе продолжила Джада.

– Я очень доволен, – подчеркнул Кармини.

Она слишком давно и слишком хорошо его знала и сразу поняла, что Габриэль честен. И, не удержавшись, выразила удивление:

– Ты не врёшь…

– А должен?

Она промолчала. Не успокоилась, просто не стала отвечать. И это заставило Кармини проворчать:

– Я хоть раз лгал тебе?

– Нет, – призналась Джада.

Она смутилась, этого было достаточно. Габриэль вновь откинулся на спинку кресла и с улыбкой произнёс:

– Ты сорвала тщательно разработанный план.

– Но ты не злишься. – На этот раз Джада ограничилась констатацией. Никакого удивления.

– Ты знаешь, чем это может для тебя закончиться. – Он не угрожал, а напоминал.

Она молча закивала. Часто. Но не испуганно. И опять промолчала.

– И всё равно сделала. – На этот раз констатировал он.

– Больше тебя ничего не волнует? – поинтересовалась девушка.

– Ты хорошо меня изучила. – Кармини предложил ей самой найти ответ.

– Да, тебя волнует только это. И ты ни о чём меня не спрашиваешь. Хотя очень хочешь.

– Ты сама решишь, рассказывать или нет, – ответил он грустно.

Джада знала, что грусть искренняя. И негромко спросила:

– Это значит быть отцом?

– Скорее всего, – обронил Габриэль.

– Ты не уверен?

– Для меня это впервые.

– Прости, я забыла.

– Ерунда.

Она подошла, села на табуретку, которую Кармини специально поставил рядом, и положила голову ему на плечо. Он почувствовал её тепло. И улыбнулся. Потому что полетевший к чёрту план – это всего лишь план, а решившая поступить по-своему дочь – это дочь.

Тем не менее её ждало наказание.

– Я приказал избить твоего дружка.

Она не вздрогнула, но тяжело вздохнула.

– Зачем?

– Хочу посмотреть, что он будет делать.

Её комментарий оказался очень естественным:

– Теперь вам будет сложно стать друзьями.

– Не уверен, что придётся.

– А раз не уверен, то не следовало лезть к Паскалю, – неожиданно строго произнесла Джада.

Она ему выговаривала. Впервые в жизни! И он едва не взвыл от переживаемого смешения чувств, от дикой смеси изумления, оторопи, восторга, злости и чего-то ещё, что он ощущал, но ни за что бы не назвал своим именем – любви. Любовь делает слабым, а он хотел быть сильным со всеми.

– Я должен был его проверить.

– Почему?

– Потому что другие тебя не интересовали. Ни один из них.

– И ты разозлился?

– Я…

Он готовился ответить спокойным, ровным тоном, потому что не разозлился и действительно был спокоен, но через мгновение понял, что разозлилась дочь. Сильно разозлилась.

– Ты убедился, что у Паскаля красная кровь, а кости можно сломать. Доволен? Или ты собрался его убить?

– Я посмотрю, как он себя поведёт.

– Даже если неправильно, ты оставишь Паскаля мне. – Её голова всё ещё лежала на его плече, но говорила Джада так, словно держала у виска отца взведённый пистолет. – Не смей его трогать!

Не каприз и не требование – ультиматум. И Кармини на него согласился:

– Хорошо, – произнёс он с прежним спокойствием. – Больше я его не трону.

Она поднялась и молча ушла в свою комнату.

* * *

Самое призрачное время – когда город сереет вместе с рассветом. И не важно, идёт ли речь о небоскрёбах Сити или узких улочках старинного района, о дорогих кварталах или бетонных трущобах – в тот миг, когда тьма отступает, а свет ещё не явился, город принимается мерцать меж двух реальностей, словно выбирая, в какой ему по душе и в какой ему лучше остаться. И появляется ощущение, что если город пожелает, то сможет не выйти из тумана беспросветной тьмы, сохранив себя в тайне до следующей ночи. И это ощущение вгоняет в дрожь, потому что вместе с городом из тьмы не выйдут и его обитатели. Большинство из которых предпочитает проводить призрачное время в постели.

На улицах пустынно, как в декорациях фильма-катастрофы. Кажется, что даже роботы-уборщики стараются пережидать серое безвременье в укрытии, и потому неспешная процессия не могла не привлечь внимания наблюдателей. Если бы, конечно, наблюдатели не спали в своих кроватях.

