В июне 2018 года ранее наблюдавшиеся боли в спине у Марины стали непереносимыми. Как и раньше, установить их причину было невозможно. Ей не помогали доступные без рецепта как слабые, так и сильные болеутоляющие. Заметно ухудшилась также координация движений. В конце концов Марина была вынуждена проконсультироваться по поводу своего состояния с онкологом по телефону. Выслушав ее, врач сказала, что она должна явиться в приёмное отделение ER университетской больницы, откуда она будет госпитализирована. Мы быстро собрали все вещи, необходимые для пациента в больнице, и отправились в гараж. С болью в сердце я наблюдал, как Марина нетвердой походкой, с измученным, но решительным видом, медленно шла к нашей машине.

Было раннее утро, дороги были еще свободны, и скоро мы прибыли в больницу. Марина подписала документы в приёмном покое, после чего больничный транспортировщик покатил ее в инвалидной коляске в больничную палату, комфортную и сияющую чистотой и оснащенную современным технологическим оборудованием. Меня, в ее палате на одного пациента, как сопровождающего ожидали удобное кресло и удобная складная деревянная кровать.

Через короткое время сначала медсестра, потом студент-медик, а за ним врач-резидент осмотрели Марину. В заключение в палату зашел дежурный по отделению врач. Он сказал, что помимо диагностических тестов для того, чтобы понять причину ее невыносимых болей в спине, ей сделают МРТ завтра утром.

После того как Марина несколько раз повторила, что боли в ее спине не отвечают на приём сильных болеутоляющих средств, врач предложил перевести ее на прием морфина. Он старательно объяснил, что для разных ситуаций требуются разные дозы морфина, и – соответственно больничному протоколу – он начнет с наименее сильной дозы. Если эта доза окажется недостаточной, он будет постепенно увеличивать ее, доводя до оптимальной, такой, которая должна быть не слишком большой и в то же время не слишком малой. В завершение врач сказал, что завтра во время утреннего обхода Марину осмотрит больничный лечащий врач, который продолжит постепенный подбор необходимой дозы морфина. Вскоре после этого Марина стала получать морфин внутривенно.

До того, как наркомания превратилась в Америке нашей стране в эпидемию, дозировка морфина госпитализированным больным не представляла никакой проблемы. С помощью одной кнопки на соединенном с капельницей электронном насосе пациент мог сам, без чьей-либо помощи увеличивать дозу морфина до тех пор, пока боль не уменьшалась. Но в те времена, когда Марина попала в больницу, чтобы не допустить возможного привыкания к морфину, этот простой и эффективный метод уже контролировался бюрократическими государственными предписаниями. Согласно новой политике, пациент все еще мог регулировать дозу морфина, но в четко лимитированных пределах. Когда пациент доходил до максимальной последней предписанной дозы и когда это доза не приносила ожидаемого эффекта, он должен был позвать медсестру и попросить её об увеличении дозы. После этого, согласно инструкции, медсестра должна была сообщить о необходимости увеличить дозу врачу, а уже врач мог ее увеличить, но не более чем на 10 %. Вот такая канитель.

Пролежав час под капельницей, Марина не чувствовала никакого облегчения. Медсестра, которую она позвала, обещала проинформировать об этом доктора. Очевидно, доктор разрешил увеличить дозу на 10 %, потому что, вернувшись, она молча нажала кнопки на IV капельнице, чтобы ускорить поступление морфина. После этого моя заботливая жена, которая по-прежнему страдала от острых болей, сказала, что поскольку я наверняка проголодался, я должен пойти в кафе что-нибудь поесть, Надеясь, что к моему приходу боль под влиянием увеличенной дозы морфина стихнет, я сознательно провел в больничном кафе больше времени, чем это было нужно. Увы, мои надежды не оправдались. Произошло легкое улучшение в поясничной области, но по ходу позвоночника мучительная боль продолжалась и не давала Марине прийти в себя. Я собирался позвать медсестру, чтобы она попросила доктора увеличить дозу, но Марина хотела подождать, в надежде на то, что морфин в конце концов начнет действовать. Прошло еще 4 часа, боль не утихала, и Марина, позвав медсестру, попросила ее снова увеличить дозу. К сожалению, медсестра относилась к распространенной категории служащих, которые не особенно скрывают, что им не нравится, когда их беспокоят по одному и тому же поводу больше одного раза.

