Это было ночью в конце июля 2018 года, когда я услышал доносившийся из ванной жуткий грохот, за чем последовал пронзительный крик. Я побежал на звуки в ванную и увидел лежащую на полу стонущую Марину. Включив свет, я увидел, что ее рот и нос были в крови. К счастью, Марина была в сознании, и, как мне показалось, ничего не было сломано. Увидев меня, она протянула мне руку, чтобы я помог ей встать. Поднявшись, она отпустила меня, и, опираясь на стену, сама дошла до кровати, легла и попросила воды. Сделав пару глотков, она объяснила мне, что произошло. Посреди ночи она вошла в ванную, которая была слабо освещена проникавшим через окна уличным светом. Не подозревая, что раздвижные дверцы душа были открыты, выходя из ванны она хотела на них опереться. Протянув руку и не найдя опоры, она рухнула на пол.

Я осмотрел Марину, и, к своему удовлетворению, не нашел никаких повреждений. Когда я предложил ей, чтобы ее осмотрели в ER, она отказалась, сказав, что хорошо себя чувствует и очень хочет спать. Вскоре, когда она заснула, ее дыхание стало спокойным и ровным.

Только на следующий день мы узнали о последствиях падения. Марина не повредила ни костей, ни мышц, но все ее тело было в кровоподтеках, и не только из-за падения, но и потому, что она уже много лет ежедневно получала инъекции препарата Lovenox для разжижения крови. Чтобы уменьшить побочные эффекты химиотерапии, она сама колола его в переднюю стенку живота два раза в день. Весь следующий месяц Марина выглядела ужасающе. Если она легко могла спрятать одеждой синяки на теле, то синяки вокруг глаз и на щеках сделали ее похожей на енота.

Через пару дней мы пошли на очередной прием к доктору Миллер. При виде Марины она от удивления всплеснула руками, и, выразив искреннее сочувствие, «на всякий случай» отправила ее на МРТ.

Когда через 10 дней мы снова пришли к онкологу на прием, она, не говоря ни слова, протянула нам результаты МРТ. Описание было длинным и содержало тревожные термины, один из которых я ошибочно прочитал как leptomeningitis. Окончание – itis должно было означать наличие воспаления. Присутствие неспецифического воспаления – обычная вещь в любой части тела, и если оно несимптоматично, то вряд ли оно имеет какое-то значение. По этой причине я не придал ему особого значения. Позже я узнал, что по причине моего неведения в неврологической терминологии я принял термин «leptomeninginigomatosis» за «leptomeningitis». Как я узнал позже, термин leptomeninginigomatosis говорил о наличии опухолевого процесса в мозгу, чего я не мог знать. Хоть я и прочел результаты неправильно, тем не менее они меня очень взволновали, и я спросил доктора, что она думает по поводу результата МРТ.

– Все, что я могу сказать, это что на основании результата этого теста я не буду ничего менять в моем плане лечения. Мы будем продолжать нынешнее лечение, – ответила она.

– Но что означают находки, указанные в описании исследования, доктор Миллер? Замечаете ли вы что-то угрожающее в снимках ее мозга? – продолжал спрашивать я.

– Давайте подождем пару месяцев, и тогда повторим МРТ. Тогда мы сравним снимки и будем знать, происходит ли что серьёзное в головном мозгу у Марины. Но тем временем не забывайте, что она неплохо отвечает на химиотерапию, которая благотворно воздействует на все метастазы – ответила доктор.

Возможно, если бы я продолжал задавать вопросы, я еще тогда мог бы узнать крайне неприятную новость, но, как я понял месяцы спустя, врач, видимо – такова моя догадка, поскольку мне было трудно понять уклончивые ответы доктора Миллер, – не желала быть вестником дурных вестей и не хотела без необходимости расстраивать меня и мою жену. Как бы там ни было, я тогда не смог понять, что у Марины в мозгу появились раковые метастазы. Только значительно позже я узнал, о чем говорило в тот день описание МРТ головного мозга Марины.

Рак с метастазами – заболевание, трудно поддающееся лечению, и для его лечения существуют разные методики. С тех пор как Марина заболела, я прочел обширную литературу о лечении рака, но теория – это одно, а применять ее на практике – совсем другое. Так как я был дилетантом в области онкологии, я был уверен, что мое вмешательство в процесс лечения может только привести к нежелательным результатам. Я был знаком с описанием лекарств, но не знал, как они применяются, поэтому каждый раз, когда Марине назначали новую химиотерапию, я не знал, насколько эффективной она окажется и каких побочных эффектов от нее можно ожидать. Если в своей сфере, в области педиатрии, я не сомневался в выборе того или иного лекарства для разных заболеваний, то в сфере онкологии мои знания, какое лекарство применять при каком виде патологии и на какой стадии, были недостаточными для определенных решений. Из-за нехватки знаний о подходах к лечению я чувствовал себя потерянным, когда продумывал, какое лечение является наиболее оптимальным в новой ситуации. Поэтому я безоговорочно полагался на рекомендации онкологов. В каком-то смысле это упрощало мне жизнь. Поскольку от меня ничего не зависело, это освобождало меня от сомнений, какой путь лечения избрать. Что касается «образцового пациента», какой была Марина, то она была более фаталистична, чем я, и редко сомневалась в решениях врачей.

Когда мы во время последующих визитов вновь расспрашивали доктора Миллер о МРТ головного мозга Марины, ее ответ был практически таким же, как и в предыдущий раз.

«Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПРЕКРАСНО»

С нового 2018 года прошло 2 месяца, и я стал замечать, что болезнь и возраст стали отнимать у Марины ту вечную молодость, которая всегда исходила от нее. Она по-прежнему настаивала на том, чтобы заниматься хозяйством, ходила на утренние молитвы, у нее по-прежнему ничего особенно не болело, аппетит был неплохим, но теперь она могла ездить на машине только на короткие расстояния и утомлялась от незначительных усилий. Теперь ей надо было поспать днем, чего раньше она никогда не делала. Болезнь начала действовать на ее внешность, постепенно отнимая ее красоту. Она стала выглядеть старше, чем на самом деле. И только глаза, ее прекрасные карие глаза, которыми я восхищался с тех пор, как впервые встретил свою будущую жену, оставались молодыми и живыми. Однако и речи не было, чтобы моя воительница думала сдаваться. Она резко ограничила свои прогулки, но продолжала делать многое из того, что делала раньше, хотя теперь это занимало у нее больше времени. Иногда я заставал ее за тем, как она несла тяжелую корзину с бельем на второй этаж из подвала, где у нас стояла стиральная машина и сушилка. Я настоятельно говорил ей, что в первую очередь из-за ее костных метастазов такую работу обязан делать я. Я не успевал еще закончить предложение, как Марина отводила мою руку от тяжелой корзины с бельем и с решительным «нет» упрямо продолжала медленно взбираться по лестнице наверх. Тем не менее, теперь иногда, хоть и неохотно, она позволяла мне делать то, что требовало значительных усилий.

Невзирая на все эти изменения, когда ей звонили друзья и спрашивали ее, как она себя чувствует, как и много лет назад, она неизменно отвечала одним словом «Отлично!», произнося его с огоньком и искренним энтузиазмом.

– Марина, почему ты говоришь «отлично», когда чувствуешь себя такой усталой? – спрашивал я, и в ответ слышал то же, что все эти долгие годы.

– Ничего-то ты не понимаешь, Вовка. Ничего. Во-первых, я могла бы себя чувствовать значительно хуже, чем я чувствую себя сейчас, во-вторых, мои жалобы ничего не могут изменить, а в-третьих, зачем портить людям настроение.