Крошки расцветали, и я тоже. Никогда ещё я не чувствовала себя столь здоровой и сильной, как после их рождения, и очень скоро полностью встала на ноги, с нетерпением жаждая окунуться в жизнь, которая внезапно обещала стать крайне насыщенной.

Пусть мне и не разрешалось самой давать грудь Маре и Алеке, поскольку у каждой из них имелось по своей дебелой и полнокровной кормилице-крестьянке ("Нельзя портить фигуру, вскармливая малышек", – объяснили мне), я проводила всё своё время, наблюдая, как старшая нянечка за ними ухаживала, и мечтала, чтобы мне дали это делать самостоятельно. Но, Боже правый, нет, я не должна была вмешиваться, чтоб её не обидеть. Кроме того, разве не являлась она, пятидесятилетняя женщина, несомненно, более опытной и трудоспособной, чем я в свои восемнадцать, совершенно несведущая в том, как заботиться о детях?

"Но я могу научиться, ведь учатся другие мамы", – протестовала я, но мне снова говорили, что этого "просто нельзя".

Поэтому я часами сидела меж двух колыбелей в качестве зрителя, не смея произнести ни слова из страха обидеть это внушительного вида, накрахмаленное и неприятное создание, управлявшее здесь железной рукой.

Если ж я начинала дочуркам петь, она неодобрительно бросала: "О, пожалуйста, Ваше Сиятельство, не надо. Они могут к пению привыкнуть, а это действительно очень плохо".

Или:

"Я умоляю Вас колыбели не качать … вокруг них не танцевать … тут не стоять, так как это может вызвать у них косоглазие … и, конечно же, не болтать перед их глазами браслетом".

Всё, что я ни пыталась делать, было ошибочным, и вскоре я стала её бояться и даже ненавидеть. Её настоятельно рекомендовала Агриппина Ивановна, в сущности потребовавшая, чтобы мы её наняли, и теперь поддерживавшая её во всём. Я отчаянно желала от неё избавиться, заменив моей старой Няней и молоденькой детской горничной ей в помощь. Но Алексей и слышать об этом не хотел, опасаясь разозлить свою мать. В то время он снова был по уши в долгах, так как играл не слишком удачно, и больше, чем когда-либо, нуждался в её расположении, неизменно приносившем столь приятные и полностью его удовлетворявшие денежные результаты.

Вскоре после рождения детей он снова принялся сильно пить и редко приходил домой вовремя. Мне сказали, что Лидия тоже поселилась неподалёку, так как нынче танцевала в Императорском Красносельском летнем театре.

Уткнувшаяся в препоны по всем направлениям и оттого подавленная, однако полная здоровья и бодрости духа, я преодолевала пешком по округе Красного Села громадные расстояния и, ко всеобщему изумлению, научилась управлять автомобилем. Ещё ходила на различные рауты, желая пообщаться и чуточку развеяться. А потому неминуемо вновь встретила Гришу, и вскоре, куда бы я ни пошла, он тоже там объявлялся.

"Берегись, нищая скотинка, люди начинают болтать", – предостерёг меня Ванька, но мне было всё равно. Пусть болтают! Я не делала ничего дурного! Почему бы мне не пойти на прогулку со старым другом? Алексея не было дома, я была не нужна в детской, что мне ещё оставалось делать? Правда, я всерьёз подумывала о том, чтобы снова взяться за учёбу и стать слушательницей Высших женских курсов в Санкт-Петербурге, однако для этого нужно было дождаться зимы, да, кроме того, я сильно подозревала, что мне никогда не позволят туда поступить, никогда.

Итак, я с головой погрузилась в светскую жизнь Красного, посещая знаменитые скачки, и театр, где спокойно наблюдала за танцами Лидии, и все полковые обеды и приёмы.

Но однажды днём, когда я находилась в детской, объявили о приходе Гриши. Услышав его имя, я заметила, как нянечка с её ассистенткой обменялись быстрыми понимающими взглядами, словно бы говоря: "Ага!" Взбешённая, я хотела крикнуть: "Ну, и что с того, вы, злонамеренные идиотки!" – однако сдержалась и, не сказав им ни слова, побежала вниз встречать своего гостя.

С первого же взгляда я поняла, что он был сильно обеспокоен.

