Время шло, и я оказалась на пороге своего долгожданного двенадцатилетия. И вот что я записала в своём дневнике:

20 ноября

Наконец-то, наконец-то! Это случилось! Знаменательный день настал. Ведь сегодня в 2:25 ночи – именно в это время я родилась – мне исполнилось двенадцать лет. О, я столь долго к этому шла, столь ужасно долго. Я думала, что никогда, никогда не достигну этого возраста, а Няня постоянно повторяла, что многие маленькие девчушки умирают, не дожив до двенадцати лет, но если покоряют этот рубеж, то проживают потом долгую жизнь. Она также сказала, что именно в этот момент наши тела начинают меняться и либо становятся слабыми, сводя бедняжек в могилу, либо наливаются здоровьем и силой. Похоже, ночью я преодолела эту роковую отметку, поскольку чувствую себя особенно хорошо – сильной и здоровой. Я чувствую себя точно так же, как в антифоне, который хор исполнял сегодня утром на литургии в мою честь: "Радуйтеся и веселитеся". О, пожалуйста, все-все радуйтесь и, пожалуйста, все-все веселитесь, потому что я собираюсь прожить до ста лет. Сегодня я сожгу календарь с перечёркнутыми тремястами шестьюдесятью пятью днями. Начинается мой личный новый год, и я устрою аутодафе – хорошенький гигантский костёр. "На грандиозном аутодафе были сожжены злые еретики", – вот что я должна была выучить вчера на уроке истории религии. Но почему они были злыми? Отец Трофим мне внятно не объяснил. Я должна буду выяснить.

Сегодня утром, вручая мне подарки, Мамуся сказала, что все мои бабушки и дедушки, конечно же, кроме Дедуси, который жив, взирают на меня с Небес, любят и благословляют.

"Они всегда будут присматривать за тобой, – пояснила она. – Они твои ангелы-хранители, и тебе повезло, Малышка, что они есть на Небесах, откуда могут помогать тебе в течение всего твоего земного пути. Всегда им молись, а они донесут твои молитвы прямо до Бога. Говори: 'Мои досточтимые предки, пожалуйста, помогите мне, ведь я всего лишь грешная маленькая девочка'. И они это сделают. Но, конечно, ты не должна беспокоить их всякой ерундой или глупыми просьбами. Потому что тогда они тебе не помогут, только не в подобных вещах. Нет, проси лишь во благо. Запомни это – помни о моих словах всю свою жизнь. А теперь честно пообещай мне, что так и будет".

Я пообещала и закрыла глаза, поскольку мне уже не терпелось покончить с этим и получить свои подарки.

И тогда Мамуся поцеловала меня в середину лба. Терпеть не могу, когда кто-нибудь такое делает, поскольку у меня всегда после этого страшно чешется то место, на котором я сижу. Поцелуйте меня в лоб, и мне сразу же не терпится почесать сзади снизу, в основном с левой стороны. И ведь я не единственная, кто так поступает. Недавно одна милая пожилая дама сказала мне, что каждый раз, когда она слышит нечто ужасное, что её расстраивает, ей всегда приходится чесаться так же, как мне.

Мамуся сказала ещё кое-что необычайно серьёзное. Она заявила: "Двенадцатый день рождения – вторая важная веха в жизни маленькой девочки". Я знаю, что первая наступает, когда той исполняется семь, так как тогда она перестаёт быть "младенцем" и становится "отроковицей".

Потом Мамуся ещё немного поболтала. Она сказала: "Ты должна продолжать вести свой дневник, Тамара, записывая всё, что ты думаешь, чувствуешь и слышишь, но никогда не подслушивай у дверей и не подглядывай в замочную скважину. Для ведения дневника это не только необязательно, но и грешно, и постыдно. Давай договоримся, что ты будешь зачитывать мне те отрывки, которые сама захочешь, чтобы я услышала, и мы станем обсуждать все твои важные проблемы вплоть до дня твоей свадьбы".

Она действительно честная мать и никогда не заглядывает в мои дневники тайком от меня. По крайней мере, я ни разу её за таким не поймала, хотя и расставляла всевозможные ловушки.

