Тем летом, к негодованию моей семьи, я наотрез отказалась ехать в Стронское и сняла небольшой домик, дачу, в Царском Селе, поблизости от Большого дворца.

Чтоб успокоить Мамусю и Папусю, которые в отчаянии восклицали, что это не только неверно, но и попросту неприлично в моём возрасте жить совсем одной, я взяла с собой в качестве компаньонки мисс Бёрнс, зная, что та не была столь же беспокойной и докучной, как Няня с её орлиным взором и склонностью к взбучкам! Кроме того, мисс Бёрнс, старея, стала много спать, и это было одной из главных причин её выбрать. Что-то подозревая или будучи раздражена, она просто восклицала: "В самом деле? Тамара, это шокирует!" – с чем нетрудно было справляться. Оставляя её на даче вести хозяйство и руководить прислугой – два вида деятельности, что она обожала, – я разъезжала в своём автомобиле, сама садясь за руль и отправляясь из Царского в Гатчину, Павловск и Красное Село, иногда за один день.

В Красном, в том старом доме, где родились мои малышки, ныне жили молодожёны, и, проходя мимо этого места, я задавалась вопросом, чувствовала ли новобрачная то же, что и я, слыша флейту пастуха, начальные звуки "Генерального марша" да голоса старых торговцев рыбой и лоточников.

В летнем театре я пару раз видела, как танцевала Лидия, и однажды она меня узнала и прислала надушенную записку такого содержания: "Забудьте обо всём, маленькая княгиня, и найдите в жизни настоящее счастье".

Тем летом Гриша и Бэй жили в Красном, и я недолго побыла с ними, когда родился их первенец.

И, конечно же, почти каждый день я виделась с Ванькой и Танькой, проводя с ними по многу часов. Но в основном я танцевала и флиртовала, снова поражая пожилых дам, повторявших, что я прыткая и дикая, и удивлявшихся, отчего, Боже правый, дорогая Марина, моя мама, позволяла мне жить в Царском без присмотра.

И тут внезапно, как гром среди ясного неба, грянула роковая весть из Сараево, ознаменовавшая собой вступление в период великих исторических потрясений во всём мире и изменившая раз и навсегда нашу жизнь. Это случилось в день знаменитых офицерских скачек в Красном, где Ваньке предстояло участвовать в присутствии императора.

Гигантская толпа ожидала прибытия президента Франции, месье Пуанкаре́. Новость о событии в Сараево распространилась, словно лесной пожар.

"Война, – прошептал кто-то у меня за спиной. – Это значит, что будет война".

Охваченная паникой, я подскочила и бросилась искать Ваньку. Ведь если бы началась война, то полк Ваньки ушёл бы туда одним из первых. Я застала его рассеянно наблюдавшим, как седлали его коня. Его глаза сияли, щёки раскраснелись.

"Слышала новость, нищая скотинка?" – возбуждённо воскликнул он, когда я подбежала, затем раздражённо меня встряхнув, стоило мне обнять его и разрыдаться, причитая: "Ванька, о, Ванька".

"Погоди минутку, погоди! Я ещё не умер. Перестань реветь, как идиотка!" – вскричал он и в следующий миг ушёл, дабы принять участие в забеге. Словно из ниоткуда рядом появилась Танька, и мы стояли, держась за руки, и "ревели".

"Если с Ванькой что-то случится, я умру", – прошептала она, и её лицо было белым как полотно, а ногти впивались в мою плоть.

Весь тот день бродили слухи и царило волнение, однако после первого шока от неожиданной новости люди стали понемногу успокаиваться, месье Пуанкаре́ вновь стал центром внимания, и празднование в его честь продолжилось.

Двадцать второго июля в Красном Селе прошёл Высочайший смотр войск, и, сидя рядом с Танькой, я смотрела на потрясающее зрелище, последнее в своём роде. Оглядываясь назад, я понимаю, что всё тогда было "последним в своём роде", и, пусть и не осознавая, мы стали свидетелями пышного финала царской России, когда после каждого акта опускали занавес за занавесом. По некоей неясной причине, возможно, движимая смутным предчувствием, я записала в дневник свои впечатления о том вечере в Красном, когда, стоило солнцу начать садиться, заливая всё вокруг своим мягким золотым свечением, над полем разнеслось громоподобное "Ура!", полковые знамёна поднялись в салюте и тысячи сабель сверкнули в солнечных лучах.

Император верхом на лошади проехал мимо трибуны так близко, что я могла различить каждую чёрточку его загорелого лица. За ним в императорском фаэтоне, запряжённом четвёркой белых лошадей, а ля Домо́н70, проследовали императрица и президент Пуанкаре́. Когда кортеж двигался мимо нас, мы сделали глубокий реверанс и поклонились, после чего моя гигантская, размером с тележное колесо, белая соломенная шляпа с тяжёлым венком из роз упала с моей головы, увлекая за собой всё волосяное сооружение в стиле помпадур71.

К счастью, Таньке удалось схватить мою шляпу и нахлобучить её обратно, и я забыла о своём замешательстве, так как почти сразу же прогремела пушка, возвещая официальный заход солнца. Немедленно, как один человек, солдаты пали на колени, и над полем разнеслась молитва "Отче наш", исходившая из тысяч и тысяч глоток. Когда величественные волны звука завершились потрясающим крещендо, я заметила, что не только мы, русские, но и иностранцы были поражены грандиозностью этой сцены.

