Наутро Агриппина Ивановна прибыла. И стоило Алексею покончить с завтраком, как я, войдя в столовую, объявила, что желаю с ним побеседовать.

"Ох, ладно, – угрюмо бросил он, следуя за мной в библиотеку. – Я знаю, что ты намереваешься сказать. Ты собираешься устроить сцену из-за вчерашней ночи и, вероятно, станешь говорить гадости об этой очень милой девушке, которая не сделала тебе ничего плохого".

"Не сделала мне ничего плохого? Что ты имеешь в виду? – негодующе спросила я. – Как ты смеешь всё ставить с ног на голову? Жена я тебе или нет – по крайней мере, согласно взятой мной фамилии, – и разве не должен ты относиться к своей фамилии с некоторым уважением – если не наедине, то хотя бы на людях?"

"Ну, вот, я так и знал, что у нас будет сцена", – заметил Алексей, возводя очи горе́ с мученическим видом. Затем, усевшись в большое удобное кресло, закурил сигарету и глубоко вздохнул. "Однако мы можем раз и навсегда с этим покончить, так что говори, что хочешь, а я обещаю выслушать".

"Конечно, ты выслушаешь! Раз и навсегда! Мне надоело терпеть оскорбления, унижения и боль, и я ухожу от тебя сейчас же, сегодня, навеки".

"Ты хочешь сказать, что потребуешь развод?" – спросил он, искренне удивившись.

"Да, именно так. Мы женаты уже скоро три года, и всё это время наш брак являлся жалким провалом, конечно, не считая детей. Они замечательные, и я тебе искренне за них благодарна. Но, Алексей, я не могу больше с тобой оставаться. У меня нет причин для этого. Ты меня не любишь и никогда не любил. С твоей стороны это было лишь физическое влечение и ничего более. Когда же оно прошло, всё, что касалось наших с тобой отношений, полетело в тартарары. Уже в свадебном путешествии ты стал меня унижать. Миссис Гудман … нет, будь добр, не перебивай меня, я выскажу всё, что наболело, а потом ты сможешь отвечать, сколько пожелаешь, – настанет моя очередь слушать … потом была Лидия, а теперь вот учительница. И одному Богу известно, кто ещё бывал с тобой между ними – я имею в виду, какие мимолётные увлечения. И дело не только в женщинах! Твоё пьянство и мою жизнь превратило в кошмар, и разрушило твою. Если б я могла тебе чем-то помочь, я бы осталась, честное слово, осталась. Но я ничего не могу поделать и поэтому ухожу. В конце концов, я должна думать о детях и о себе тоже. Почему я в свои девятнадцать должна, никому не нужная и нелюбимая, вести долгую, полную страданий и одинокую жизнь? Нет, меня обязано что-то ждать впереди, как и любого другого. Так почему бы не начать новую жизнь, пока ещё есть время?" И я сделала паузу, чтобы перевести дух. Алексей же сидел в кресле, сгорбившись, упёршись локтями в колени и обхватив руками голову.

"Послушай, – произнесла я, неожиданно почувствовав охватившую меня жалость, – давай пожмём друг другу руки и по-дружески попрощаемся. Давай останемся друзьями, обычными друзьями, я имею в виду, и будем изредка видеться, хотя бы ради наших детей. Я клянусь тебе, что ты сможешь общаться с ними, когда захочешь, и что я научу их тебя любить и уважать. Так как насчёт этого? Пожмём друг другу руки и пожелаем удачи?"

Алексей выслушал это спокойно, не отрывая глаз от моего лица. По мере того, как говорила, я видела, что он сердился всё меньше и меньше, а когда я закончила, он тут же вскочил на ноги.

"Ты права, Тамара! – воскликнул он, подходя ко мне с протянутыми руками. – Тысячу раз права! Я не из тех, кто женится, и мне не следовало жениться ни на тебе, ни на ком-либо ещё. Дело ведь не только в тебе – все женщины рано или поздно меня утомляют. Я люблю красивых женщин. Однако я также люблю их менять. И причина, по которой мы с Лидией так хорошо ладили все эти годы, в том, что она на меня похожа. Она также никогда не привязывается к одному мужчине – вот почему она меня понимает. Что ж, некоторое время каждый из нас идёт своей дорогой, будучи другому неверным, как дьявол, а потом мы снова сходимся, и не задаётся никаких лишних вопросов. И она весела, да к тому же у неё прекрасное чувство юмора".

"Тогда отчего ты на ней не женился? – спросила я. – Вы же могли бы построить свою жизнь на этом фундаменте взаимопонимания".

"Моя дорогая девочка, я же только что объяснил тебе, что мы оба не из тех, кто женится. Она любит мужчин, я люблю женщин, и мы оба стремимся получать от жизни всё, что можем. Но при всём этом мы с Лидией остаёмся друзьями, реальными друзьями, понимающими друг друга, и эта связь действительно необычайно крепка. Когда я в тебя влюбился и умолял стать моей женой, она меня предупредила, но не ради меня, а ради тебя. 'Не надо жениться на этой малышке, – сказала она. – ты её мизинца не стоишь и лишь сделаешь её очень несчастной'. Она уже тогда знала меня лучше, чем я сам, а ты – пожалуйста, не обижайся – тоже являлась всего лишь мимолётным увлечением, чертовски привлекательным и необычным милым увлечением, как блуждающий огонёк, однако это прошло, как и всё остальное в моей личной жизни".