В центре процессии находился роскошный паланкин чёрного дерева, который бережно несли четверо необычайно крепких вилди, приученных двигаться слаженно и равномерно. Над паланкином медленно летели боевые дроны, а перед ним и позади находилось по паре телохранителей. Остальные держались на расстоянии, потому что сегодня Альбертине не нравилось видеть много вооружённых людей рядом. У левого окошка шёл личный помощник владелицы «MechUnited» – невысокий Максвелл, чуть более полный, чем требовала мода, но пока отказывающийся менять фигуру на мускулистую.

Покинуть самое сердце Мили Чудес можно было и на мобиле, и на вертолёте, и на коптере, но Альбертине нравились медленные поездки в паланкине и то ощущение превосходства, которое он дарил. Она находилась среди людей, но при этом – бесконечно далеко от них. Видела происходящее в деталях, но только если пожелает, и сама решала, вмешиваться или нет. Что же касается стонущего на земле человека, он сумел привлечь внимание Альбертины настолько, что она распорядилась остановить процессию и обратилась к помощнику.

– Максвелл?

– Миледи?

– Что с ним?

Максвелл служил владелице «MechUnited» не первый год, привык к разным поручениям, поэтому тут же наклонился и осмотрел несчастного.

– Это пьяница?

– Нет, миледи, этого человека побили, но он жив и с ним всё будет в порядке.

Тоном помощник дал понять: «Ничего интересного, можно продолжать путь», однако сегодня Альбертиной владело иное настроение.

– Ему больно?

– Уверен, этому человеку не привыкать, миледи.

– Нельзя быть таким бессердечным, Максвелл.

– Такова моя работа, миледи.

– Я хочу выйти.

– Да, миледи.

Вилди опустили паланкин на землю, а помощник подал госпоже руку.

– Чудесный рассвет, – произнесла она, разглядывая небо: и то, что над крышами, и то, что отражалось в стёклах домов.

– Обыкновенный, – обронил помощник.

– Ты не любишь этот город.

– Вы проницательны, миледи.

Альбертина посмотрела на небогато одетого мужчину с дредами и произнесла:

– Он не выглядит бродягой.

– Его зовут Паскаль Гаспар, фрикмейстер, владелец независимого биотерминала «Механическое напряжение», тридцать два года, под судом не был, в брачных отношениях не состоял…

Безопасность Альбертины Донахью обеспечивалась на высочайшем уровне, и оператор передал Максвеллу всю информацию. Мужчина застонал, перевернулся на бок, прищурившись, посмотрел на Максвелла и Альбертину, после чего осведомился:

– Долго я здесь валяюсь?

Отвечать ему никто не собирался.

– Как тебя зовут, несчастный?

– Д’Артаньян.

– Как? – Ему удалось удивить молодую женщину.

Пришлось объясниться:

– Ну, раз ты миледи…

– Я не люблю, когда меня подслушивают. – Она произнесла фразу ледяным тоном.

– Тогда твоему помощнику не следовало орать во весь голос.

– Мне кажется, он хам, миледи, – сказал Максвелл.

– Он дерзок.

– Ничего, что я здесь? – поинтересовался Паскаль.

– И можешь пока оставаться, – дала разрешение молодая женщина.

– А ты ничего, – оценил фрикмейстер.

– Это комплимент?

– Комплименты я начну раздавать только в том случае, если поможете добраться до биотерминала. Кажется, мне сломали ребро – хочу восстановиться.

– Максвелл, помоги бедолаге, – распорядилась Альбертина.

– Меня зовут Паскаль, – сообщил Паскаль, поднимаясь с помощью Максвелла с земли. – Мой биотерминал…

– Мы знаем, где он.

– Вы что, из полиции?

– Нет.

– Тогда как вы прочитали мой коммуникатор?

– Мы полны сюрпризов, Паскаль, – мягко улыбнулась Альбертина. – А пока обопрись на Максвелла и скажи, куда идти?

– Не смогла прочесть вывеску?

– А ты ещё более дерзок, чем я думала.

– Всегда пожалуйста.

Альбертина усмехнулась.