На большом приёме в Петергофе было странно слышать "Марсельезу", сыгранную в честь Пуанкаре́ в присутствии императора и великих князей, вежливо стоявших по стойке смирно. Тем более что повсюду опять начались забастовки, и рабочие также пели "Марсельезу", но не в знак вежливости по отношению к Пуанкаре́, а потому, что они были разгневаны, и дерзки, и снова настроены революционно.

Двадцать третьего июля президент Франции отбыл на броненосце "Ля Франс", и в тот же вечер австрийский посланник в Белграде предъявил ультиматум, ставший началом конца. С тех пор всё было похоже на прорыв огромной плотины, и исторические события (хотя тогда мы не осознавали их важности) обрушивались на нас с невероятной быстротой, так что не успели мы опомниться, как уже были в состоянии войны.

Папуся и Мамуся в спешке прибыли из Стронского второго августа, как раз к исполнению "Тебе Бога хвалим" в Зимнем дворце. Я отправилась туда с ними и Танькой, и в Николаевском зале, где когда-то участвовала в церемониях в качестве фрейлины, мы в присутствии императора и императриц прослушали торжественное песнопение.

Мамуся всё это время тихо плакала, Танька смотрела в одну точку, не двигая ни единым мускулом на своём напряжённом белом лице, Папуся подкручивал усы, а я всё глотала и глотала солёные слёзы, которые, казалось, стекали у меня в носу и горле. Вокруг нас виделись убитые горем лица и покрасневшие глаза …

После "Тебе Бога хвалим" был зачитан Военный манифест. Для этого император и императрицы вышли на балкон, дабы показаться большой толпе людей снаружи. Стоило им появиться, как та упала на колени и разразилась гимном "Боже, Царя храни".

Вновь и вновь самодержцу приходилось показываться народу, буквально заполонившему огромную площадь перед Зимним дворцом – ту самую, где меня чуть не затоптали насмерть в "Кровавое воскресенье" 1905-го года, – и вновь и вновь тот пел национальный гимн и в исступлении кричал: "Ура!"

Но ровно три года спустя та же самая толпа пела "Марсельезу" и революционные песни, в то время как свергнутый и арестованный экс-император направлялся в Сибирь на верную смерть.

Ванькин полк должен был выступить четвёртого, и всю ночь перед этим мы просидели вместе, в последний раз. На рассвете я заснула на старой турецкой тахте в Ванькином кабинете, и меня разбудила Няня, которая сильно трясла меня за плечи.

"Скорее, дитя, скорее, – кричала она, – скорее, если хочешь проводить нашего Ваньку".

Я дико вскочила и бросилась одеваться. Остальные, забыв обо мне, уже ушли. Только Няня вспомнила. Схватив за руку, я потащила её вниз по лестнице на улицу, где мы поймали проезжавшую пролётку. Извозчик, полный сочувствия к нашему затруднительному положению, хлестнул лошадь, и мы помчались по булыжной мостовой.

Добравшись до казарм, где обитал полк, мы обнаружили, что тот уже стоял, готовый по команде к отправке. И, видя его нарядным и сиявшим, я подумала о Красном Селе и о том, как много-много раз наблюдала тот же самый полк двигавшимся по моей улице и мимо моего дома на утренние занятия.

Там были тот же оркестр с парнями, игравшими на рассвете "Генеральный марш"; тот же командир верхом на том же коне; муж Таньки, возглавлявший третий эскадрон; и все те же знакомые лица офицеров и рядовых.

В четвёртом эскадроне мы нашли Ваньку, и, оторвавшись от неуклюже тащившейся сзади Няни, я к нему метнулась. Танька стояла возле его коня и, уткнувшись в гриву, горько плакала. Вдруг она подняла заплаканные глаза.

"Если с тобой, Ванька, что-то случится, я не переживу! – яростно закричала она. – Помни, если уйдёшь ты, я уйду вместе с тобой, немедленно. Ничто никогда нас не разлучало, и уж точно не разлучит смерть, ни на пять минут".

Ванька не ответил, но мягко положил руку ей на макушку.

"Я знаю, Танюша, знаю", – чуть позже прошептал он и, наклонившись, поцеловал её мокрое горячее лицо.

Выпрямившись и заметив меня, он ухмыльнулся.

"Смотри, Танька, смотри, кто пришёл. Неужели нищая-скотинка-чёртова-старая-дура-будь-она-проклята! Ну, наконец-то явилась проститься со своим единственным братом! Ещё минутка – и было бы слишком поздно".

"А хорошо вот так сбегать, меня не разбудив?" – возмущённо вскричала я, но в этот миг раздалась команда, и полк, словно единый организм, застыл по стойке смирно.

"Тамара и Танька, скорее отойдите", – пробормотал Ванька уголком рта, и мы с сестрой послушно отскочили в сторону.

Прозвучал ещё один приказ, и тут же эскадроны пришли в движение, красуясь лошадьми, выгибавшими шеи и ступавшими гордо, как на параде.

Папуся, Мамуся, Няня, Танька и я несколько секунд бежали рядом, а затем, когда Ванькин эскадрон стал двигаться быстрее и отдаляться, мы бросились к пролёткам, которые ждали в сторонке.

"На вокзал, скорее", – закричали мы и снова пустились в путь, дико грохоча по булыжной мостовой туда, где полк должен был грузиться в состав, идущий на фронт.

Выбрав окольную дорогу, так как улицы были забиты толпами, что неистово приветствовали проходивший полк, мы прибыли раньше него и стояли на платформе, когда появился Ванька. Он помахал нам и улыбнулся, и мы помахали и улыбнулись в ответ, но подойти к нему не смогли, поскольку он немедленно стал руководить погрузкой своих людей в железнодорожные вагоны. Одну за другой лошадей с завязанными глазами по узким сходням вели в теплушки, и на платформе раздался смех, когда появилась белая лошадь трубача, выкрашенная с головы до копыт в цвет хаки. Медленная и долгая работа по погрузке эскадронов кавалерийского полка всё продолжалась и продолжалась, но в конце концов была завершена.