"Тогда неужели ты не согласишься, чтобы я ушла и была свободной, чтобы хотя бы попыталась найти счастье где-нибудь в другом месте?" – спросила я.

Он молча склонил голову и, взяв мою руку, поцеловал.

"Спасибо тебе за всё, Тамара, и, если сможешь, прости. Береги дочерей, душенька, и пусть в твоей жизни будет настоящее счастье".

На его глаза навернулись слёзы, он резко повернулся и вышел из комнаты.

Меня охватило тёплое чувство. "Я старалась изо всех сил, – подумала я, – и, хотя у меня ничего не вышло, мы, по крайней мере, расстаёмся друзьями. Это хорошо". Я усердно перекрестилась и поклонилась иконам. Да, мы расставались навсегда, но с добрыми чувствами и, превыше всего, с достоинством. Такое, по крайней мере, следовало запомнить.

Однако, увы, мы совсем не учли Агриппину Ивановну, поскольку, когда после обеда рассказали ей о своём решении, та, прищурившись, посмотрела на нас с холодной иронией.

"Итак, вы расстаётесь, словно два воркующих голубка, благородные, и прощающие, и всё прочее, – заметила она. – Хорошо, это ваше дело. Но как же насчёт девочек? Я не понимаю, почему они должны постоянно жить с Тамарой. Ведь, Алексей, в конце концов, это твои дети тоже, и, уверена, ты хотел бы, чтоб они проводили с тобой хотя бы часть года".

"Что касается меня, я считаю, что они могут жить с Тамарой, – лениво ответил Алексей, добродушно мне улыбнувшись. – Коль я никудышный муж, то уж точно не стану лучшим отцом".

"Я в этом и не сомневаюсь, – едко парировала Агриппина Ивановна, – но помни, я их бабушка и желаю, чтобы они проводили часть года со мной и с тобой в моём доме. Они носят твою фамилию, не забывай об этом".

"О, очень хорошо, мама, – воскликнул Алексей, пожимая плечами, – если ты так хочешь, это другое дело. Но я не буду иметь к этому никакого отношения – решите всё с Тамарой между собой".

И он пошёл прочь, стремясь поскорее покончить с этой утомительной темой.

Агриппина Ивановна ко мне повернулась, и я тут же осознала, что передо мной враг.

"Ты, разумеется, понимаешь, Тамара, что всё состояние в руках у меня, а не Алексея. У него ничего нет – так же, как у его отца, – кроме ежемесячного пособия, что я ему выдаю, и тех вечных долгов, что мне приходится погашать. Где бы он без меня был? Уже в тюрьме? Или в Сибири?"

"Но я не понимаю, – растерянно промолвила я. – Дело ведь не в деньгах, у меня достаточно своих, чтобы позаботиться о детях. Мне не нужны ни его деньги, ни ваши".

"Тебе, может, и нет, но Алексею нужны точно! Если я лишу его пособия, у него не останется ни копейки! А я, очевидно, лишу, если он не будет отстаивать свои отцовские права. Видишь ли, я хочу этих детей, и самое меньшее, что ты можешь сделать, – это позволить мне забирать их на шесть месяцев в году".

На шесть месяцев?! Я в ужасе на неё воззрилась. Мои дети на попечении Агриппины Ивановны в течение аж полугода? "Никогда, никогда, никогда!" – яростно подумала я, но вслух произнесла как можно спокойнее: "Агриппина Ивановна, мои дети значат для меня всё. Посмотрите на меня. В девятнадцать лет у меня нет мужа и моя семейная жизнь обернулась полным провалом. Всё, что у меня есть, – это дочери. И Вы бы забрали их у меня на долгие месяцы? Вы бы не смогли так поступить. Да ведь Вы снова замужем, у Вас есть супруг," (она фыркнула) "и сын," (она пожала плечами) "и друзья, и куча денег. Почему же Вы хотите отнять у меня единственное, что у меня есть и что действительно принадлежит мне? Алексей может снова жениться и завести хоть двадцать детей … но не отнимайте моих!"

И тут меня стали душить слёзы, заструившись по лицу. Но чем больше я волновалась, тем спокойнее и холоднее становилась Агриппина Ивановна.

В этот миг в дверях возник Сергей с маленьким серебряным подносом, на коем лежало то, что ни с чем нельзя было спутать, – конверт с телеграммой.

"Для Их Сиятельства, юной княгини", – сказал он, подходя ко мне, тогда как Агриппина Ивановна сердито воскликнула: "Разве я тебе не говорила уже тысячу раз, что здесь нет ни юной, ни пожилой княгини? Есть княгиня Тамара Всеволодовна и есть я. Тебе ясно?"

И, пока он бормотал: "Простите, Ваше Сиятельство, я постараюсь запомнить", – я, разорвав конверт, достала послание.