Разумеется, первыми в биотерминал вошли телохранители и влетела парочка дронов. Они осмотрели помещение, определили, что опасности нет, и вышли, прихватив с собой Максвелла – так велела хозяйка. Сама она уселась в клиентское кресло, а Паскаль подключился к настольному коммуникатору, оценил повреждения и, глядя на монитор, произнёс:

– Пожалуй, сделаю себе капсулу Родена. – Выдернул кабель и улыбнулся: – Ты не против?

– Хочешь, чтобы я ушла?

– На твоё усмотрение.

Происходящее Альбертину… забавляло: ехать по ночному городу в паланкине, наткнуться на избитого бродягу и заговорить с ним – приключение? В каком-то смысле да. И не обязательно романтическое, поскольку Альбертина ещё не решила, хочет ли развлечься с этим низшим, но любопытное. К тому же приключение в точности соответствовало настроению, что овладело молодой женщиной после встречи с предсказательницей.

– Почему ты говоришь мне «ты»?

– Потому что ты этого хочешь.

– Неужели? – Она слегка удивилась.

– Ты хочешь, чтобы я тебе дерзил, иначе телохранители побили бы меня на улице, и ты бы уже была в своём замке, принцесса.

«Сегодня странная ночь, – пробормотал доппель. – Тебя с лёгкостью читают все подряд».

Электронному помощнику Альбертина не ответила, а у Паскаля спросила:

– Узнал меня?

– Ага.

– Поэтому такой дерзкий?

– Решил произвести впечатление.

– Ты врёшь.

– Может, и так.

Капсула пискнула, сообщив, что готова к работе, Паскаль без стеснения сбросил одежду, медленно, кривясь, опустился в ванну и подключил кабель к разъёму биочипа.

– Болит?

– Я привычный.

– За что тебя избили?

– Это были не недовольные клиенты, если ты вдруг так решила.

– А кто?

– Не уверен на сто процентов, но думаю, что получил послание от отца девушки, с которой провёл ночь.

– Вижу, ты везде успеваешь.

Альбертина неожиданно поняла, что небрежный ответ её царапнул. Почему-то царапнул. Было в этом странном фрикмейстере, которого она приняла за бродягу, нечто притягательное…

«Может, это его ты должна убить? А потом утопиться в капсуле?»

Шутка у доппеля не получилась.

– Если что – я быстро восстанавливаюсь.

– Из-за генофлекса?

– Не только.

– Ещё есть бабушкино средство?

– Как ты узнала?

– Все о нём рассказывают.

– У меня случилась трагедия: много лет назад ко мне пробрались воры и похитили тетрадь, в которой был записан рецепт.

– Как же ты без него обходишься?

– Как-то выкручиваюсь.

Это была очень, очень, очень и очень странная встреча. Впрочем, вся ночь получилась странной, но то, что происходило сейчас, полностью выходило за привычные рамки. Альбертина даже представить не могла, что будет вот так, запросто, общаться с человеком ниже её и по положению, и по происхождению. Что ей будет приятно сидеть в его жалком биотерминале, в удобном, но совершенно безвкусном кресле из искусственной кожи и вести разговор, который она не хотела прекращать. В разговоре не было ничего важного или интересного, но ей хотелось, чтобы он продолжался и продолжался, ей хотелось сидеть в безвкусном кресле, ждать реплики Паскаля и отпускать свои.

Это было очень, очень, очень и очень странно и походило на сон. Или компьютерную игру.

– Сколько тебе ещё валяться в капсуле?

– Неужели я настолько скучен?

– Ты забавен.

– Тогда зачем тебе уходить?

– Я не собиралась уходить, – ответила Альбертина, хотя в действительности думала об этом. Но не сумела заставить себя разорвать магию их странной встречи. – Я приехала в город по очень важному делу, но до сих пор не знаю, хочу ли я, чтобы оно сложилось?

– Почему?

– Потому что оно странное, – как маленькому объяснила Альбертина, подумав, что слово «странно» стало доминантой. – И оно изменит наш мир. И это действительно так: то, что я задумала, способно полностью изменить мир, а я говорю об этом с тобой, ничего о тебе не зная, но не сомневаясь, что ты идеальный собеседник для этого разговора. Всё это очень странно, но сегодня такая ночь, Паскаль, – в ней происходит разное и, порой, совершенно невозможное. И ещё я думаю, что завтра будет необычный день, потому что такая ночь не может перейти в заурядность.

