Три дня спустя мы торжественно въехали в Ворозово. На станции нас встретил немец-смотритель Курт Шмидт – рыжеволосый, симпатичный, похожий на лису мужчина с бегавшими голубыми глазками, нервным смехом, обнажавшим его крепкие и белые идеальные зубы, и неприятно подобострастными манерами, которые произвели на меня самое гадкое впечатление. Он привёз с собой почти всю свою семью, которая состояла из трёх взрослых сыновей и двух дочерей старшего школьного возраста. По его словам, из-за плохого самочувствия его жена не смогла приехать на станцию, но обещалась встретить нас на пороге дома. После официального приветствия мы с Алексеем сели в коляску и тридцать вёрст тряслись по достаточно мрачной и пустынной местности, иногда подъезжая вплотную к реке, иногда следуя сквозь дремучие чащи или по песчаным участкам бесплодной земли.

Двойняшки, в полуоткрытом ландо, ехали значительно впереди нас, чтобы мы могли отслеживать их продвижение, тогда как семья смотрителя, вежливо глотая пыль, следовала прямо за нами.

Сам мужчина на гарцевавшем коне пристроился рядом с нашей коляской и поддерживал с Алексеем оживлённую беседу. Я сразу поняла, что они старые друзья, близкие по духу, несмотря на разницу в возрасте. И "Курт Куртович", как называли его крестьяне, соглашался со всем, что бы мой муж ни сказал, и громко смеялся над всеми его шутками, приправляя свои фразы постоянным рефреном: "Вы, Ваше Сиятельство, как всегда, правы", – или же восклицая: "О, сколь это умно́, сколь забавно!"

И когда Алексей, заговорщицки подмигнув, попросил у него напитка, тот вытащил из седельного кармана большую фляжку и, передав её через борт коляски, пока его конь фыркал и приплясывал, сердечно крикнул: "Это Ваша любимая марка, и у меня ещё много чего с собой есть. Итак, выпьем за Ваше здоровье!" И Алексей выпил, а Курт Шмидт отхлебнул из другой баклажки, запрокинув голову и делая столь большие и щедрые глотки, что едва не подавился, а потому закашлялся и стал отплёвываться. К тому времени, как мы прибыли, оба уже были красными, будто свёкла, с блестевшими глазами и громкими голосами, звучавшими не слишком уверенно. Чем более шумными они становились, тем ниже падало моё настроение.

"Итак, из огня да в полымя, – удручённо подумала я. – Там, в Петербурге, были одни причины, тут же, очевидно, всё дело в этом Курте. Боже мой, Боже мой, неужели нигде нет спасения от подобных влияний?"

Но мои мрачные мысли рассеялись, когда за поворотом дороги внезапно показался дом. Издали он походил на стоявший на холме французский замок с огнями, сиявшими в каждом окне, и с башенками, рельефно выступавшими на фоне иссиня-зелёного неба сумерек ранней весны.

Стоило нам подъехать ближе, как я увидела, что на большой террасе перед домом били множественные фонтаны, а римские свечи вокруг них отбрасывали фантастический свет на падавшие брызги. Потом, одновременно со всех сторон, зажглись фейерверки, и, как только мы подъехали к главному входу, сверху на нас хлынул поток искр, похожий на золотой дождь. Это было весьма радушное, эффектное и хорошо спланированное приветствие, и восхищённые крошки ликующе заверещали.

В дверях нас встречала жена Курта Шмидта – хрупкая пожилая особа, по всей видимости, намного старше своего супруга. Её худые плечи были сгорблены, а на простоватом лице безошибочно читалась печать усталости, вечного уныния и несчастья. Но она понравилась мне гораздо больше, чем её прыгучий, шумный, льстивый, пьющий муж, и я искренне поблагодарила её за приветственные слова, сказанные слабым голосом и с печальными глазами.

"Она просто невыносима, – прошептал мне по-английски Алексей, – такая старая и уродливая … Однако не бойся, Курт знает, как хорошо провести время на стороне".

Я и не боялась, хотя с радостью скрылась в доме, когда упомянутый джентльмен, спешившись, подошёл ко мне вплотную.