Прозвучала последняя команда, и трубач протрубил "отправление". Паровоз издал долгий и скорбный, словно крик боли, гудок, двери захлопнулись, окна открылись, и в них показались сильные молодые улыбавшиеся лица.

Мы столпились под окном Ваньки, пытаясь дотянуться, возможно, в последний раз, до его руки. Тут поезд дёрнулся, отпрянул и снова дёрнулся, тяжко застонав. Пару секунд колёса лязгали и скрипели, словно отказываясь поворачиваться, а затем с платформы донёсся крик, прокатившийся по ней, будто волна.

"С Богом!" – закричали сотни голосов.

"С Богом!" – отвечали мужчины в поезде, крестясь и маша руками.

И, когда большие красные вагоны один за другим тронулись и двинулись мимо нас, Папуся вытянулся во фрунт и отдал честь своему единственному сыну.

В последующие дни мы держались вместе, ожидая, только и делая, что ожидая, вестей от Ваньки и Бориса, и, насколько могли, следили за их передвижениями. И как-то мы узнали, что полк достиг Восточной Пруссии.

Мы по очереди читали и перечитывали письмо, написанное Ванькой нам всем вместе, в котором он сообщал, что скоро, очень скоро полк пойдёт в бой.

Танька, закрыв свой городской дом, теперь жила вместе со своим маленьким сыном Ванюхой у нас. Бо́льшую часть времени, с бледным и издёрганным лицом, она сидела рядом с Папусей, держа того за руку. За эти несколько дней тот невероятно постарел и с тревожными, налитыми кровью глазами бесконечно дежурил неподалёку от двери, уставившись на неё и ожидая, напряжённо ожидая. Мамуся, хотя и выглядела измученной и измождённой, казалась более спокойной; мисс Бёрнс была напугана и дрожала; а Няня, как обычно, являла собой оплот силы.

И тут это случилось. Телеграмма, что все мы так ждали и так боялись, пришла. Наш Ванька был убит в бою при Кауше́не, в том страшном сражении, где погибло больше половины полка.

Был поздний вечер, и все мы, как водится, собрались в Ванькином кабинете, когда вдруг доставили телеграмму. Няня принесла её на круглом серебряном блюдечке, трясшемся в её руках, которые впервые дрожали.

"А вдруг это хорошие новости, – задумчиво произнесла она. – Вдруг Господь был к нам милостив и услышал наши молитвы".

Стоило Таньке её увидеть, как она спрыгнула со старой турецкой тахты, где лежала, свернувшись калачиком в своём любимом уголке, и, вцепившись в конверт, его вскрыла. Быстро прочитав сообщение, она подняла взгляд – глаза загнанного и раненого зверя – и по очереди им нас обвела.

"Ванька, – прошептала она. – Это Ванька".

Когда листок бумаги упал на пол, она расправила плечи, гордо подняла голову и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты. В следующую минуту, как во сне, я услышала знакомый звук закрываемой тяжёлой входной двери.

Даже не взглянув на телеграмму, Папуся крепко обхватил Мамусю, а я прислонилась к стене, слишком ошеломлённая, чтобы пошевелиться. У двери, где она всё ещё стояла с серебряным блюдечком в руках, Няня снова и снова повторяла нараспев, как в молитвах по усопшим: "Да упокоит Господь душу раба Своего, нашего Ваньки".

Через несколько минут Танька застрелилась.

В уединение своего огромного тёмного пустого дома, который лишь недавно закрыла, чтобы жить с нами, она вернулась умирать. Там я её и нашла, когда после первого, оглушившего меня потрясения вдруг осознала, что Таньки с нами нет, и бросилась за ней следом. Однако, несмотря на то, что прошло так мало времени, я опоздала.

Вытянувшись во весь рост на своей кровати, она прострелила рыжий локон на виске из небольшого пистолета, который Ванька когда-то ей подарил. На туалетном столике лежала едва различимая записка, явно написанная в большой спешке и адресованная "Моим Дорогим":

"Простите меня, мои Душеньки, – писала она, – и я молю Бога меня простить. Но я не могу жить без Ваньки. Вы это знаете. Я оставляю Ванюху на ваше попечение. Будьте добры к Борису. Ваша Любящая Танька".

С того самого часа я не переставала горько себя упрекать за то, что позволила Таньке уйти одной из нашего дома. Если б только мне или кому-нибудь другому оказаться рядом с ней в те первые минуты после шока от Ванькиной смерти, она, возможно, была бы до сих пор жива.

Прошло два с половиной года, за которые мы так или иначе приспособились к новому ритму жизни. Папуся, состарившийся, седой и согбенный, проводил свои дни в Военном министерстве, воображая, что выполнял важную работу, которая, по крайней мере, позволяла ему быть занятым; Мамуся бесконечно накладывала бинты в одном из пунктов Красного Креста под патронажем императрицы; я же работала военной медсестрой в петербургском госпитале. Как бы мне того ни хотелось, я не могла уехать на фронт, поскольку мне нельзя было своих родителей оставлять надолго – те всё сильнее и сильнее от меня зависели, всё больше и больше во мне нуждались.