Паскаль выбрался из капсулы Родена, и Альбертина поймала себя на мысли, что ей нравится смотреть на его подтянутое тело, но при этом она не испытывает желания. Впервые в жизни она смотрела на обнажённого мужчину как на друга. Знала, что Паскаль смотрит на неё так же – без сексуального подтекста, и впервые в жизни это её не бесило.

«Что происходит?»

И вновь нет ответа. И доппель подумал, что у хозяйки появился ещё один доверительный собеседник. Или не подумал. Никто ведь не знает, думают ли доппели, а если думают, то о чём?

– У меня есть бутылка вина, которое ты вряд ли пьёшь, принцесса, но раз уж сегодня странная ночь, то почему нет?

– Тащи свою бутылку.

– А ещё у меня есть балкон.

Альбертина поднялась:

– Показывай.

Балкон оказался настоящим, с кованой, красивой, но давно не чищенной балюстрадой, он выходил на тихий двор и с лёгкостью вместил два кресла и маленький столик между ними. Вино оказалось не таким плохим, как пообещал Паскаль, и вовсе не химическим напитком, а бокалы, к лёгкому удивлению Альбертины, он и вовсе притащил хрустальные. И солнечные лучи охотно играли с дорогим стеклом.

– Сегодня ночью мне предсказали будущее, – рассказала Альбертина, глядя на зашторенные окна квартир напротив.

– Понравилось? – лениво поинтересовался Паскаль.

– Если бы понравилось, я бы не стала об этом говорить.

– Тебе нагадали встречу со мной?

Однако шутка не была поддержана.

– Она сказала, что я лично убью человека, – протянула Альбертина, пытаясь разглядеть мир через пленённое стеклом красное. Получилось разглядеть лишь отражение.

– До этого ни разу?

– Только приказывала.

– Ты убила предсказательницу?

– Собиралась, – не стала скрывать Альбертина. – К тому же мне показалось, что она этого хотела.

– Молодая старуха? – Паскаль мгновенно понял, о ком идёт речь.

– Ты её знаешь?

– Мы в Миле Чудес, принцесса, здесь все друг друга знают. Но как ты с ней встретилась?

– Зашла в её лавку, – пожала плечами Альбертина.

– Ночью?

– Да.

– Она всегда закрывает заведение в восемь вечера. По ней можно часы сверять.

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что у тебя и в самом деле получилась странная ночь.

– Значит, я поступила правильно?

– В том, что не убила старуху?

– Да.

– Да.

– Но я хотела. Разве это не считается?

– Значение имеют только дела.

– Пусть так. – Альбертина помолчала. – Потом, когда мы расстались и я продолжила бродить по улице, мне вдруг захотелось убить себя, чтобы всё это закончилось, но я поняла, что, во-первых, это не то, о чём говорила старуха, а во-вторых, мне интересно, чем всё закончится.

– Она подчинила твою жизнь своим словам.

Альбертина обдумала реплику тщательно и нахмурилась:

– Всё-таки надо было её убить.

– Это ничего бы не изменило.

Ещё одна пауза, затем женщина кивнула:

– Пожалуй. Нужно позабыть об этой встрече.

– Не получится.

– Тогда что делать?

– Расскажи, как всё было, – попросил Паскаль, добавляя вина в бокалы.

И Альбертина поняла, что встретила человека, которого не способна обмануть. Наверное, это и называется – найти настоящего друга?

– Она сказала, что сначала я убью – сама, а потом умру.

– Тогда советую никого не убивать, – ровным, но абсолютно серьёзным тоном произнёс Паскаль. – Приказывай, как раньше, но сама не лезь.

– А вдруг мне захочется? Теперь. – Альбертина вздрогнула, тряхнула головой и заставила себя рассмеяться. Получилось почти естественно. – Мы и в самом деле беседуем о такой чуши? Беседуем, хотя впереди…

Она замолчала и вновь перестала улыбаться.

– О чём ты думаешь, глядя на рассвет? – тихо спросил Паскаль.