"Миленькая маленькая цыганочка", – услышала я его фразу, сказанную Алексею громким шёпотом, и, быстро оглянувшись через плечо, увидела, как он указывал мне на спину. Я с отвращением сплюнула, чтобы уберечься от его дурного глаза, и, следуя за приятной на вид пожилой экономкой, одетой в чёрное атласное платье и чёрный же кружевной чепец, поднялась по широкой дубовой лестнице в детскую, где уже раздевали малышек и суетилась Няня, разогревая им молоко и хлопья.

Рядом с их комнатой находилась и моя, со старомодной, обитой ситцем мебелью и гигантским балконом, с которого открывался вид на фонтаны. Небольшая лестница вела с балкона прямо на террасу.

Анфилада Алексея располагалась по другую сторону широкого коридора, по которому легко смогла бы проскакать четвёрка лошадей. Далее шли многочисленные гостевые комнаты, а также апартаменты Агриппины Ивановны, модернистские и безобразные, занимавшие целое крыло. На первом же этаже находились три гостиные, большой холл и столовая. Дом являлся довольно привлекательным, но, на мой взгляд, не мог сравниться по красоте со Стронским.

На следующее утро заботу об Алексее Курт взял на себя, и всё время, пока я там была, не ослаблял своей хватки. Они часами катались верхом, или рыбачили на Волге в пяти верстах от усадьбы, или бродили по полям со своими охотничьими псами. Подобная жизнь для Алексея могла бы стать здоровой и приятной, если б они не пили столь много; но шли дни, и они выдували всё больше и больше, пока не впали в состояние нескончаемого похмелья.

Единственные отличия от Петербурга заключались в том, что там Алексей пил шампанское, а здесь – преимущественно водку; там играл по-крупному в клубе, а здесь – с мелкими ставками с Куртом, и почтмейстером, и сельским врачом, и ветеринаром, разумеется, неизменно оплачивая свои проигрыши и никогда не позволяя это делать им, но, несмотря на это, азартно банкуя; и, наконец, там была Лидия со всей её элегантностью, а здесь – долговязая молодая школьная учительница с широким и плоским монгольским лицом, почти мгновенно привлёкшая его внимание.

Однажды вечером, когда пятеро мужчин отправились на рыбалку с намерением провести там всю ночь, подремав в стогах сена, я вдруг решила к ним присоединиться, просто для разнообразия, а также в надежде подышать свежим воздухом, так как ночь была жаркой и душной и я знала, что берег великой реки обещал дать бо́льшую прохладу.

Итак, около десяти часов ночи я велела оседлать свою лошадь и в сопровождении старого конюха отправилась на поиски Алексея и его рыбацкой компании.

Когда мы наконец добрались до их лагеря, было темно и, похоже, все уже спали. Осторожно, чтобы никого не разбудить, я направилась к самому большому и вместительному на вид стогу сена, зная, что Алексею, конечно же, доставалось самое лучшее. А также я знала, что мужчины умели так закопаться в сене, чтобы получился как бы маленький домик, их защищавший и дававший чуточку больше укрытия и уединения.

Проходя мимо одного стога за другим, я слышала повсюду храп. Сначала я миновала крестьянок, что лежали вповалку все вместе; на рассвете те должны были, войдя по пояс в воду, заводить и вытаскивать сети, часами распевая песни. Я всегда удивлялась, как они могли выдерживать это и не простужаться, но, видимо, щедрый запас водки, коей их время от времени угощали, помогал им согреться.

Проходя мимо спящих почтмейстера, сельского врача и ветеринара – всей местной аристократии, сопровождавшей Алексея, куда бы тот ни двинулся, – я вспомнила о тех моментах, когда он, особенно сильно напившись, но благосклонно на них взирая, восклицал: "Вы мои вассалы, джентльмены, а я ваш Лорд-феодал", – тогда как они хором кричали: "Да здравствует наш Господин и Повелитель!" Это был отвратительный ритуальчик, который я ненавидела и который неизменно меня шокировал, хотя я и становилась его свидетельницей множество раз.