Дорогая Мамулечка! Я люблю её, очень люблю! Только сильно ревную. Терпеть не могу, когда она шепчется с Няней или с кем-то ещё так, что мне не слышно, или пишет мисс Бёрнс записочки, которые та, кинув на меня взгляд, сразу же рвёт. Я знаю, что они обо мне. Тогда я вся напрягаюсь, и мне хочется нагрубить, и ударить, и причинить ей боль. Почему же она мне не доверяет? Чего мне не следует знать? Если бы у меня были друзья или подруги по играм, я бы, возможно, узнала. Но нет, мне никогда и ни с кем не разрешают играть. Только с Ванькой и Танькой, а те уже слишком взрослые. Но когда-нибудь я точно узнаю. О, да, я сделаю это. Мне сообщили, что уже в следующем году я пойду в школу. Это может помочь.

У меня восхитительные подарки. Вот что я получила: 1. Серебристо-серого попугая с розовыми перьями. Его зовут Попо́. Серебряный набор для туалетного столика с надписью "Тамара" и маленькой короной над ней на всех предметах – от Мамуси. 2. Красный кожаный набор для моего письменного стола с моим тиснёным золотыми буквами именем, но без короны – от Папуси. 3. Новый Завет в обложке из алого бархата с золотом – от двоюродной бабушки Натальи – и с закладкой, которую она сделала сама. Она заложила ею именно ту страницу, где Христос говорит: "Пустите детей приходить ко Мне". Наверное, это предназначалось мне, но двоюродная бабушка стара и забыла, что теперь мне двенадцать и я вовсе не такое уж дитя. 4. Большая серебряная икона – от Дедуси. 5. Шёлковый пояс – от мисс Бёрнс. По её словам, он привезён аж из самой Шотландии и украшен цветами знаменитого клана. "То Кэмпбеллы идут, ура, ура!" – пропела я, но она сказала: "Не будь дурочкой. Это клан МакТавишей". Так что теперь я МакТавиш, Тамара МакТавиш.

Ну, а Няня подарила мне маленькую серебряную иконку святого Амвросия Медиоланского, который является её любимым святым, а ещё миниатюрную лампадку из красного стекла для возжигания перед ней елея. Она прыснула мне в лицо прямо из своего рта святой водой из реки Иордан и посыпала голову святым пеплом, чтобы защитить меня и отогнать всё зло. Пепел вызвал у мисс Бёрнс раздражение, когда та принялась расчёсывать мои локоны, и они с Няней "перекинулись парой слов". Мисс Б. фыркнула: "Что за суеверная чушь, да к тому же столь грязная и неряшливая! Только взгляните теперь на волосы этого ребёнка".

А Няня сказала: "Я буду благодарна, если вы перестанете так говорить о священных вещах, в которых ничего не смыслите. Занимайтесь лучше девочкиными уроками, я же позабочусь о её душе и теле".

И тогда мисс Бёрнс произнесла очень тихо, себе под нос: "Невыносимая старуха!"

А Няня буркнула: "Я слышу тебя, язычница-еретичка".

Тогда мисс Бёрнс закричала и выбежала из комнаты, помчавшись к Мамусе. А Няня закончила расчёсывать мои локоны и провозгласила, что те стали с парой-тройкой пепелинок тут и там ещё краше.

Тут вошла Мамуся и, покачав головой, печально промолвила: "Ай-я-яй, Няня, зачем ты позволяешь себе распускать язык?"

А Няня сказала, глядя ей прямо в глаза: "Марина Михайловна, я прекрасно понимаю, что полезно для духовного и телесного здоровья ребёнка, а что нет".

Мамуся улыбнулась, похлопала ту по спине и согласилась: "Я знаю, я знаю. Ты замечательно относишься к нашей маленькой Тамаре. Я прошу тебя лишь об одном: не обижай мисс Бёрнс. Ты должна быть снисходительной. Она другой веры и не понимает наших религиозных традиций".

И Няня пообещала: "Ладно, Ваше Сиятельство, я постараюсь". Но её глаза излучали озорной блеск, как бывает всегда, когда у неё что-то на уме.

А шесть месяцев спустя, 18 мая, в том же самом дневнике появилась слегка сконфуженная запись:

Мне нужно написать о чём-то очень большом и важном. Случилось это так: прошлой ночью, как обычно, я легла спать в восемь, чувствовала себя вполне нормально, только меня чуточку знобило. Спала я тоже хорошо, но мне приснилось, что я жена Синей Бороды и он гонится за мной с ножом. Проснувшись сегодня утром, я закричала: "Это был вовсе не сон. Он действительно пытался меня убить!"