– Я обсужу с врачом вашу просьбу, – пообещала она сухо.

Вернулась она только через полтора часа и торжественно сообщила, что доктор согласился увеличить дозу еще на 10 %. Но и эта доза не помогла. Прошло два часа, а боль все не утихала. Она продолжалась всю ночь, и Марина терпеливо ждала утреннего обхода, чтобы попросить врача дать ей, наконец, нужную дозу обезболивающего.

Утром в палату Марины зашла большая группа медиков во главе с лечащим врачом. Помимо лечащего врача группа состояла из двух резидентов, трех студентов-медиков и больничного фармацевта. Не дожидаясь вопросов лечащего врача, Марина категорически потребовала избавить ее наконец от болей. Твердым тоном она заявила, что это жестоко – оставлять ее без помощи и добавила, что она практически не сомкнула глаз прошлую ночь. По-прежнему морфин не контролировал ее боль.

Выслушав внимательно Марину, больничный лечащий врач заверил ее, что он сделает всё возможное, чтобы ей помочь.

– Поймите, мы находимся между молотом и наковальней, – сказал он, обращаясь не только к Марине, но и ко всем медикам в палате. – С одной стороны мы хотим остановить боль, но с другой, не хотим, чтобы пациент стал зависимым, особенно от морфина. Вот почему мы увеличиваем дозу только на 10 % за раз.

– Доктор, к вашему сведению, я получаю наркотики первый раз в жизни. Я – человек высокосознательный, мне 75 лет, так что это просто абсурдно предполагать, что в моем-то возрасте и с моим характером я стану наркоманом. Разве сам факт того, что у меня терминальный рак на последней стадии, не убеждает вас в том, что я не принадлежу к категории людей, которые могут стать зависимыми от наркотиков. Неоправданно усложненный метод, которым вы пользуетесь, – это, извините меня, подлинное издевательство над больным человеком.

Врач, утвердительно кивнув головой, не удостоил Марину ответом. Зачем ему было отвечать такой пациентке? Тот факт, что кто-то является врачом, отнюдь не значит, что сострадание к больному является частью его или ее характера. Медики были, так сказать, на своей территории. Если врач или медсестра, между прочим, решат поставить на пациенте невидимое клеймо «слишком требователен», или «истеричен», у них есть много средств, чтобы доказать, что требования пациента неразумны. При желании доктора в мгновение ока «упрямым больным» может заняться психолог или психотерапевт. Мне, человеку непостороннему в системе здравоохранения, такая возможность известна. За сочувствие и сострадание страховые компании не платят, так зачем заморачиваться? Доктору ничего не стоит объяснить, что он не ответил на высказывание пациента, потому что слова пациента на короткое время лишили его дара речи. Несомненно, доктор относился бы к жалобам Марины гораздо серьёзнее, если бы он на себе испытывал такую же боль, как она в ту ночь. Как будто все, что сказала Марина, было не более чем сотрясение воздуха, он повернулся к коллегам и стал вещать о принципах контролирования боли. Главным образом он обращался к больничному фармацевту, который в перерывах между записями в блокнот авторитетным тоном излагал рекомендации по дальнейшему контролированию болей.