В нём говорилось:

ПРИЕЗЖАЙ НЕМЕДЛЕННО.

У ДЕДУСИ СЛУЧИЛСЯ ИНСУЛЬТ, И ОН УМИРАЕТ.

МАМА.

"Что там?" – с любопытством спросила Агриппина Ивановна. Я же уронила листок бумаги и, вероятно, с дикими глазами, поскольку та поспешила добавить чуть более заботливо: "Надеюсь, никаких плохих новостей?"

"Конечно, это плохая новость! Для меня со всех сторон только плохие новости", – воскликнула я и, разрыдавшись, села, затем же, закрыв лицо руками, стала раскачиваться взад-вперёд.

Дедуся! Милый, ненаглядный, прекрасный, ласковый, любящий Дедуся! О, я должна немедленно к нему поехать!

Тем временем Агриппина Ивановна подняла телеграмму и прочла.

"Ты должна ехать сей же час, – произнесла она вполне любезно. – Я прикажу запрягать лошадей, и ты без труда успеешь на вечерний поезд".

"Но мои дети … ?"

"Об этом не беспокойся – я позабочусь о них до твоего приезда. Им будет лучше тут, с Няней, чем в подобных обстоятельствах с тобой в Стронском".

Естественно, их стоило оставить с Няней. Ведь именно Дедуся и вся моя семья сейчас во мне нуждались.

Я лихорадочно стала готовиться к отъезду. Времени было ужасно мало, и, побросав кое-какие вещи в кофр, я обняла дочурок, а затем, попросив плакавшую Няню, которая обожала Дедусю, беречь их как зеницу ока, кинулась вниз по лестнице и села в экипаж, ожидавший, чтоб отвезти меня на станцию.

Двенадцать часов в поезде были похожи на жуткий сон. Я могла думать только об одном: успею ли застать Дедусю живым и получить его благословение?

"Скорее, скорее, скорее! – подгоняла я поезд. – О, пожалуйста, скорее!" Я не могла ни спать, ни есть, ни читать и, как зверь в клетке, всю ночь мерила шагами коридор.

Но вот в конце концов я оказалась на старой станции Стронское. Мама приехала к поезду, дабы меня встретить, и в ту минуту, когда увидела её опухшие, красные очи, я сразу поняла, что опоздала и что Дедуся, меня не дождавшись, скончался. Это был первый раз, когда он меня подвёл! Дорогой, ненаглядный Дедуся! Однако, несмотря на это, он, по словам Мамуси, про меня не забыл и прислал с нею своё благословение и миниатюрный серебряный оберег, который всю свою жизнь носил на шее. Незадолго до своей кончины он шёпотом попросил её "обязательно передать это Тамаре с его любовью". Горько плача, я повесила его себе на шею. Это была первая смерть в моей семье, и её тень тяжело легла на всех и вся в Стронском.

Дедуся, ныне практически неотличимый от того Чрезвычайно Древнего Старца, торжественно возлежал в бальной зале, окружённый пальмами, цветами и свечами, горевшими в высоких серебряных канделябрах, а монахиня в чёрном одеянии тихим монотонным голосом, не отрываясь, читала псалмы. Время от времени кто-то из членов семьи её сменял и продолжал чтение в течение получаса или около того. Почувствовав, что могу держать себя в руках, я в свою очередь попыталась читать бесстрастным, лишённым всяких эмоций голосом, что являлось частью ритуала, но у меня ничего не получилось, и я, не выдержав, была вынуждена передать Молитвослов Ваньке. Тот только что прибыл из Красного с Танькой и её мужем.

Со всей губернии съехались друзья Дедуси: губернатор, архиепископ, соседи-помещики, различные чиновники, земледельцы и многие другие, кто знал и горячо любил Дедусю. То была нескончаемая процессия перед его гробом. И богатые, и бедные кланялись ему одинаково и благоговейно целовали его восковые руки.

В свете свечей его седая борода и распущенные белоснежные волосы сияли, как серебряная пряжа, а на губах играла нежная улыбка, придававшая его прекрасному старому лику выражение довольства и умиротворения.

Люди всё шли и шли, и в тишине были слышны шарканье их ног, глубокие вздохи и тихое бормотание.

Вокруг Дедуси росли кучи цветов, и из-за них казалось, что тот лежал посреди фантастической красоты сада.

"Словно в раю", – пробормотал кто-то рядом со мной, когда я вновь подошла, чтобы поцеловать его в лоб и нежно погладить по серебристой гриве.

Склонившись над ним, я вздрогнула. Так как там, прямо на покрывале из золотой парчи, укрывавшем его ноги, лежал маленький пучок веток и листьев – цыганский паттеран. По моему телу пробежал холодок. Значит, они тоже здесь были! Невидимые, незаметные в толпе крестьян, они пришли отдать последние почести одному из своего клана. Ох, как же я их любила в этот миг, любила так же, как он, – странных, смуглых, преданных людей, в жилах которых текла его и моя кровь!