– О том, что не хочу, чтобы этот день наступил, – честно ответила Альбертина.

– А я думаю, что каждый день не похож на остальные и никто не знает, что нас ждёт, – произнёс Паскаль за мгновение до того, как Альбертина задала вопрос. – Я думаю об этом каждый раз, когда просыпаюсь.

– Не обижайся, но прозвучало… слишком высокопарно.

Он улыбнулся, непонятно, соглашаясь или нет, и тихо ответил:

– Это единственное, что позволяет мне не сойти с ума.

* * *

Летние рассветы ранние и быстрые. Кажется, только-только тьма отступила и на фоне неба стал читаться верхний край леса, а уже почти день и виден каждый листок. И на деревьях. И на кустах. И солнце припекает, с улыбкой интересуясь: «Как не спал? Почему всю ночь на ногах? А я уже здесь! Как можно пропустить настолько чудный день?»

– Не помешаю? – поинтересовался Терри, присаживаясь на лавочку рядом с Уваровым.

– Люблю смотреть на лес, – произнёс Иван. – Вот так, на рассвете, чтобы никого больше.

– Ну, извини.

– Тебе – можно.

– Спасибо. – Соломон рассмеялся, но тут же перешёл на деловой тон: – Судя по всему, дурацкой фразой: «Я арестован, впереди меня ожидает мрак, но меня это не страшит», Рог с нами попрощался, поскольку знал, что вот-вот должна сработать внедрённая программа самоуничтожения. Специалисты продолжают изучать схему, но в общих чертах она выглядит так: Рогу взломали биочип и загрузили матрицу ускоренного создания примерно десятка тромбов. Когда мы его взяли, он отдал команду и стал ждать результат.

– Что за команда? – почти безразлично осведомился Уваров.

– Скорее всего, это была голосовая команда – определённое сочетание слов, которое Рог произнёс, когда понял, что влип. Или это были наши слова, например, «Вы в Биобезопасности» или что-нибудь в этом роде. Узнать, какая фраза стала убийственной, невозможно. Но она прозвучала, и Рог умер.

– Как заклинание.

– Можно сказать и так, – согласился Терри.

– Но ведь биочип сконструирован таким образом, чтобы препятствовать появлению тромбов и прочих вредных образований.

– Поэтому я уточнил, что ему взломали биочип, – вздохнул Соломон. – Жаль, что ты её не услышал.

Грустная ирония в его тоне, конечно, присутствовала, но не в тех количествах, чтобы обидеть напарника.

– Я всегда немного теряюсь в таких случаях, – признался Уваров, продолжая смотреть на лес. – Генофлекс даёт возможность продлить активную жизнь на несколько десятков лет, быть сильным, выносливым, здоровым. Да, частично искусственным, но, когда тебе за пятьдесят, такие вещи перестают волновать, главное – продлить молодость. У Рога впереди было лет двадцать активной жизни – без генофлекса, и лет пятьдесят – с ним. Он был умным и весьма небедным человеком, но отказался от жизни, в которой ему было бы не так скучно и грустно, как многим. Он отказался и убил себя ради идеи.

– Рог верил, – тихо сказал Соломон.

– Мы тоже верим.

– Пытаешься понять, готов ли ты убить себя из-за убеждений?

– И это тоже, – не стал скрывать Уваров.

– Мы каждый день рискуем жизнью, Айвен. Просто считаем это рутиной, обычной работой. Спроси у своей подружки, дёргается ли она, когда ты выходишь из дома – узнаешь массу интересного.

– Твоя дёргается?

– У меня нет постоянной подружки. – Соломон помолчал и, чтобы не позволить Уварову задать следующий вопрос, продолжил о делах: – У Рога не было доппеля. Его коммуникатор чист, значит, есть второй, незарегистрированный, нужно его найти, чтобы выйти на поставщика и узнать, в конце концов, откуда на его фабрику свалился утренний товар.

– Ты когда-нибудь добирался до производителей палёного генофлекса? – вдруг спросил Уваров. – Я имею в виду до той лаборатории, в которой его синтезировали, до ребят, которые его испортили, до компьютера, в котором хранится информация, что именно они изменили в препарате, чтобы он стал смертельно опасным?