В 8 часов утра, к тому времени, когда медики покинули палату Марины, максимальная доза морфина была увеличена вдвое. Тем не менее она продолжала страдать от болей. В 9 часов вечера я вынужден был оставить Марину из-за неотложных дел дома. Никогда не переставая быть заботливой, она настоятельно просила меня позвонить, как только я приеду домой. Через три четверти часа, как только я переступил порог комнаты, памятуя свое обещание, я позвонил в больницу. Моя жена подняла трубку. Если в начале разговора она говорила вполне разумно, то потом вдруг стала путаться, и в ее словах и фразах утратилась всякая логика. Я понял, что, по чистой случайности, именно во время нашего разговора концентрация морфина в ее крови превысила терапевтический уровень и произвела на нее усыпляющий эффект. В последующие несколько минут она говорила совершенно невнятно и наконец замолчала совсем. Мне было нетрудно сообразить, что в конечном счёте, несмотря на научный подход в контролировании дозы морфина, произошла передозировка этого препарата, и я звонил ей снова и снова, на этот раз уже на мобильный телефон, но ответа не было. Было ясно, что Марина полностью отключилась. Смерть от передозировки морфина – обычная вещь в наши дни. Так как морфин в больших дозах угнетает дыхание, то я живо представил себе возможность того, что в итоге доза морфина могла быть ошибочно увеличена до такой степени, что дыхание Марины может остановиться в любой момент, и тогда смерть неизбежна. Другой возможностью, которую рисовало мое теперь воспаленное воображение, было то, что с Мариной мог случиться инсульт. Дрожащими руками я набрал номер поста медсестер, и, к счастью, дозвонился до медсестры. Она выслушала мои опасения и пообещала перезвонить после того, как она проверит, в каком состоянии находится Марина. Это обещание она сдержала и через 10 минут перезвонила, сообщив, что, хотя показатели состояния ее организма были удовлетворительными, но она находится в таком глубоком сне, что ей не удалось ее разбудить. По этой причине она вызвала дежурного врача, и он сейчас проверяет состояние Марины. Медсестра пообещала перезвонить и сообщить мне о результатах. Я очень волновался, что из-за передозировки морфина Марина может перестать дышать в любую минуту, и почувствовал облегчение, только когда зазвонил телефон. На этот раз это был дежурный врач. Он сообщил, что «как ни сложно в это поверить», у Марины передозировка морфина. Я спросил его, не дал ли он ей Naloxone, антагонист морфина, который в таких случаях, несомненно, помогает разрешить проблему, и он ответил, что он планирует введение этого препарата. Перед тем как положить трубку, я высказал дежурному врачу свои опасения по поводу того, чем чревата для моей жены передозировка морфина, на что он ответил мне, что медсестра будет заходить к ней каждые 10 минут и перезвонит мне через полчаса, чтобы сообщить о ее состоянии. Я терпеливо ждал звонка, но прошло 45 минут, а никто так и не позвонил. Страшно нервничая по поводу того, как Марина отреагирует на обещанную инъекцию препарата Naloxone, я позвонил Марине, надеясь, что она уже пришла в сознание. Не получив ответа, я снова перезвонил медсестре. Когда она, наконец-то, взяла трубку, оказалось, что она понятия не имеет, в каком состоянии находится вверенная ей пациентка. Медсестра вежливо извинилась и пообещала вскоре перезвонить. Увы, прошло 20 минут, потом больше, но телефон молчал.

С колотящимся сердцем, не находя себе места, я побежал в гараж, завел машину и помчался в больницу. Я превышал скорость, но, к счастью, полиция меня не остановила. Доехав в больницу в рекордно короткое время и, запыхавшись, я побежал к Марине в палату. Рядом с ее дверью группа медсестер передавала смену.

– Кто из вас отвечает за мою жену из 72 палаты? – спросил я на бегу.

Очаровательная медсестра, розовые щечки которой так и напрашивались на поцелуй, подняла руку, дружелюбно улыбаясь мне.

– Вы обещали перезвонить мне, чтобы сообщить о состоянии моей жены, но так и не сделали этого. Это возмутительно! – громко сказал я, глядя на нее.

Медсестра посмотрела на меня так, словно она не понимала, о чем я говорил. Пожав плечами, словно я был музейным экспонатом, она посмотрела на коллег, ища сочувствия, вроде, вот с какой публикой ей, бедняжке, приходится работать.

