Наша очаровательная внучка Руфь, малышка Рути, родилась в 2002 году, когда сын с женой жили в Милуоки, город приблизительно в 90 минутах езды от Чикаго. Когда нужно было присмотреть за малышкой, Марина всегда была готова предложить свою помощь. Забота о девочке была для нее не работой, а удовольствием. Иногда со мной, но чаще сама Марина ехала в Милуоки и проводила там день или несколько дней, присматривая за внученькой. Всегда, и тогда и много лет спустя, забота о внучке, а потом и о внуке, Ариэле, который родился два года спустя, производила на Марину непременный целительный эффект.

После первой химиотерапии в 2005 году общее состояние здоровья Марины и ее анализы крови всегда были в пределах нормы. Чувствовала она себя хорошо, и, как это было до того, как ей диагностировали рак, состояние ее духа было бодрым, и она жила, как здоровый человек. В 2006 году онколог Марины, доктор Дженовези, ушла из университета, и в период бессимптомной стадии Марину во время приема в больничной амбулатории принимали ее коллеги. Перед каждым таким посещением техник лаборатории делал ей анализ крови. Когда результаты были готовы, а на это уходило четверть часа, ее осматривал кто-то из fellows, онкологов-ординаторов (онколог, проходящий практику). Этот осмотр сводился к тому, что fellow минуту слушал дыхание в груди, меньше минуты ощупывал брюшную полость, а затем смотрел в компьютере результаты только что проделанного анализа крови. В завершение такого короткого визита онколог-ординатор бесстрастно сообщал Марине, что со здоровьем у нее все хорошо. Как врач я понимал, что такой поверхностный осмотр объясняется стадией болезни, в которой находилась Марина. Если она ни на что не жаловалась, то никто и не ожидал обнаружить что-то ненормальное. После 7 лет, с 2005 по 2012, во время ремиссии, или как говорят профессионалы «отсутствия признаков болезни», мы с Мариной – двое наивных людей – продолжали думать, что ее злокачественное заболевание перешло в стадию пассивности, а возможно, и вовсе «отмерло». Мы не знали того простого факта, что подобные выводы можно делать только после результатов дополнительных анализов: МРТ, СТ сканирования, рентгена грудной клетки и сканирования костей тела.

Лелея надежду на полное выздоровление Марины, каждый раз, когда мы являлись на очередное ежеквартальное посещение онколога, ту часть дороги, которая вела к клинике, я называл Дорогой Надежды.

Принцип «руки прочь» медицинского невмешательства до тех пор, пока у пациентки с раком груди не появятся клинически подтвержденные симптомы, неприменим к другим формам рака, например ректальному. Но в случае с раком груди длительными исследованиями было доказано, что после первого курса лечения нужно терпеливо ждать, пока злокачественный процесс снова не активизируется.

О таком подходе к ведению больных во время отсутствия признаков болезни нас никто не информировал. Все годы, во время которых отсутствовали признаки болезни, Марина и я не имели никакого представления о таком подходе. Вот почему Марина, прирожденный оптимист, уже после четвертого годового посещения врача, когда у нее ничего не было обнаружено, по дороге домой сказала мне, что, если она чувствует себя прекрасно и у нее нет никаких симптомов, то зачем ей вообще ходить к врачам? Не будучи информированным, как и Марина, о том, что думает медицина по поводу стадии «отсутствия признаков болезни» при лечении рака груди, я не смог ответить на этот вопрос и посоветовал ей следовать рекомендациям врача. Этого длящегося 7 лет дремучего непонимания могло бы и не быть, если бы хоть один из медиков, обследовавших Марину за это время, сказал ей, на какой стадии заболевания она находится. Если даже мы, два адекватно образованных человека, проявили такую глупую наивность, то что говорить о менее образованных пациентах? Что мешало врачам вместо того, чтобы воображать, будто мы знаем нечто само собой разумеющееся для них, потратить всего две минуты, чтобы объяснить нам прописные истины подхода к лечению рака?