Я должна была их найти, и встретиться, и сказать им, как сильно я их любила и что они были моими, а я – их. Ничто, ничто на свете не смогло бы разорвать эту связь! Напротив, с течением времени она становилась бы всё сильнее и сильнее, пока я сама не упокоилась бы, как Дедуся, на смертном одре и у моих ног не лежал бы паттеран.

Отойдя от Дедуси, я стала их искать, однако, хотя и обежала всё вокруг, а потом часами наблюдала за Дедусиным ложем в надежде увидеть, как кто-то из них опять пройдёт мимо, я так и не смогла никого найти. Они пришли и ушли столь же таинственно, как всегда, и никто, кроме Папуси, Ваньки, Таньки и меня, так и не узнал, что в толпе были цыгане.

Дедусю похоронили под горой цветов в фамильном склепе. Позже на их месте нами планировалось установить мраморный памятник, представлявший собой косматого спящего льва.

Когда всё завершилось и ушёл последний скорбевший, я с семьёй в просторном старом ландо, которое всегда пахло мышами, поехала домой. На обратном пути я рассказала им о своём решении расстаться с Алексеем и навсегда вернуться с детьми в Стронское. При сём известии их заплаканные лица просветлели и любящие руки обняли меня со всех сторон.

"Наконец-то, Тамара!" – завопили они, а Мама, вытирая от слёз глаза, прошептала: "Слава Богу!"

Несмотря на то, что мы были убиты горем из-за смерти Дедуси, семья вновь воссоединялась.

Но когда мы приехали домой, мне была вручена телеграмма. Думая, что речь в ней шла о детях, я её вскрыла, а вся семья стояла рядом и смотрела.

"Хочется верить, что новости хорошие", – услышала я слова Таньки.

Однако, пока мои глаза бежали по строчкам, я не могла поверить в то, что читала:

МЫ С АЛЕКСЕЕМ И ДЕТЬМИ ОТБЫЛИ В ПАРИЖ.

НАМЕРЕВАЮСЬ ОСТАВИТЬ ИХ У СЕБЯ ДО ТЕХ ПОР,

ПОКА ВСЁ НЕ БУДЕТ УЛАЖЕНО ЮРИДИЧЕСКИ.

НЯНЯ УЖЕ НА ПУТИ В СТРОНСКОЕ.

РАССКАЖЕТ ВАМ ВСЕ ДЕТАЛИ.

БАРОНЕССА АГРИППИНА ДЕ МУТО.

С криком ужаса я сунула телеграмму в руки Мамуси.

"Тамара, Тамарочка … о, бедная наша душенька … какой ужас … это же преступление … Я убью эту женщину … Ох, тебе не следовало их с ней оставлять", – слышала я со всех сторон, тогда как голос Папуси перекрывал весь шум: "Разве я не говорил вам, что эта женщина – дьявол?"

"Доктор Руковский, о, где же Доктор?" – закричали они, и в следующую секунду он уже был рядом, крепко держа меня в своих объятиях, укачивая и говоря своим успокаивающим голосом.

"Всё будет хорошо, Тамара, душенька, но сейчас немедленно возьми себя в руки. Ни за что вот так не сдавайся. У тебя слишком много важных дел. Ты должна сразу же последовать за ними в Париж, как только вернётся Няня и расскажет нам, что произошло".

В Париж – сразу же! Да, да, разумеется, именно это я и обязана сделать. Сразу же, немедленно, сию же минуту …

"Я поеду с тобой", – всхлипнула Мамуся.

"И я", – прорычал Папуся.

"И я", "И я", – крикнули в один голос Ванька и Танька.

"Мы все о тебе позаботимся и проследим, чтобы ты вернула своих малышек, – заверили они меня. – В наше время не крадут детей вот так, средь бела дня. Должен быть закон, который это запрещает".

Но когда мы все чуточку успокоились, было принято решение, что поедут лишь Мамуся с Папусей, так как Ванька должен был вернуться в свой полк, а Танька с Борисом – к маленькому Ванюхе.

Ближе к вечеру появилась Няня, измождённая и неистовая, с седыми волосами, разметавшимися по опухшему, заплаканному лицу.

"Ох, Няня, Няня, что случилось? Расскажи скорее", – бросаясь к ней, закричала я.

И, горько рыдая, она поведала свою трагическую историю.

"Как только ты уехала, – сказала она, – Агриппина Ивановна, твой муж и Курт Шмидт достаточно долго совещались за закрытыми дверями. Затем же была в спешке отправлена телеграмма, но я тогда не знала кому. Всё, что я знала, – на телеграф был послан конюх с секретным сообщением. Позже стало ясно, что телеграмма предназначалась бывшей нянечке – той, которую ты однажды ночью вышвырнула из своего дома в Красном Селе. На следующий день та прибыла, и мне было приказано немедленно паковать вещи. Когда я отказалась, они пригрозили мне полицией и даже послали за сельским урядником, который стоял рядом, пока я собирала свой багаж. Затем меня отвезли к поезду и выдали билет до Стронского. Вот и всё, что я знаю".

Она даже не знала, что стоило ей уехать, как они сразу отправились в Париж – никто ей об этом не сообщил.