"Что такое, Гриша, что случилось?" – с тревогой спросила я. В конце концов, он ведь был моим лучшим другом, наилучшим из всех в моей жизни.

"Тамара, я должен тебе кое-что сказать, – тихо произнёс он, – и это крайне важно. Я знаю, какой была твоя жизнь после свадьбы – все это знают, – и больше не могу этого выносить".

"Ты не можешь выносить?" – истерично хихикнула я.

"Пожалуйста, не надо, – серьёзно произнёс он, – ты знаешь, что я имею в виду. Я люблю тебя, Тамара, как никогда прежде! Умоляю тебя, уезжай со мной, сей же час, немедленно!"

Я уставилась на него в изумлении.

"Что значит 'уезжай со мной'? Как я могу? Как насчёт Алексея и моих детей? …"

"Оставь Алексея, оставь навсегда. Разведись, вот что я подразумеваю, а потом стань моей женой".

"А моих детей?" – повторила я, всё ещё на него пристально взирая, не в силах отвести взгляд от его встревоженного лица.

"Разумеется, возьмёшь их с собой. Я их удочерю. Они станут нашими … Будет нетрудно доказать, что Алексею на них наплевать и что он не годится им в отцы. Все знают, что он пьёт, и все знают о Лидии".

Внезапно я ощутила, что всё моё тело напряглось и руки с ногами похолодели. Боже мой, в моей жизни наступил кризис, глубочайший кризис, от которого зависело всё моё будущее и будущее детей … Что мне было делать? Я до сих пор любила Гришу, но не по-старому. Почему-то это стало больше похоже на мою любовь к Ваньке – да, гораздо больше, чем на ту, прежнюю "влюблённость", которая некогда так много для меня значила. Она ушла безвозвратно, и я с грустью вспомнила слова Пушкина: "Я вас любил: любовь ещё, быть может, в душе моей угасла не совсем … Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим".

"Ну, Тамара, что скажешь? О чём ты думаешь?" – спросил Гриша, ласково беря меня за руку и заглядывая в глаза так, что раньше бы я почувствовала себя Снегурочкой, которой суждено вот-вот растаять. Но сейчас я чувствовала себя по-другому. Было ли это потому, что я выросла, стала замужней дамой и матерью? Всё было уже не так, как раньше. Тем не менее мне хотелось его обнять и закричать: "Да, да, да, Гриша! Забери нас отсюда, меня и дочерей, и подари мне новую жизнь, счастливую".

Но вместо этого я напряглась ещё сильнее и ответила голосом, который совсем не был похож на мой.

"Я не могу этого сделать, Гриша, просто не могу. Из-за дочек … Да ведь они только что родились …"

Я почувствовала себя точно так же, как тогда, когда Мама упрашивала меня бросить Алексея и вернуться в отчий дом, чтоб уже там рожать своих детей. И вновь я не смогла этого сделать. И причиной являлся не страх перед скандалом – тот меня вовсе не беспокоил! Нет, всё дело было скорее в жалкой надежде на то, что, если бы я поступила правильно, меня бы постигло нечто прекрасное и счастливое – как ребяческая награда "яко на небеси́ и на земли́".

"Это окончательно?" – спросил он через некоторое время, когда мы уже оба сидели молча, даже не глядя друг на друга.

"Да", – прошептала я.

"Бесповоротно?"

Я кивнула.

"Ну, тогда прощай", – произнёс Гриша и, встав, взяв мою руку и поцеловав, задержал ту в своих ладонях. "Очень холодная, – пробормотал он, – так же холодна, как нынче ты сама".

"О, я не холодна, – воскликнула я, – но почему же ты не попросил меня стать твоей женой два года назад?"

На его лице появилось выражение боли.

"Да, почему? – повторил он. – Почему мы так часто совершаем неправильные поступки и принимаем неверные решения? … Уже слишком поздно говорить о прошлом, которое ушло навсегда, – но ведь будущее за нами".

"Нет, ничего подобного, – возразила я. – Это судьба – чему быть, того не миновать … не то, чего мы хотим!"

"Ах, что за чепуха! Оно может стать нашим, будь на то наша воля".