И, хотя фронтовая жизнь меня не ждала, в жизни моего госпиталя, как в капле чистой воды, я видела отражение настроя России, гневного, непокорного, опасного и угрожающего, что заставило меня вспомнить о "Кровавом воскресении" 1905-го года, когда я, сама того не желая, попала в водоворот той, первой революции.

Раненые солдаты угрюмо говорили о своих поражениях, угрюмо обвиняли тех, кто стоял у власти, и пусть они не осмеливались высказываться слишком открыто, по их приглушённому бурчанию мы, находившиеся в стороне, видели и понимали опасность их настроений.

Эти люди со всей России кипели от негодования, шептали слово "предательство" и говорили о новой надежде, о новой жизни, которая должна была скоро прийти и занять место старой.

Исчез тот патриотический пыл, что наблюдался в начале войны, когда тысячи людей преклоняли колени на огромной площади перед Зимним дворцом и, распевая "Боже, Царя храни", провозглашали того помазанником Божиим и своим предводителем.

Теперь со всех сторон доносились тихие раскаты грома угрожавших голосов, что постепенно нарастали, пока не достигли своего неизбежного апогея и не разразилась великая революция.

Подобно торнадо, та на своём пути смела всё, чем мы владели, оставив нас без гроша в кармане и сделав преследуемыми.

Ведь нам шестерым – Мамусе, Папусе, Ванюхе, Няне, мисс Бёрнс и мне – разрешили жить лишь в трёх маленьких комнатах нашего собственного дома (остальные были розданы совершенно незнакомым людям из всех слоёв общества – от известного профессора до дворника, – а практически всю мебель вывезли), и мы беспрестанно подвергались ночным проверкам революционных солдат и рабочих до тех пор, пока у нас больше нечего было забрать, кроме наших кроватей, нескольких столов и стульев да необходимой одежды – той, что, по признанию самих проверявших, нам следовало сохранить "для приличия".

Единственным местом, куда никто как следует не заглядывал, являлся ледник Няни, висевший за окном. Правда, солдаты вновь и вновь его открывали, вытаскивая оттуда все наши скудные съестные припасы, но им так и не удалось пробить покрывавшую дно ящика толстую корку льда, где Няня на протяжении всей зимы ловко прятала те немногие украшения и монеты, которые у нас ещё имелись.

Первый ночной рейд был ужасающим, но мало-помалу мы к ним привыкли и, за исключением моментов страшного беспокойства за судьбу ледника, оставались к постоянному перетряхиванию нашего постельного белья и матрасов, а также разборке стульев, столов и полов равнодушными. И в конце концов даже солдатам надоело рвать на куски наши жалкие пожитки, и те оставили нас в покое.

Мы также страдали от холода, так как не было ни дров, ни угля, чтоб отапливать три наши клетушки, и с обмороженными руками и ногами сидели вокруг крошечной печурки, размером не больше Ванюхиного барабана, грея кончики пальцев у микроскопических костров, разведённых из щепок, что подбирали по улицам.

Вскоре начался великий голод, и, видя, как бледные и худые лица моих близких с каждым днём становились всё бледнее и худее, я поняла, что так или иначе должна вывезти их из России в какую-нибудь страну, где смогла бы заработать хотя бы на их нормальное пропитание.

Однажды днём, когда я в миллионный раз ломала голову, как же нам пересечь закрытую и патрулируемую границу, Няня, призрак себя достаточно пухленькой прежней, однако всё ещё полная энергии, тихонько вошла в мою комнату и таинственно прошептала: "Кто-то хочет тебя видеть, моя голубушка, – это один из них".

"Из них? Кого ты имеешь в виду? – нетерпеливо спросила я. – И почему ты шепчешь? Здесь никого нет. Ведь мы совсем одни".

"Тс-с-с, кто знает! В наши дни и у стен есть уши … Пришёл человек, который хочет поговорить с тобой немедленно. Он один из людей твоей покойной прабабушки, княгини Доминики (упокой, Господь, её душу!) – один из её родственников".

"Где он? Где? – взволнованно воскликнула я. – Приведи его скорее, Няня, скорее …"

"Не спеши так, моя малышка, и, пожалуйста, не говори так громко. Он в моей комнате, моя голубка, лучше встреться с ним там".

Оттолкнув её в сторону, я влетела в комнату, которую та делила с мисс Бёрнс. Там, на почётном месте Няни, под деревянными иконами (серебряные были давно украдены), вежливо присел на краешек стула мужчина, которого я сразу же узнала. Это был Митька. Много раз я видела его в петербургском таборе, много раз слышала, как тот пел, и даже с ним разговаривала. Сейчас это было всё равно, что снова узреть лицо старого друга.

Я кинулась к нему с протянутыми руками и сжала его ладони в своих.

"О, я так рада тебя видеть, Митька, так рада! – вскричала я. – Пожалуйста, садись. Что я могу для тебя сделать?"

Он улыбнулся и покачал головой.

"Нет, маленькая княгиня, ты ничего не можешь сделать ни для меня, ни для кого-либо из нас, кроме как 'любить и жалеть'. Но мы подумали, что, может быть, мы способны что-то сделать для тебя".

"Что-то сделать? О чём ты? Как?" – спросила я, не в силах отвести глаз от его смуглого дружелюбного лица. Боже мой, Боже мой, неужели, это и был ответ на все наши молитвы, неужели, они действительно сумели б нам помочь.

"Чтобы ты могла мне доверять, гляди, что я тебе принёс", – продолжил он, вытаскивая из кармана скомканный листочек бумаги, содержавший четыре предложения. Когда он мне его протянул, я быстро прочла:

"Тамара, душенька, ты можешь верить всему, что он говорит. Доверяй ему, как своему родному отцу. Он такой же, как ты, и тоже тебя любит. Делай так, как он скажет, и всё будет хорошо. СТЕША"

Стеша! Я не могла поверить своим глазам.