"Боже мой, что ж за женщина эта Агриппина!" – стонала Мамуся, а Папуся топал ногами и в ярости кричал, что никому не позволено так поступать с его дочерью. Он собирался на Алексея и неё натравить всех юристов страны, даже если бы это стоило ему всего состояния и Стронского в придачу!

В тот же вечер мы все отправились в Петербург, откуда, лишь только появилась бы возможность, Мамуся, Папуся и я намеревались выдвинуться в Париж. Предстояло ещё многое сделать с паспортами и визами. Но наконец всё было улажено, и мы сели в "Северный экспресс", а Ванька с Танькой провожали нас на вокзале.

Когда состав тронулся, они побежали с ним рядом, посылая воздушные поцелуи, совершая в нашу сторону, дабы нас защитить, мелкие крестные знамения и крича: "Да благословит вас Господь".

Прибыв в Париж, мы прямо с вокзала поехали к Агриппине Ивановне. Когда кэб остановился у парадного входа, Папуся, выйдя, позвонил в колокольчик. В следующую минуту дверь открыл слуга.

"Здесь юная княгиня Ворозова, и она желает сей же час увидеться с князем, а если того дома нет, то с его матерью", – твёрдо промолвил Папуся.

"Очень хорошо", – вежливо ответил слуга, но, очевидно, был к нашему приезду подготовлен и получил необходимые распоряжения, так как не пригласил нас войти, а напротив, закрыв перед носом Папуси дверь, оставил того стоять на ступеньках.

Прошло несколько долгих минут, показавшихся мне вечностью. Затем дверь снова открылась, и вышел тот же слуга.

"Месье князя дома нет, а мадам баронесса очень сожалеют, что сейчас не могут принять мадам княгиню, так как консультируются с доктором, – вновь вежливо сказал он. – Однако если Вы будете столь любезны сообщить мне название Вашего отеля, мадам баронесса свяжутся с Вами как можно скорее".

После того, как Папуся назвал ему адрес, тот закрыл дверь, и нам ничего не оставалось, как поехать в отель и ждать.

Прошли сутки, но ничего не произошло, и я весь тот день и бо́льшую часть ночи мерила шагами номер, ожидая, ожидая, ожидая …

В конце концов в одиннадцать часов следующего утра объявили о приходе мэтра Гундерманна. Средних лет и обходительный, тот выглядел именно так, как положено выглядеть типичному юристу из высшего общества, и после парочки вежливых вступлений он нам сообщил, что намерен представлять интересы князя Ворозова и баронессы де Муто́.

"Что Вы под этим подразумеваете?" – спросила я растерянно.

"Я подразумеваю, что, поскольку Вы, мадам княгиня, выразили желание развестись с месье, Вашим мужем, он попросил меня представлять его сторону в этом деле. С этого момента я буду представителем его интересов, как, очевидно, и Ваши интересы будет представлять кто-то из моих уважаемых коллег".

"Но ведь у нас нет никакого дела, – возразила я. – Это правда, что мы с супругом договорились расстаться, но у нас было полное согласие по этому вопросу, и никаких осложнений либо дискуссий ни с чьей стороны не ожидалось".

Адвокат тактично кашлянул, прикрыв рот рукой в элегантной перчатке, и тихо прочистил горло.

"Суть не в том, мадам княгиня, – промолвил он, разглядывая носки своих начищенных ботинок. – Дело касается возможного возникновения неких … э-э-э … разногласий по поводу детей".

"Но отчего? – в отчаянии воскликнула я. – Мой муж мне сказал, что они могут жить со мной, а я пообещала, что он сможет видеть их столько, сколько ему заблагорассудится и когда он пожелает".

"Но, мадам, любому позволено всё обдумать и изменить своё мнение. В данном случае князь решил, что хочет иметь детей у себя по крайней мере шесть месяцев в году, если не восемь". Ошеломлённая, я не могла вымолвить ни слова. Это же было желание Агриппины Ивановны, а не его! Но при чём тут она? Всё-таки это должно было решаться между мной и Алексеем – дети были наши, а не её! И тут я вдруг вспомнила наш последний разговор на террасе.

"Всё состояние в руках у меня, а не Алексея, – сказала она, – и если я захочу, то лишу его пособия, оставив без копейки. Где бы он без меня был? Уже в тюрьме? Или в Сибири? Со всеми его долгами".

Так вот в чём дело! Ему было наплевать на детей, но всё-таки он являлся их отцом, и она сказала ему, что, если он полностью передаст их мне, лишит его средств. Деньги же значили для него так много, что он, естественно, выбрал то, что она велела. О, Боже, Боже милосердный … Но я собиралась за своих детей бороться, бороться за свои права.

Адвокат, очевидно, приняв моё молчание за согласие, опять заговорил.

"Князь будет счастлив назначить Вам, мадам княгиня, весьма хорошее содержание, а также щедрую оплату опеки над Вашими детьми в течение Ваших шести месяцев в году, остальные же шесть месяцев о них он будет заботиться сам".

"Имеется в виду – его мать?" – спросила я.

Адвокат слегка поклонился.