"Старая добрая свободная воля? – грустно спросила я. – И что же это в данном случае? Говорит ли она мне остаться с мужчиной, за которого я вышла, или уйти с тобой?"

"Она говорит уйти со мной", – слегка хохотнув, ответил он.

Но я больше не могла продолжать этот разговор. Я ужасно желала пойти с Гришей, искушение было велико, и тем не менее ещё раз – возможно, в последний раз – я намеревалась поступить так, как считала до́лжным.

"Прощай, Гриша", – прошептала я, и слёзы потекли из моих глаз.

"Прощай, Тамара, душенька". И впервые с тех пор, как появился в моей жизни, он заключил меня в объятия и страстно поцеловал. В следующую минуту он исчез.

Сидя там одна и тихо плача, я услышала шуршание портьеры, а затем увидела, как за ней промелькнул белый накрахмаленный передник. Значит, нянечка подслушивала … Что ж, без сомнений, Агриппину Ивановну сегодня же вечером собирались обо всём проинформировать. Ну, а почему бы и нет? В конце концов, я поступила достойно!

Назавтра я узнала, что Гриша взял отпуск, а чуть позже было объявлено о его помолвке с моей кузиной Бэй.

Каждое воскресенье нянечке полагалось полдня выходных, и именно в тот день после обеда она отправилась в Санкт-Петербург.

Агриппина Ивановна, хотя и собиралась уезжать к себе в поместье, всё ещё находилась в городе, и я была уверена, что нянечка спешила сообщить ей о том, что видела и, возможно, слышала.

И я оказалась права, поскольку тем же вечером женщина вернулась с особенным, удовлетворённым выражением на самодовольном лице и поведением, которое по отношению ко мне было чуть более почтительно-дерзким, чем обычно. На ней была золотая цепочка для часов, которую я раньше не видела, и когда я ею восхитилась и спросила, откуда та взялась, она, кивая головой, ответила, что Их Сиятельство княгиня Агриппина Ивановна великодушно и любезно подарила ей ту сегодня, когда она заезжала на минутку к ней домой, чтобы засвидетельствовать своё почтение.

Днём позже Агриппина Ивановна, сделав звонок Алексею, позвала его в город на ужин, и тот уехал, даже не предложив мне присоединиться. Когда же он вернулся, я уже спала, однако он меня разбудил и, стоя у моей кровати, свирепо таращился на меня сверху вниз. Как водится, он был изрядно пьян.

"Что это я слышу? – со злостью спросил он. – Похоже, всё Красное только и твердит о том, что ты с Гришей Кануссиным флиртуешь – или у вас уже роман?"

Я села в постели и откинула волосы с глаз.

"И ты разбудил меня лишь для того, чтоб оскорбить? – возмущённо спросила я. – Ведь это тебе твоя мать донесла?"

"Будь добра, не вмешивай в это маму. Я не скажу тебе, где услышал, однако об этом трещат по всему лагерю, а я, конечно же, узнаю́ обо всём последним! Но поверь мне, девочка моя, я этого не потерплю. Я не собираюсь становиться посмешищем для всего полка … обманутым мужем, 'рогоносцем', кокю́ …"

Дрожа от гнева, покинув кровать и набросив халат, я встала перед ним лицом к лицу.

"Послушай, Алексей, – начала я, стараясь контролировать свой голос и сказанное ('Семь раз отмерь – один раз отрежь', – гласит древняя мудрая русская пословица). – Между мной и Гришей ничего нет, совершенно ничего! Слышишь меня? Даю честное слово! – и, повернувшись к иконам, я осенила себя крестным знамением, дабы показать, что действительно говорю чистую правду. – Да, мы с ним старые друзья, и когда-то давно я была в него влюблена, но теперь всё в прошлом. И, разумеется, он был добр ко мне, когда день за днём ты оставлял меня одну. Но что дурного в том, чтоб открыто видеться с ним на приёмах и в различных общественных местах?"

"Он целовал тебя – люди видели, как он это делал", – мрачно пробурчал Алексей.

("Люди! Эта проклятая нянечка! – в ярости подумала я. – Ладно, я с ней разберусь! Она никогда меня не забудет").

"Да, он поцеловал меня единожды, на прощание, в этом самом доме, в моей гостиной, перед помолвкой с моей собственной кузиной Бэй. Есть ли в этом что-то предосудительное?" – спросила я, всё ещё сдерживая свой гнев и взвешивая каждое слово.