Итак, я рванула по коридору женской половины, голося: "Смотрите, смотрите, я ранена! Кто-то пытался, пока я спала, меня убить! Я знаю, что это был Синяя Борода!"

Все повыбегали из своих спален: Мамуся, Няня, мисс Бёрнс, Танька и горничные. Только взглянув на меня, они ахнули и поспешили вернуть обратно в постель. И я весь день провела там с тёплой грелкой. У Мамуси была со мной одна из тех "длительных бесед", когда она хочет сказать нечто особенное и очень долго ходит вокруг да около. На этот раз она объяснила, что я внезапно повзрослела. "Практически в одну ночь", – сказала она. Однако я не должна ничего говорить об этом мужчинам, даже Папусе и Дедусе, "поскольку это женский секрет". Что ж, я согласилась: "Хорошо". Но час спустя Папуся и Дедуся вошли на цыпочках в мою комнату, как они делают, когда я хвораю, и встали в изножье моей кровати, долго шепчась о чём-то с Мамусей. Затем они мрачно покачали головами, поцокали и произнесли: "Такая юная, уж очень юная! Даже слишком …"

Но ведь это не было новостью, на которую можно было бы так реагировать, поэтому я стала подозревать, что они как-то прознали о моём взрослении за одну ночь. Но когда они добавили: "Слишком много конфет и слишком много пирожных способны расстроить желудок маленькой девочки", – я расхохоталась, поскольку тогда поняла, что они вообще ничего не знают. Итак, я подмигнула Мамусе, а та подмигнула мне в ответ, как бы говоря: "Женский секрет – помнишь?"

Позже я сказала Мамусе: "А мужчины весьма забавны, не так ли?" – и та ответила: "Весьма".

12 января

Я укрепилась во мнении, что мужчины весьма забавны. Папуся каждый понедельник ходит вечером в турецкую баню и всегда берёт с собой два апельсина. Он говорит, что те после ванн утоляют жажду лучше, чем простая вода. Взяв их из стоящей на обеденном столе вазы с фруктами, он суёт их в карман, который потом ужасно топорщится.

Вчера он почему-то в баню не пошёл, и поднялся ужасный переполох, поскольку вечером позвонила незнакомая дама и спросила необычайно хриплым голосом: "Где мой фруктовый великан? Я хочу свои апельсины!" Вся семья сидела за чаем, и трубку подняла я. Когда же я передала сообщение Папусе, тот ужасно покраснел, словно индюк, и закричал: "Это, должно быть, звонила какая-то сумасшедшая! Я никогда и никому не отдаю свои апельсины".

Но Мамуся встала и вышла из-за стола в крайнем напряжении и с гордой осанкой, а Ванька с Танькой захихикали, а все остальные стали хором обсуждать. В этом есть нечто забавное. И я должна буду во всём разобраться.

Чуть позже

Неразбериха до сих пор не закончилась. Мамуся плачет, а Папуся что-то объясняет. Они заперлись в её спальне, но я увидела их в замочную скважину. Меня там застукала мисс Бёрнс и утащила как раз в самый интересный момент. Она объявила, что леди никогда не пользуются замочными скважинами для чего-либо, кроме ключей. Что ж, я ответила ей, что я не леди, и она согласилась: "Думаю, ты права".

Несколько дней спустя

Папуся больше не ходит в турецкую баню по понедельникам. Теперь это стали субботы, и он никогда не берёт с собой апельсины. Вместо этого он берёт своего лакея Сашу. Так ему велела делать Мамуся. Но там опять происходит нечто забавное, ведь я услышала, как Саша поделился с Няней, что пока Папуся в бане, он, Саша, ходит в цирк.

Пятница

Скандал! Мы все мирно сидели за ужином, когда услышали внизу крики и громкий спор. Я вскочила, чтобы посмотреть, что происходит. Это были швейцар и некая дама с зелёным пером на шляпке, которые сцепились в вестибюле.

Она вопила: "Я поднимусь за ним!" – в то время как швейцар орал: "Мадам, вам наверх нельзя! Вы слегка 'того'!" – что означало "навеселе". В конце концов он её выпроводил.