Откуда-то из другого конца России, возможно, из Стронского, блеснул лучик надежды, а может, протянулась рука помощи!

"А где Стеша?" – прошептала я. Но он снова покачал головой.

"Этого я не смогу тебе сказать, – признался он. – Кто знает, где сейчас находится кто-либо из нас, кроме тех, кто живёт в таких же городских таборах, как наш. Вот почему она прислала мне записку. Она знает, что я здесь, что рядом с тобой".

"Но что вы сможете для нас сделать?" – настаивала я, нетерпеливо дёргая его за рукав.

"Мы хотим вывезти вас из страны – тебя, твоих Папашу и Мамашу да маленького сына твоей сестры. Вы все умрёте, коль останетесь здесь ещё. В любой день вас могут арестовать, посадить в тюрьму и даже расстрелять. Кто знает – нынче опасные и злые времена".

Он быстро оглядел комнату и снова понизил голос. Няня стояла у двери на страже.

"Но границы закрыты. Кроме того, до них слишком далеко! Мы не можем добраться ни поездом, ни на телеге, ни пешком, ни каким-то иным способом. Как бы мы ни отправились, нас арестуют и либо расстреляют за попытку побега, либо отправят обратно, вероятно, в тюрьму. Я не имею права рисковать четырьмя стариками и ребёнком. Если б я была одна, я бы отважилась …"

"При том способе, которым мы вас повезём, особой опасности не будет, – перебил он. – Слушай меня внимательно, и если сделаешь, как я говорю, то вы в кратчайшие сроки благополучно пересечёте финскую границу. Только вы обязаны мне доверять и безоговорочно слушаться. Сколько вас тут всего?"

"Мои Папаша и Мамаша, Ванюха, Няня и Англичанка, да я. Всего шестеро".

"Это не должно быть трудно, – пробормотал он, полуприкрыв глаза и, несомненно, напряжённо размышляя, – да, совсем нетрудно. Я принёс вам кое-что из нашей одежды, а потом отведу вас по очереди в табор".

"Ох, но это невозможно – нас нельзя разлучать! – воскликнула я. – Мы должны держаться вместе, что бы ни случилось".

"И рисковать быть арестованными и расстрелянными? – укоризненно сказал он. – Нет, маленькая княгиня, тебе придётся делать то, что я говорю. Вы один за другим доберётесь до табора, и, лишь только это будет сделано, мы вас переправим".

Из-за спинки стула он вытащил мешок, один из тех ветхих холщовых мешков, которые в те дни, казалось, носили за спиной все мужчины и женщины. Обычно те были набиты картофелем, либо свёклой, либо яблоками.

Из мешка он достал ношенную одежду, типично цыганскую: широкую бордовую юбку; грубую домотканую блузу; тёплый жилет на подкладке какого-то неопределённого тёмного цвета; платок; потёртые кожаные сапоги и бусы, много бус.

"Это для женщины постарше, кому бы они ни подошли, – объяснил он, – но не для тебя. Для тебя другие, потому что ты молода".

И он вытащил из своего мешка другой комплект, похожий на первый, только более весёлый и яркий по цвету.

"Ты будешь в этом замечательно смотреться, как одна из нас", – промолвил он, посмеиваясь, и даже вскрикнул от радости, когда я накинула платок и жакет.

Он продолжал и продолжал, доставая всё больше одежды, пока комната Няни не стала похожа на логово типичного бродяги революционных дней либо спекулянта.

"Если между сегодня и завтра случится облава, то скажи им, что это твои старые шмотки. За такое они тебя не возьмут", – посоветовал он, а затем продолжил разъяснять свой план. Поодиночке или парами – на этом я стала настаивать – нам следовало выскальзывать из дома, предпочтительно после захода солнца, когда б уже стемнело.

"Для начала я бы отправил Няню и Англичанку. Но скажи Англичанке, чтобы та молчала и предоставила всю болтовню Няне. Перевяжи ей щёку, будто у неё сильная зубная боль, тогда ей не придётся отвечать, коль к ней обратятся. Я встречу их на углу и отведу. Затем, через пару часов, должны выйти твои Папаша с Мамашей, будто бы на прогулку – тихо, понимаешь, рука об руку, как два старичка, которым просто захотелось подышать свежим воздухом. А я снова буду там, чтобы их отвести. Если я замечу, что за ними следят, то верну их домой, и мы подождём более подходящего времени, но если всё пойдет хорошо и они успешно доберутся до места, то настанет ваша с мальчуганом очередь. Я не стану тебя ждать возле дома – это было бы слишком опасно, три раза подряд. Я встречу тебя возле моста, который нужно перейти, чтобы попасть в табор. Вы сможете вдвоём легко туда дотопать. Но не забудь доступно растолковать Ванюхе, что отныне он цыган и обязан играть свою роль. Это не должно оказаться сложным. Я его видел".

Когда всё было улажено, мне, естественно, пришлось рассказать о нашем плане Папусе и Мамусе, и я боялась, что они могли внезапно всей этой затее воспротивиться и отказаться ехать. Но они этого не сделали. Напротив, впервые после смерти Ваньки и Таньки те выглядели взволнованными, заинтересованными и даже слегка удивлёнными.

"Поступай, как решила, мудрая дочурка, – одобрили они. – Если ты хочешь, чтобы мы поехали, мы поедем. Хотя, если Богу угодно, чтобы мы тут остались и умерли, пусть свершится Его воля".