"Если Вам угодно так выразиться, мадам, то да. Юридически князь будет пользоваться своими правами отца дочерей, и по закону они будут принадлежать ему на протяжении его шести месяцев, точно так же, как по закону они будут Вашими на протяжении оставшейся половины года. Однако если он пожелает, чтобы в течение периода, пока дети находятся под его присмотром, о них заботилась дееспособная пожилая дама, скажем, его мать, то он имеет полное право это сделать, точно так же, как это сделали бы Вы, если бы захотели оставить детей на попечении своей матери на тот период, когда они будут Вашими".

О, они всё продумали …

Неожиданно слово взяла Мамуся.

"Я думаю, месье, что с этого момента мы попросим обсуждать с Вами подобные темы нашего адвоката …"

"Но дочери, – перебила её я, – я хочу увидеть их сегодня, как можно скорее!"

Мэтр Гундерманн снова поклонился.

"Для меня станет большим удовольствием устроить столь желанную и вполне естественную встречу, – учтиво произнёс он. – Фактически князь предлагает Вам нанести визит сегодня же днём, ровно в два, если это Вам подходит".

"О, да, да, – вскакивая, воскликнула я, – разумеется, я там буду. Но, – умоляюще повернувшись к Папусе и Мамусе, – я должна купить им какие-то игрушки, какие-то сюрпризы, я же не могу прийти с пустыми руками".

Я лихорадочно стала хватать перчатки и шляпку.

"В таком случае, мадам, я, пожалуй, удаляюсь, – сказал адвокат. – И я передам месье князю и мадам баронессе, что Вы прибудете к двум часам, чтоб обнять своих детей".

"Да, да", – нетерпеливо воскликнула я, а Папуся серьёзно добавил: "В сопровождении своей матери и меня, разумеется".

Когда Гундерманн ушёл, я тут же помчалась покупать для детей подарки и вернулась нагруженная всем, что смогла найти. Пошатываясь под тяжестью занявших наши руки свёртков мы вышли из отеля без десяти два – я, охваченная лихорадочным возбуждением, Мамуся, испуганная и нервозная, и Папуся, чрезвычайно серьёзный и сдержанный.

На сей раз дверь была широко распахнута, и тот же слуга, низко поклонившись, сказал: "Онтрэ́, силь ву пле, Мада́м ля Прансе́сс"65. Затем же, закрыв за нами дверь и, к моему удивлению, заперев её на ключ, он проводил меня наверх, в гостиную Агриппины Ивановны – ту самую комнату, где не так давно мы с Алексеем благословляли её иконой перед свадьбой. Я задалась вопросом, что думал обо всём этом месье де Муто́, её супруг, и увижу ли я его вновь.

Войдя в гостиную, я от поразительного зрелища, открывшегося моему взору, застыла на месте. Там, окружённые по меньшей мере десятком слуг, стоявших полукругом, находились на руках у нянечки мои малышки. С выражением дерзкого триумфа на лице она ко мне подошла и сказала зловеще ровным голосом: "Вот, дети, и ваша дорогая мамочка. Поцелуйте её и ведите себя хорошо". С радостными возгласами хихикавшие дочери протянули ко мне свои пухлые ручки, и в следующую секунду я уже обнимала и осыпала их поцелуями.

"Мои крошки, мои золотенькие!" – воскликнула я, забыв о нянечке и всей молчаливой прислуге, которая нас окружала.

"Где наши подарки и игрушки?" – взволнованно спросила я, оборачиваясь к Мамусе и Папусе, но их лица были необычайно серьёзны.

"Сдерживайся, Тамара, и не показывай этим людям, что ты чувствуешь", – прошептала Мамуся по-английски, тогда как Папуся мрачно рассматривал нянечку и стоявшую позади неё толпу слуг. Под его пристальным и тяжёлым взглядом женщина почувствовала себя неуютно и вскоре с пылавшими щеками и опущенным взором отошла в сторону, оставив меня наедине с дочурками в центре зала, пока я доставала свои покупки, а двойняшки вскрикивали от восторга.

Внезапно прозвенел колокольчик и по ряду прислуги пробежал шелест. Затем нянечка заговорила. Она утратила свой надменный, победный вид, и её голос звучал бесстрастно и тихо.

"Извините, Ваше Сиятельство, – сказала она, на меня не глядя, – но этот звон означает, что детям пора идти наверх".

Растерянная, я обернулась к Мамусе с Папусей.

"А мне нельзя тоже пойти?" – прошептала я, но те покачали головами.

"Нет, Тамара, не сегодня. Мы должны поскорее вернуться в отель".

На щеках Мамуси вспыхнули два ярких пятна, а Папуся, как и раньше, серьёзный и невозмутимый, взял меня под руку.

В отчаянии, забыв обо всех этих наблюдавших за нами людях, я прижала к себе малышек, пока те не заверещали, отталкивая меня своими пухлыми ручками. И тут же нянечка, взяв тех на руки, покинула гостиную, сопровождаемая своей охраной.

Ослепшая от слёз и спотыкавшаяся, я цеплялась за руку Папуси, пока тот бережно помогал выйти из комнаты и сойти по лестнице к ожидавшему кэбу. К кэбу, который не уехал! Значит, они понимали, что я пробуду со своими детьми недолго, и потому его не отпустили!