Оставив их, я побежал к Марине. Она спала глубоким сном. Я потратил несколько минут, чтобы её разбудить. Наконец, проснувшись, она медленно открыла глаза, и, узнав меня, попросила стакан воды. Сделав пару глотков, она, одарив меня слабой улыбкой, тихо поздоровалась со мной.

С облегчением вздохнув, я подумал об иронии того, что произошло. Все, чего достигло сложное научное регламентирование дозировки морфина, привело ни мало, ни много к передозировке, которая могла закончиться остановкой дыхания и последующей смертью пациента, тем более что Марина находилась в палате одна и за ней не велось никакого наблюдения. Неизвестно, что могло бы случиться, если бы я не позвонил Марине, когда симптомы наркотической передозировки только начали проявляться.

На следующий день, обеспокоенный тем, что медсестра оказалась недостаточно ответственной, чтобы наблюдать за пациентом и держать меня в курсе о ее состоянии, я пожаловался старшей медсестре. Та выслушала меня, периодически кивая головой, тем самым как бы демонстрируя свой интерес к тому, что я ей говорил, а когда я закончил, пообещала разобраться. Однако, судя по ее тону, я понял, что она отнеслась к моим словам скептически и ничего после моей жалобы не последует. За много лет работы врачом мне уже давно было пора запомнить., что жаловаться на медсестру главной медсестре почти всегда бессмысленно, поскольку моя жалоба может квалифицироваться в разряде «мое слово против ее слова». В Америке служба медсестер – это независимая единица в структуре больницы под непосредственным руководством старшей медсестры. Для поддержания хорошей репутации вверенной ей крупной части структуры больницы, естественно, что ее лояльность должна принадлежать больше ее персоналу, чем тем, кто жалуется на ее подчиненных.

Сразу же после передозировки морфина дежурный врач временно отменил этот препарат с тем, чтобы возобновить его на следующий день. Однако утром боли в спине, которые мучили Марину, практически исчезли. Такие непонятные парадоксы происходят в медицине постоянно. Когда уже знакомая нам группа медиков вошла в палату Марины, я попытался рассказать им о печальных событиях прошлой ночи, но вошедшие были слишком заняты, чтобы выслушивать то, чего у них не было на повестке дня. Воспользовавшись первой же паузой в моем повествовании, врач спросил Марину, как она себя чувствует. В ответ, услышав, что она спала хорошо и сегодняшнюю боль может легко переносить, лечащий врач тут же заявил, что Марина страдала функциональной болью неустановленной природы и поэтому она может быть выписана домой незамедлительно.

– Но что делать, если боль вернется? – спросил я.

– Это не проблема, – ответил он с участием. – Мой ординатор выпишет вам морфин в таблетках, и она сможет принимать его, если боль вернётся.

– Без 10 % титрования?

– Без.

– В таком случае я ничего не понимаю. Когда моя жена получала морфин внутривенно, ей повышали дозу смехотворно медленно, а теперь, когда она будет дома и за ней не будут наблюдать, как в больнице, она может принимать его без ограничений?

– Видите ли, после кризиса, связанного с опиатами, государственные учреждения требуют, чтобы мы контролировали дозировку морфина, как мы это делали в случае с вашей женой. Я понимаю, о чем вы говорите. Вы правы: когда препарат принимается орально, мы не контролируем дозировку. Правила устанавливаем не мы, а медицинские власти, а мы должны их соблюдать, – ответил врач, подтверждая роль бюрократии в медицинской практике.

Поздно утром мы вернулись домой. Нигде так не хорошо, как дома. Через пару часов боль Марины утихла вовсе. Ей везло в том смысле, что, несмотря на бесчисленные метастазы в костях, которые потенциально способны могут причинять невыносимую боль, каким-то чудом они никогда ее не беспокоили и, действительно, ее боль явно относилась к категории функциональных болей. Мы так никогда и не заказали морфин в аптеке, и не только потому, что в нем больше не было необходимости, а еще потому, что Марина ужасно боялась стать зависимой от опиатов.