Когда я вернулась к столу, ни Папуси, ни Мамуси там уже не было. Я побежала к замочной скважине. Но кто, как не мисс Бёрнс, уже у неё ошивалась! И она подслушивала. Я знаю это, так как она наклонилась. Но когда я набросилась на неё сзади, прошептав: "Я поймала вас! Кто теперь не леди?" – та ответила: "Не будь смешной, Тамара. Я знала, что ты сюда прибежишь, ты, плохая и любопытная маленькая негодница, поэтому я пришла, чтобы тебя перехватить". Но при этом она выглядела ужасно взволнованной, будто узнала какую-то важную новость, а позже шёпотом побеседовала с Няней, и та тоже выразила крайнее волнение.

Суббота

Сегодня Папуся уехал на медвежью охоту и вернётся только через десять дней.

Четверг

Папуся уже вернулся. И я слышала, как Мамуся попросила Доктора сказать тому, что турецкая баня вредна для его сердца и следует прекратить её посещения, поскольку от жары оно может разорваться или даже лопнуть.

На что Доктор рассмеялся и ответил: "Хорошо, но всё это, знаете ли, на самом деле очень невинно".

Однако Мамуся как отрезала: "Я этого не знаю! Я знаю только, что это позор!"

Итак, больше никаких бань! Вместо этого Папуся ходит в цирк и берёт Сашу с собой. Они оба любят борьбу и заключают между собой небольшие пари. Папуся платит проигрыши деньгами, а Саша – дополнительным бритьём и обтираниями уксусом.

Воскресенье

В субботу Папуся повёл меня в цирк и посадил в ложе совсем одну. Потом он исчез и вернулся, лишь когда всё завершилось, чтобы забрать меня домой. Когда я спросила его: "Где ты был?" – он ответил: "Осматривал слонов – в этом году они необычайно хороши. Но, конечно, тебе не стоит никому об этом рассказывать, поскольку они вряд ли кого-то интересуют".

Жаль, что он не взял меня с собой. Я тоже люблю слонов, и они, должно быть, были жуть как красивы, раз он провёл целый вечер, ими любуясь.

Мамуся каким-то образом прознала, что Папуся бросил меня на всё цирковое представление внутри большой ложи в полном одиночестве, и из-за этого снова вспыхнул тарарам.

Суббота

Теперь мы постоянно после обеда с Папусей гуляем. Мы часто заходим в большой продовольственный магазин Елисеева, однако редко покупаем что-то серьёзнее, чем коробка конфет. Затем мы отдаём её кассирше. Та кудрявая, пухленькая и всегда, завидев Папусю, хихикает, так как вместо того, чтобы сказать: "Добрый день", – тот спрашивает: "А как сегодня поживает самая главная озорница во всём Санкт-Петербурге?"

Я не считаю, что это очень прилично – называть кого-то "озорницей", но ей, похоже, это нравится, и она, прыская, мурлычет: "О, продолжайте, великан-балагур".

Вчера мы опоздали, и она уже собиралась из магазина уходить. На ней была шляпка с зелёным пером, точно такая же, как у подвыпившей дамы, что подралась с нашим швейцаром.

Первая неделя Великого поста, Санкт-Петербург

Мы все были на исповеди и теперь являемся довольно чистой семьёй. После вечерней службы мы покинули в храме свои привычные места и, как водится, гуськом направились к большой зелёной загородке, где стоял батюшка, ожидая услышать рассказ о наших грехах.

Произошла настоящая потасовка, потому что семья желала, чтоб Папуся шёл первым, а он этого не хотел. Он очень на нас разозлился и громко закричал: "Я знаю, что вам нужно, любопытные и хитрые чемпионы по грехам! Вы жаждете услышать мои откровения, но этому не бывать. Я пойду последним".

Он поднял такой шум, что все-все в церкви перестали молиться и потрясённо уставились на нас. Некоторые люди даже его одёрнули: "Тише". Мамуся же быстро прошептала: "Хорошо, дорогой, хорошо. Как хочешь, только веди себя пристойно".

Но я видела, что она была разочарована, да и мы тоже. Очень легко подслушать, как человек исповедуется, в особенности если он стоит очень близко к загородке. Я проделывала подобное множество раз, а потом сразу признавалась в этом священнику. Он говорил, что это и правда грех, но не такой, который можно было бы назвать серьёзным. В любом случае мы не услышали признания Папуси. Какая жалость! Теперь мы никогда не узнаем об апельсинах и даме с зелёным пером.