В течение двух дней вестей от Агриппины Ивановны мы не получали, и хотя я пыталась увидеться с крошками, из этого ничего не вышло. Ответ всегда был одним и тем же: месье князя и мадам баронессы не было дома, и те не оставляли никаких указаний, чтобы к юным княжнам кого-то допускали – нет, даже их мать, мадам княгиню.

Тем временем Мамуся тоже наняла для меня адвоката, мэтра Будино́, и юридическим пурпарле́66 был дан ход.

Каждое утро я покидала отель и пыталась где-нибудь хоть мельком увидеть своих малышек, но те ни разу из дома Агриппины Ивановны не выходили и, очевидно, гуляли в её саду, который располагался в компактном внутреннем дворике, состоя из пары-тройки деревьев и кустов да небольшой лужайки с фонтаном посередине. В конце концов, отчаявшись, я решила устроить на пороге её дома сцену, но мэтр Будино́ умолял меня "сдержать свой материнский порыв" и "мудро выждать время".

"В этой ситуации нам нужно действовать с большой осторожностью и тактом, – сказал он, – и Вы ни в коем случае не должны давать им в руки ничего такого, что можно было бы истолковать превратно и позже использовать в суде против Вас".

Он был крайне обеспокоен, когда услышал, что я часами ходила взад-вперёд перед домом Агриппины Ивановны, а потом, сидя в парке напротив, беседовала с незнакомым мне молодым человеком, примостившимся на той же скамейке.

"Откуда Вам знать, что за Вами не шпионят?" – встревоженно воскликнул он. Затем, понизив голос, продолжил: "Если они узнают, что Вы по-дружески общались с молодым человеком, то обвинят Вас Бог знает в чём, заявив, что Вы не способны заботиться о своих маленьких дочерях. О, мадам, я умоляю Вас, будьте ж, насколько это возможно, осмотрительны и благоразумны, коль Вы хотите одержать блестящую победу".

Итак, повинуясь ему, с тех пор я с Мамусей и Папусей не расставалась.

Прошло ещё несколько дней, и у меня возникло странное ощущение, что время остановилось. Оно будто превратилось в зловеще нависшую над нами тёмную тучу.

И тут ударила молния.

Было, наверное, около часа ночи, и я, как обычно, ворочалась с боку на бок и пыталась заснуть, когда вдруг резко и протяжно зазвонил телефон. Вскочив, я к нему бросилась и сняла трубку. На моё взволнованное "Алло" ответил Алексей.

"Тамара, – произнёс он, и его голос звучал непривычно мрачно, – мы хотим, чтобы ты приехала к нам домой побыстрее, как только сможешь".

"Но почему? Что случилось? Дети?" – ахнула я.

"Маленькая Мара больна, очень больна".

"Но почему ты не сообщил мне об этом раньше? Что за болезнь?"

Мои колени так дрожали, что я едва могла стоять.

"Это дифтерия. Она заболела позавчера, но врач решил, что это всего лишь сильная простуда, и прописал постельный режим. Сегодня вечером ей внезапно стало намного хуже, и он установил причину. Он сделал всё, что было необходимо, и мы должны надеяться на лучшее. Мы разлучили её с Алекой, у которой пока всё в порядке. Приезжай немедленно и захвати кое-что из вещей; я хочу, чтобы ты здесь осталась".

Не слушая дальше, я кинула трубку и бросилась одеваться.

"Дифтерия, это дифтерия, Папуся", – успела я выдохнуть, когда он вошёл в комнату, в то время как Мамуся молча помогала мне собираться.

Через несколько минут мы втроём уже сидели в кэбе, стремительно мчавшемся к дому Агриппины Ивановны. Когда мы подъехали, там светились все окна и входная дверь была распахнута настежь. Не тратя ни секунды на то, чтобы с кем-то заговорить, я взбежала, перепрыгивая через две ступеньки, по лестнице и понеслась по коридору в детскую, находившуюся, как я знала, рядом с той комнатой, которую я занимала во время свадьбы Агриппины Ивановны.

Резко распахнув дверь, я увидела две белые кроватки с мягкой, закреплённой по бокам светлой сеткой, чтобы малышки случайно оттуда не выпали. На столике между кроватками горел голубой ночник. В его тусклом свете я различила несколько фигур, что склонились над одной из кроваток. И в ней лежала моя Тёмненькая, Мара, а вторая кроватка была пуста. В комнате не слышалось ни звука, кроме тяжёлого дыхания маленького ребёнка.

"Что же вы с ней сделали?" – яростно прошептала я.

Фигуры зашевелились и расступились, чтобы я, подойдя к кроватке, смогла над ней наклониться.

Неужели то была моя ненаглядная и прекрасная – ох, что же они с ней сделали? Что они наделали?

Её личико распухло, глазки смотрели на потолок неподвижным остекленевшим взглядом, всё тельце покрыли похожие на синяки пятна, и из горлышка вырывался этот ужасный хриплый звук.