Бедным скромным вассалам, похоже, было очень уютно в их маленьких нишах, и их мирное сопение сливалось с храпом женщин.

Вдали я слышала другой хор, гораздо более мощный и прекрасный, – хор сверчков и цикад, которые пели свою ночную песню, звучавшую на многие вёрсты вокруг по всей сельской России.

Наконец я дошла до главного стога, стоявшего у самого берега реки. Перед ним ещё тлели догоравшие угли костра, откуда пахло печёной картошкой и рыбой. Затем начиналась узкая песчаная отмель, а за ней простиралась великая матушка Волга, спокойная, как стекло, в отсутствие малейшего дуновения ветерка, что мог её взбаламутить. Время от времени из воды выпрыгивала крупная рыба, а потом с громким плеском шлёпалась обратно. Над горизонтом взошла луна, и в её красноватом свете я смутно различала на том берегу тёмные очертания леса.

Это было действительно чудесно, и я со вздохом удовольствия повернулась к огромной копне, которая, как я убедилась, принадлежала Алексею. Было бы здорово поспать вот так, под открытым небом, да ещё если бы подул лёгкий ветерок, принося с собой аромат полей и цветов да прохладный запах воды.

"Мне следовало бы почаще сюда приезжать", – подумала я, принявшись тихо обходить стог сена в поисках места, где можно было б выкопать норку и для себя. И внезапно остановилась, поскольку там, в большом прекрасном убежище, на белом одеяле, практически без одежды, крепко спал Алексей, обняв молодую сельскую учительницу, а рядом лежал Курт, прижавшись к её старшей сестре. Потрясённая, испытывая стыд и отвращение, я стала на цыпочках удаляться, но тут мной овладело сильнейшее искушение их разбудить, да ещё при этом напугав. Наклонившись, я вполсилы, чтобы не потревожить остальных в лагере, хлопнула в ладоши.

Они ту же проснулись, вылупившись на меня испуганными глазами.

"Господи, княгиня!" – взвизгнула учительница, вскочила и бросилась прочь с последовавшей за ней по пятам сестрой, тогда как Курт поспешно укрылся сеном, а Алексей, вперив в меня такой взгляд, будто узрел привидение, сердито пробурчал: "Ради всего святого, Тамара, что ты здесь делаешь?"

"Я решила, что неплохо б к тебе присоединиться и поспать там, где прохладно", – шёпотом ответила я и, отвернувшись, побежала назад к своей лошади.

Старый конюх спал, но я сумела без его помощи забраться в седло и во весь опор поскакала к дому.

Там я разбудила Няню и, задыхаясь, поведала ей всю историю.

"Это конец, самый настоящий конец, – яростно промолвила я. – Я больше не могу этого выносить. Оставаться здесь нет смысла. Завтра же уезжаем в Стронское".

"Но, Тамара, голубка моя, – встревоженно воскликнула Няня, – кое-что случилось. Завтра утром сюда приезжает Агриппина Ивановна. Вот её телеграмма. Её доставили вскоре после твоего отъезда".

"Мне всё равно, даже если приедет сотня Агриппин Ивановн, я не останусь, – закричала я, топнув ногой. – Давай, Няня, будем собираться".

"О, нет, золотая моя зайка, ты этого не сделаешь, ты останешься там, где ты есть, и храбро встретишь все невзгоды, – твёрдо объявила она. – А убегать бесполезно. Это ничего не решит. Наоборот, ты попадёшь в огромную беду. А теперь послушай моего совета и завтра утром скажи своему мужу" (и тут она сплюнула) "и Агриппине Ивановне, что ты отказываешься здесь оставаться, терпя подобные оскорбления. И объяви им с достоинством, что ты выдержала всё, что могла, и теперь возвращаешься домой в Стронское, к своим Папусе и Мамусе, разумеется, с детьми. Тогда ты поступишь верно. Но убегать посреди ночи, словно ты сделала что-то дурное, – никогда! Я этого не допущу!"

И она уложила меня в постель и, подоткнув одеяло, осталась рядом, бормоча бесконечные молитвы Господу, и Матушке Пресвятой Богородице, и всем святым, пока я не заснула.