– Однажды это удалось провернуть, но не мне…

– Эту операцию изучают в Академии, – оборвал напарника Иван. – Ты добирался?

– Нет.

– Ниточки всегда обрываются на большом оптовике. Дальше – обезличенные счета и запутанная логистика. Одна-единственная удачная операция за тридцать лет, которая позволяет нам верить, что добраться до производителя возможно.

– Значит, скоро будет ещё одна, – неожиданно произнёс Соломон.

Уваров резко повернулся, и мужчины почти минуту смотрели друг другу в глаза, убеждаясь, что думают об одном и том же. Думают о том, о чём лучше не думать.

– Никогда не задавался вопросом, откуда берётся левый генофлекс? – спросил Иван, вновь глядя на лес. – Даже не палёный, а левый.

– Всегда задаюсь, когда иду по следу.

– А я – когда след обрывается.

Вновь тишина. Затем Терри улыбнулся:

– Ты ведь понимаешь, о чём я сейчас думаю?

– О том, что я тебя провоцирую.

– Да.

– Для чего?

– Не «для чего», а «потому что». Потому что внутренняя безопасность любит ловить нелояльных сотрудников, – ответил Соломон. – А я не хочу ломать карьеру и заканчивать жизнь в пыльном полицейском участке какой-нибудь просроченной Юты или вообще на Аляске. Меня всё устраивает. Но меня удивляет, что ты решил заговорить со мной о том, что понимает любой разумный детектив. Понимает, но молчит. А ты не смолчал, ты мне вопрос задал, а значит, либо ты сотрудничаешь с внутренней безопасностью, либо устал думать об этом в одиночку. Я не могу быть уверен ни в том, ни в другом, поэтому промолчу.

– Синтез генофлекса – сложнейшая биотехонологическая процедура, – ровным голосом произнёс Уваров. – Он требует не только точнейшего оборудования, но и уникальных компонентов. Ни то, ни другое на маркетплейсах не продаётся. Для изготовления генофлекса необходим цикл производства, который можно обеспечить только на корпоративных предприятиях. А там, если я правильно понимаю, ведётся строжайший учёт готовой продукции. Вот и получается, что или готовый генофлекс похищают со складов Би-3, но я не слышал ни об одной такой истории, или…

– Корпорации специально передают часть продукции для реализации на чёрном рынке, – закончил за него Терри. – Если кто-то не может себе позволить покупать генофлекс через официальных поставщиков, он обращается за дешёвым аналогом, который является дешёвым, но не аналогом, а таким же оригинальным препаратом.

– Они отказываются от части прибыли, чтобы насытить рынок. Чтобы каждый мог позволить себе больше генофлекса.

– С точки зрения бизнеса это правильный ход, – помолчав, произнёс Терри. – Главное – постоянно увеличивать объём, пусть даже в ущерб прибыли.

– Но, если мы с тобой правы и левый генофлекс поступает на рынок со складов Би-3, поскольку никто больше не способен синтезировать препарат, возникает ещё более неприятный вопрос: откуда берётся палёный?

– Этого вопроса я и боялся, – угрюмо признался Терри.

– К сожалению, он лезет в голову.

– К большому сожалению. – Соломон сплюнул и выругался. – Получается, они сами подрывают собственный рынок?

– Рынок подорвать невозможно, ведь генофлекс защищает нас от SAS, – не согласился Уваров. – Зато палёный препарат создаёт человечеству глобального врага – террористов, на роль которых выбраны дарвинисты. Террористы отравляют препарат, защищающий нас от SAS. Этот враг понятен каждому, этот враг всех пугает и вызывает лютую ненависть. Этот враг плох по определению, враждебен каждому человеку на планете, но если он вдруг исчезнет, то его место сможет занять только один кандидат…

– Корпорации, – тихо сказал Терри.

– Совершенно верно, – подтвердил Уваров. – И не потому, что они действительно плохие, а потому что других кандидатов не существует. Исчезнут террористы – возникнет колоссальное гражданское напряжение.

Какое-то время мужчины молчали, наслаждаясь лучами раннего, но тёплого солнца, а затем Соломон поднялся и потрепал напарника по плечу:

– Ночь была долгой, Айвен, нужно поспать. Встретимся в середине дня и займёмся написанием очень скучного и очень обстоятельного отчёта.