"Его воля не в этом! – горячо воскликнула я. – Его воля в том, чтобы мы уехали, иначе Он не послал бы цыгана Митьку. Разве вы не видите в этом Божью руку?"

"Выводящую нас из пустыни? Что ж, возможно … Мы сделаем, как ты скажешь", – покорно ответили они.

Итак, решение об отъезде было принято.

Даже несмотря на то, что мы были практически бездомными и почти столь же бедными, как Иов, и у нас отобрали едва ли не все мирские блага, многое ещё предстояло сделать перед нашим отъездом.

Сначала нам пришлось разобрать на части наши немногие оставшиеся драгоценности, которые, благодаря леднику Няни, удалось спрятать и уберечь от постоянных облав и обысков. Камень за камнем мы зашивали их в нашу просторную цыганскую одежду, стараясь сделать как можно незаметнее. Несколько отдельных бриллиантов и других драгоценных камней были превращены в пуговицы, плотно обёрнутые тканью, а маленькое жемчужное ожерелье сначала обмакнули в воск, затем же выкрасили в алый цвет, чтобы оно выглядело как нитка дешёвых бус.

Все золотые монеты, коими мы вшестером владели (включая и единственный полуимпериал, принадлежавшую маленькому Ванюхе), были спрятаны в старый суковатый посох, который Папуся должен был держать, опираясь на него изо всех сил, как это обычно делали старые крестьяне. Митька выреза́л этот посох изнутри, пока не сделал его частично полым, с выемкой такой ширины, чтобы в неё влез империал. Все более мелкие монеты были обёрнуты в кусочки шёлка, чтобы они не звенели и не дребезжали. Когда работа была закончена, посох выглядел в точности как библейский – паломники, шедшие в Святую землю, носили такие с собой в своих бесконечных странствиях по России.

К счастью, по совету старого друга семьи, одного из французских дипломатов, в самом начале революции им был вывезен большой сундук Папуси, что мы заполнили как наиболее важными фамильными бумагами и документами, так и ценностями, такими как: серебряные и золотые нагрудники, старинные кружева, миниатюры и даже пара не очень больших, написанных маслом картин, вынутых из своих тяжёлых позолоченных рам и плотно свёрнутых для их дальнейшего путешествия.

Если б только мы тогда прислушались к доброму совету нашего друга, то послали б в Париж ещё несколько чемоданов под защитой его дипломатического иммунитета. Однако никто из нас в те дни не верил, что революция надолго, и тот единственный сундук, который был собран и отправлен, стал всего лишь уступкой с нашей стороны тому, что мы считали его излишне пессимистичной точкой зрения.

Теперь же мы лихорадочно пытались вспомнить всё, что было сложено в тот одинокий сундук, гадая, сможем ли мы продать наши странно разномастные пожитки, а потом прожить (как долго?) на прибыль от этих продаж.

А ещё тогда, в последний момент, так как остался пустой уголок, который нужно было заполнить, я запихнула в сундук тоненький томик двоюродной бабушки Натальи и ряд своих дневниковых скрученных листов, вырванных наугад.

И вот наконец все наши приготовления были закончены, и после захода солнца мы друг за другом, попарно, тихо выскользнули из дома, сначала Няня с мисс Бёрнс, позже Папуся с Мамусей и, замыкая, мы с Ванюхой.

Нам пришлось пройти довольно большое расстояние, и Ванюха был вне себя от волнения. Ведь это было приключение, самое замечательное из всех, о которых он мог только мечтать, так что гордо и нарочито играл свою главную роль цыганёнка. Он даже хотел, чтобы мы остановились и погадали, если случайно бы встретили какого-нибудь запоздалого прохожего, спешившего по тёмным и пустынным улицам. Волнение Ванюхи заставило меня вспомнить о собственном цыганском приключении в Стронском много лет назад. То был мой звёздный час, этот же принадлежал ему.

Наконец мы благополучно добрались до табора, где нас встретили с криками радости и распростёртыми объятиями. Все приготовления к нашему отъезду были сделаны, и типичные цыганские повозки стояли запряжёнными, готовые отправиться в путь в любую минуту. Все члены табора – кроме шестерых, чьими бумагами нам следовало в случае проверки воспользоваться – ехали с нами, так что нас между ними рассредоточили. Мне предстояло ехать с Ванюхой во втором фургоне, Папусе – в третьем, Мамусе – в четвёртом, Няне – в пятом, ну, а мисс Бёрнс – в седьмом. Её лицо было плотно забинтовано, и в руке она держала крупный камешек, который при необходимости засовывала в рот, чтобы он выпирал. Таким образом, не было никакой опасности, что та бы заговорила, проявив свой английский акцент. С этой штуковиной за щекой она даже не могла сказать: "Инди-и-ид?"

Няня, у которой на лице было лишь немного тёмного жира, выглядела вполне соответствующе, в то время как Папуся, Ванюха и я вообще не нуждались в макияже. В цыганской одежде мы были цыганами, и никто не стал бы нас подозревать. Лишь Мамуся имела совсем неподобающий вид. И пусть её лицо с руками и затемнили, однако голубые глаза и седеющие светлые волосы просто кричали всему миру о том, что она не цыганка. Даже её одежда, какой бы истёртой та ни была, смотрелась на ней элегантно. Но женщины табора трудились над ней и трудились до тех пор, пока при помощи изрядного количества тёмного жира, чёрных накладных волос да алой повязки на одном из глаз она в результате не стала немного более похожа на настоящую.