"Помолвлен с Бэй? Когда? Я об этом не слышал". Он выглядел удивлённым, но явно почувствовал облегчение и, перестав сверлить меня взглядом, протянул руку, будто хотел взять мою.

"Не понимаю, как ты мог об этом не слышать, – парировала я, пряча руки за спину. – Ведь все это знают. Если бы ты больше времени проводил дома или ходил со мной на приёмы, то тоже бы наверняка услышал".

С минуту он стоял молча, потом вдруг глуповато улыбнулся.

"Прости меня, Тамара, я вёл себя как дурень, – сказал он, теперь уже пребывая в отличном расположении духа. – Но я был расстроен … Подобные сплетни, знаешь ли … а также избыток вина".

"Хорошо, – с нетерпением отмахнулась я, стремясь поскорее добраться до источника всех бед – интриганки наверху. – Иди спать, и мы поговорим об этом завтра".

"Мы больше не будем об этом говорить, – весело воскликнул он. – Я был неправ, и я всё исправлю, обещаю тебе".

И тут меня осенила счастливая мысль.

"Что ж, отличное предложение! – воскликнула я. – Ты выполнишь мою самую первую просьбу, с которой я обращусь к тебе завтра утром?"

"Конечно, выполню, честное слово", – ответил тот, целуя мне руку, и, вполне этим удовлетворившись, я понаблюдала, как он, пошатываясь, направился в свою комнату и рухнул на раскладушку.

Через несколько минут, услышав его храп, я поняла, что мне уже ничто не способно помешать. И быстро побежала наверх.

Детская была погружена во тьму, если не считать мерцавшей пред иконами лампады. Нянечка, лёжа на спине, тоже похрапывала.

"Бедные мои, вам приходится слушать эти ужасные звуки! – прошептала я, склоняясь над двумя колыбельками. – Но подождите, ваша Мамочка всё устроит, просто дайте мне минутку".

Резко подойдя к ложу нянечки, я её встряхнула.

"Э, что, что? В чём дело?" – глупо пробормотала та, всё ещё находясь в полусне.

"Я скажу вам, в чём дело! – яростно прошептала я. – Сию же секунду выметайтесь из кровати и из моего дома, слышите? И уходите тихо, иначе я прикажу вас вышвырнуть!"

Окончательно проснувшись, она вперила в меня дерзкий взгляд.

"Даже не подумаю, – прошипела она в ответ. – Оставьте меня в покое, здесь я главная".

"Вы хотите сказать, что были главной, – парировала я, – но вы ей больше не являетесь. Давайте, вставайте, одевайтесь и немедленно уходите. Я отправлю ваши вещи завтра, а сейчас вон, понятно?"

"Но почему, почему?" – отчаянно брызгала она слюной.

"Вы знаете почему, так же как и я. Вы знаете, что сделали, и я нахожу излишним что-либо объяснять".

"А, так маленькой княгине не нравится, когда её ловят за поцелуем", – насмешливо бросила она, но прежде чем успела сказать ещё хоть слово, я отвесила ей звонкую пощёчину и, вытащив из кровати на пол, швырнула в неё одеждой, которая была аккуратно сложена на стуле рядом. Полная и мягкотелая, она не могла сравниться со мной, восемнадцатилетней, в смысле отменной физической формы, и, несомненно, это осознав, стала быстро одеваться, злобно бормоча себе под нос. Ещё мгновение, и она уже бросала кое-какие пожитки в свой кофр.

"Вот вам немного денег, и я позже пришлю чек с жалованием ещё за месяц. А теперь ступайте", – и, схватив за плечи, я толкнула её к лестнице, следуя за ней по пятам и сдерживая дикое желание пинать при каждом шаге её толстый зад. Таким порядком мы в итоге добрались до входной двери, где, указав на висевшую в углу икону, я произнесла традиционную фразу: "Вот Бог, а вот порог", – что с испокон веков на Руси служила цели изгонять непрошенных людей из своего дома. И она вышла во тьму поздней летней ночи.