Но когда я над ней склонилась, та, посмотрев на меня, улыбнулась. И её ручка слабо ко мне потянулась, а она жутким дифтерийным голосом прохрипела: "Мамочка".

"Моя душенька, голубка моя!" В отчаянии я разорвала мягкую сетку и, опустившись на колени, прижалась щекой к её щеке. Та довольно гугукнула, как случалось всегда, когда я так делала. Затем хриплый голосок прошептал: "Попо́".

Она думала о старом попугае, о том самом старом попугае, который по-своему "помог" ей явиться на белый свет!

"С ним всё хорошо, дорогая. Он шлёт тебе свою любовь и поцелуи и просит поскорее поправляться. Он летит сюда прямо из дома и скоро сядет к тебе на кроватку", – удалось мне ответить.

Она улыбнулась, и на миг в её глазах промелькнули весёлые искорки.

"Попо́", – выдохнула она.

Я поняла, чего та хотела. Она хотела, чтоб я спела её любимую дурацкую песенку, которую я про него сочинила.

Сделав отчаянное усилие, я откашлялась и стала петь первые слова:

"Давным-давно на свете жил

Наш старенький Попо́,

Любил кокосов молоко

И речку Лимпопо …"

Внезапно она стала задыхаться.

"Воздух, ей нужен воздух. Скорее ей помогите", – отчаянно закричала я мужчине в белом халате и шапочке, который, очевидно, был врачом. Тот склонился над ещё одним столом, уставленным пузырьками с лекарствами и различными предметами, поблёскивавшими в тусклом голубоватом свете. Рядом с ним находилась опытная французская больничная медсестра.

Вдруг меня накрыл сильный приступ тошноты, и я, цепляясь за Папусю, сумела добраться до маленькой ванной комнаты в конце коридора. И там, пока меня бесконечно рвало и рвало, тот крепко держал в своих объятиях моё дрожавшее, измученное тело. В конце концов ужасная напасть прошла, и я смогла вернуться в детскую.

Открыв дверь, я снова подошла к кроватке.

С моей крошкой произошли изменения. Теперь та спала, и я услышала, как врач прошептал Папусе: "Возможно, это поворотный момент".

На заднем плане я видела Маму, Алексея, Агриппину Ивановну и нескольких слуг – все они были неподвижны, словно обратились в камень.

Теперь моей девочке дышалось намного легче, и я слышала тиканье часов, тех самых, что я купила в Петербурге для детской в Красном Селе. Тик-так, тик-так – прошли минуты, потом час, и два, и три.

Я, стоя у кроватки на коленях, наблюдала за каждым движением маленького горячечного тельца, которое, казалось, сейчас мирно отдыхало.

Неожиданно её личико исказил спазм агонии, и, широко раскрыв глаза, протянув свои тонкие ручки, которые всего лишь несколько дней назад были такими пухлыми, она обняла меня за шею.

Пока я над ней склонялась, она трепетала в моих объятиях, будто птичка в ладони. Она дёрнулась раз, и другой, потом выгнулась и запрокинула голову …

"Всё кончено", – прошептал кто-то.

"Кончено? Что кончено?" – закричала я.

Но в эту секунду Папуся подхватил меня на свои сильные, добрые руки и вынес из комнаты. Тогда я и поняла, что это значило.

Он, уложив меня на незнакомую кровать, дал что-то проглотить. "Полежи спокойно, и это тебе поможет".

Но я не смогла спокойно лежать. "Только движение сумеет помочь", – тупо подумала я и, выйдя в коридор, принялась расхаживать туда-сюда. Папуся поддерживал меня, пока я, пошатываясь, настырно брела час за часом. Это напомнило мне о той ночи, когда в Красном Селе родились мои крошки. Тогда мы прошли много вёрст. Теперь же одна из дочерей была мертва, а мне предстояли новые вёрсты.

Иногда на меня накатывал очередной страшный приступ рвоты, и Папуся опять цепко меня держал, ни на секунду не ослабляя хватки. Туда-сюда, туда-сюда двигались мы, и хотя всё моё тело болело, было гораздо лучше продолжать движение, чем лежать на кровати, снова и снова переживая тёмный ужас прошедших часов.

Минула ночь, и наступило утро. Тогда та же молния ударила ещё раз. Теперь второй ребёнок заболел дифтерией, и у её кроватки я опять, минута за минутой, пережила такие же мучения.

Хотя в этот раз было и своевременное введение сыворотки, и обеспечение кислородом, и операция на горле, её сердце не выдержало. К концу третьего дня обе малышки лежали бок о бок в своих маленьких белых гробиках.

Должно быть, врач тогда намеренно меня "вырубил" каким-то сильнодействующим лекарством, поскольку весьма длительный период времени выпал из моей памяти.

Сначала, как позже поведала мне Мамуся, я была без сознания; потом, к счастью, меня тоже поразила дифтерия, так что я многие недели пролежала в парижской больнице между жизнью и смертью.

Постепенно придя в себя и осознав, что произошло, я была слишком слаба, чтобы страдать столь же остро, как в те первые ужасные дни. На носилках я покинула Париж и на носилках же вернулась в Петербург.