Вскоре после полуночи тяжеловозы напрягли все силы, и караван неспешно тронулся в путь. Повозки скрипели и громыхали, катя по пустынным улицам. Дважды нас останавливали, дважды караульные заглядывали внутрь, обыскивая и проверяя все документы, но, не найдя ничего подозрительного, караван пропускали.

Постепенно мы добрались до окраин Петербурга и выехали на открытую местность. Стояла весна, и дороги всё ещё были разбитыми и раскисшими от растаявшего снега. Несколько раз фургоны в грязи застревали, но сильным мужчинам всегда удавалось их вытащить.

Мы медленно продвигались вперёд, огибая Ладожское озеро, часто останавливаясь, чтобы дать отдохнуть разгорячённым лошадям. Наша простая еда готовилась на кострах под открытым небом, и впервые за долгое время нам вдоволь её доставалось. Её хватало на всех, и, несмотря на безыскусность, она была вкуснее всего, что мы ели в последние годы.

Ванюха, всё так же пребывавший в безумном возбуждении, веселился с такой самозабвенностью, что весь табор впустил его в своё горячее сердце и принял как самого родного.

Папуся с Мамусей, похоже, бо́льшую часть времени отдыхали; Няня относилась ко всему со своей обычной невозмутимостью, а мисс Бёрнс, несмотря на то, что выглядела несчастной, принимала ситуацию со стоицизмом истинной Англичанки.

Шли дни … и вот однажды вечером Митька, наш провожатый, сообщил мне, что повозки дальше не поедут.

"Это наш последний лагерь, – промолвил он. – С этого момента я один поведу вас до границы. Несмотря на то, что мы находимся недалеко, это будет самая трудная часть пути. Нам придётся пёхать всю ночь, пока мы не достигнем нашего последнего убежища. Именно оттуда я вас и переправлю. Хотя дни становятся длиннее, к счастью, луны нет, и будет достаточно несложно укрыться в темноте".

В тот вечер мы с табором попрощались и отправились пешком на последний отрезок нашего путешествия.

В лагере стало особенно тихо, и, позже обернувшись, чтобы на него посмотреть, я заметила только один костёр, да и тот едва тлел. Не было слышно ни пения, ни громкого говора, и показалось, что табор крепко спал.

"Если повезёт, прямо перед рассветом мы доберёмся до убежища – пещеры, – где сможем прятаться весь день. Потом, когда опять наступит ночь, я стану вас переправлять", – сказал Митька.

Мы шли по неровной каменистой земле, спотыкаясь, раздирая одежду о низкие колючие кусты и прячась за большими гранитными валунами всякий раз, когда Митьке чудилось, что тот видел или слышал опасность в облике человека, несомненно, патрульного солдата. Казалось, он слышал звуки, которые не улавливались нашими ушами, и видел в темноте то, чего мы не способны были разглядеть.

В конце концов, абсолютно измученные, с ушибленными и кровоточившими ногами, мы доплелись до пещеры. Образованная огромными гранитными валунами, та имела одно небольшое входное отверстие, через которое мы проползли на четвереньках. Однако внутри оказалась довольно просторной, так что мы могли даже встать в полный рост. На земле валялись охапки прошлогодней соломы. А на грубо сколоченной треноге висел тяжёлый железный котёл. В углу было сложено немного провизии: вяленая рыба, сухари, сушёные грибы, орехи и ягоды. Митька обо всём позаботился.

Весь день мы проспали. А когда наступила ночь, Митька, который до этого был молчалив и погружён в свои мысли, встал и многозначительно на нас посмотрел. В тусклом, мерцавшем свете догоравшего костра он вдруг тоже показался мне столь похожим на Древнего Старца, что у меня перехватило дыхание. "Неужели я действительно всё это переживаю, – подумала я, – или я снова просто увезённая цыганами маленькая девчушка, и мне снится сон?" Но стоило Митьке заговорить, как видение рассеялось, смешавшись с дымом дотлевавших углей.

"Первыми должны пойти Ванюха и Няня, – заявил он, – так как Ванюха ребёнок, у которого вся жизнь впереди. Ему нужно дать главный шанс. Если они благополучно переправятся, Няня всегда будет знать, как о нём позаботиться, даже если остальные не дойдут".

И мы все с этим согласились. Да, Ванюха должен был получить главный шанс.

"Следом я поведу Папашу с Мамашей. Если им суждено умереть, они, конечно, предпочтут умереть вместе, как жили".

Они оба кивнули. С тех пор как Ванька и Танька нас покинули, смерть означала для них лишь освобождение.

"Но почему бы не вести нас последними? – сказали они на одном дыхании. – Тамара должна быть следующей. Она ещё очень молода, и у неё тоже вся жизнь впереди".

Но я и слышать об этом не хотела, и после жаркой дискуссии, от которой Митька чуть не сошёл с ума от нетерпения, они в итоге уступили. Я должна была идти последней с мисс Бёрнс. Это было окончательно, и ничто на свете не могло заставить меня передумать. В конце концов, ведь я, будучи молодой и сильной, могла вынести гораздо больше, чем они. Если бы что-то пошло не так, я бы сумела убежать и спрятаться гораздо лучше.

Вскоре после появления первой звезды Митька подозвал Ванюху и Няню. Мы молча их поцеловали, и обняли, и благословили. Затем Митька выполз на четвереньках из пещеры, и за ним последовали Ванюха и Няня, которая чуть не застряла в узком проёме, и её пришлось подталкивать сзади. Несколько секунд мы слышали их шаги снаружи, потом же всё стихло. Мы просидели в полумраке, как показалось, целую вечность, ожидая звука шагов возвращавшегося Митьки.

Наконец он пришёл. Его одежда была порвана и заляпана грязью, лицо и руки кровоточили, однако он торжествовал.

"Они в безопасности! Они переправились! И никто их не видел", – воскликнул он, и мы хором выдохнули: "Слава Богу!"

"Но нельзя терять ни минуты", – сразу же продолжил он и, обернувшись к Папусе с Мамусей, жестом пригласил их следовать за ним.

"С Богом! – прошептали они, меня обнимая. – И пусть благословение твоих родителей пребудет с тобой сегодня, завтра и во веки веков".

А потом, осеняя меня крестным знамением, каждый по очереди тремя собранными в щепоть пальцами правой руки коснулся моего лба, груди и плеч. Родительское благословение, имеющее столь невероятное значение в русской жизни, теперь принадлежало мне навсегда, и ничто в мире не могло его у меня отнять.

Оставшись одни в темноте, мы с мисс Бёрнс прижались друг к другу. Впервые с тех пор, как мы отправились в наше гибельное путешествие, я испугалась и заплакала. И, как в дни моего детства, мисс Бёрнс, выказав одно из своих редких проявлений нежности, крепко меня обняла и, нежно покачивая, повторяла: "Успокойся, Тамара, успокойся. Всё будет хорошо, в самом деле. Не плачь, дитя моё".

И так мы сидели и качались, пока я не перестала плакать. Прислонясь головой к её плечу, я принялась размышлять, и мои мысли, поначалу туманные и путаные, постепенно становились всё яснее и яснее.

Я думала о прабабушке Доминике и о её цыганской крови, которая, казалось, столь сильно во мне жила; и об Иване Ивановиче с его школьной формулой о крови, гласившей: "индоиранская + скифская + славянская + скандинавская + татарская = русская", – эти составляющие тоже во мне жили; и снова о цыганах, которые играли столь важную роль в моей жизни. Какой сильной была эта кровь! Если бы всё прошло удачно и мы благополучно пересекли границу, мы бы вышли в мир благодаря цыганам – цыгане снова заявили бы о своих правах. Для цыган не существовало границ – весь мир был их – нашим, – и где-нибудь мы нашли бы кров, и пищу, и новую жизнь для всех нас. Лондон? … Париж, где нас ждал старый сундук? Да, Париж! Почему нет? Возможно, я могла бы преподавать там танцы – то, что я умела делать лучше всего.

И, сидя в этой тёмной пещере, я почувствовала, как моя прошлая жизнь сливалась с будущей.

Вдруг мы услышали шаги, и Митька опять был с нами.

Теперь он почти обессилел, но, как только чиркнул спичкой, я увидела, как блестели его глаза.

"Всё хорошо. Они тоже в безопасности. Но поторопитесь, маленькая княгиня, и ты, Англичанка, теперь ваша очередь. Нам нельзя медлить. Скоро рассвет".

Следуя за ним, мы на четвереньках стали выползать наружу. Было ещё темно, но звёзды уже начали меркнуть, и на горизонте едва забрезжил свет. Ещё час, и должно было взойти солнце. То приседая, то крадучись, то переползая, мы всё время старались держаться как можно ближе к земле. Мы всё двигались и двигались, пока наконец Митька не указал на густую рощицу в отдалении.

"Вон она, – пробормотал он. – Вон и граница. За теми деревьями вы будете в безопасности".

Но не успел он произнести эти фразы, как стремительно бросился наземь, увлекая нас за собой. И, лёжа неподвижно, уткнувшись лицами в месиво и с бешено колотившимися сердцами, мы чётко услышали звук шагов, который ни с чем нельзя было спутать. Топ, топ, топ – приближались они … Несомненно, несколько человек проходили где-то рядом с нами по приграничной полосе. Затем один из них заговорил, и его голос зычно разнёсся в неподвижном ночном воздухе.

"Ну, видишь? У тебя просто разыгралось воображение. Тут никого нет. Мне холодно. Давай-ка вернёмся в тепло".

"Хорошо, – сказал другой голос, – но я был уверен, что что-то слышал, возможно, зверя".

"Или ночной крик зайца", – засмеялся третий и на всякий случай выстрелил наугад. Они двинулись дальше, и их голоса и шаги вскоре стихли.

Целых десять минут Митька держал нас лежавшими ничком. Затем осторожно пополз один в темноту и довольно быстро вернулся.

"Они ушли, – прошептал он. – Вот и ваш шанс. Бегите! Но не выпрямляйтесь, а пригибайтесь как можно ниже. Прямо к тем кустам и деревьям. Там ждут ваши. Быстрее! Удачи и до новых встреч!"

И, прежде чем я успела сказать хоть слово, он повернулся и исчез в темноте.

Низко пригнувшись, мы побежали к рощице.

Я слышала, как прерывисто дышала мисс Бёрнс. "Сможет ли она добежать?" – в панике подумала я. Но, несмотря на свой возраст, она неслась столь же резво.

Ещё несколько секунд, показавшихся вечностью, и мы пересекли границу!

Хоть мы и были ужасно потрёпаны, в порванных, грязных цыганских лохмотьях и почти без средств, не считая кучки монет и драгоценностей, что были на нас спрятаны, я так или иначе знала, что нам удалось добраться до нашей земли обетованной.

И, когда Папуся, Мамуся, Ванюха и Няня бросились к нам, я воскликнула: "Мы в безопасности, мы справились, мы это сделали! Мы едем в Париж, мои душеньки, – в Париж, где мы устроим себе новую жизнь и будем счастливы, где ничто больше не причинит нам страданий!"