Заперев дверь и снова накинув цепочку, я вздохнула с глубоким облегчением. Затем, перепрыгивая через две ступеньки, я взбежала в детскую, где малышки продолжали спокойно спать.

"Теперь вы только мои, мои ангелочки, мои душеньки! И никакой посторонней бабе меж нами не встать, – радостно шептала я, приплясывая на цыпочках вокруг колыбелек. – Отныне с вами будет лишь ваша собственная мать при поддержке Няни и двух ваших жирных 'дойных коровок'! И больше никто, никто другой".

В конце концов, измученная всеми волнениями этой ночи, я устроилась на диване, где на рассвете меня обнаружили свернувшейся клубком и крепко спавшей две кормилицы.

"А где нянечка?" – удивлённо спросили они, готовясь дать грудь оравшим младенцам. И когда я ответила: "Ушла навсегда", – обе, просияв, воскликнули в унисон глубокими крестьянскими голосами: "Как же хорошо!"

Утром же, когда Алексей стал неожиданным убытием нянечки возмущаться, я ему сразу напомнила о его обещании. Ворча, что я его обманула, воспользовавшись нетрезвым состоянием, он в итоге сдался и ушёл, промолвив: "Уладь это с мамой".

И я уладила, когда после обеда Агриппина Ивановна накинулась на меня в сильнейшем гневе. Раз и навсегда мы "разобрались" самым замечательным образом, в результате чего она в жутком негодовании покинула наш дом, пригрозив, что когда-нибудь "любому приходится поплатиться за свою жестокую глупость", я же триумфально вернулась в детскую и, заняв там своё законное место, немедленно послала за Няней, чтобы та спешно приехала и помогла мне заботиться о моих детях.

Итак, в силу вступил новый режим существования, при котором, чувствуя себя счастливее, чем когда-либо с момента свадьбы, я забыла об общественной жизни Красного и, повелев переместить свою кровать наверх, стала круглосуточно заниматься исключительно дочурками.

Прошло несколько месяцев. Осенью мы вернулись в Петербург. Там я каждый день гордо катила по нашей улице "английскую" детскую колясочку с низкой посадкой, где лицом к лицу сидели две моих толстощёких крошки, кивая и воркуя в той манере, которая, казалось, была понятна им обеим. Олицетворяя здоровье, они привлекали всеобщее внимание, и люди, глядя на них, улыбались, поскольку те, будучи столь разными, в то же время каким-то таинственным образом явно демонстрировали, что являлись двойняшками.

"Золотые дети", – называл их Дедуся, и каждый день я толкала их коляску до моего отчего дома. Там для них была оборудована специальная комната, где те могли спать, ползать и забавляться со своими игрушками. В течение целого часа они принадлежали моей семье, и один за другим разные её члены приходили поклониться данному святилищу.

Жизнь стала гораздо приятнее. И единственным омрачавшим её обстоятельством было постоянное и беспробудное пьянство Алексея, становившееся всё хуже и хуже. Наконец, по предложению доктора Руковского, я решила обратиться к известному психиатру, прославившемуся своими чудесными излечениями.

Сей великий человек, огромный и лохматый, как лев, выслушал мой рассказ внимательно, не перебивая. Когда ж я закончила, он медленно наклонил голову, так что рыжеватые волосы почти закрыли его глаза. Несколько минут он молча смотрел на меня из-за этого укрытия.

"Хм, да, я вижу … Я понимаю", – наконец сказал он, и его низкий голос, хотя и был профессионально бесстрастным, звучал по-доброму.

"Случай, который Вы описали, очень далеко продвинулся по пути алкоголизма, временами практически гранича с белой горячкой, и человек, о котором идёт речь, достиг той стадии, когда, возможно, больше не сможет отвечать за свои действия. И всё же, с точки зрения закона, он считается абсолютно нормальным. Крайне опасная ситуация, крайне".

Он на мгновение замолчал, продолжая задумчиво на меня взирать.

"Как думаете, Вы, будучи женой, смогли бы ему помочь?" Его взгляд из-под двух покачивавшихся прядей, казалось, пронзал меня насквозь.

"Да, думаю, смогла бы; по крайней мере, постараюсь", – с сомнением сказала я, гадая, что он собирался мне поручить, и размышляя о том, как мало влияния я имела на Алексея.

"Что ж, – продолжил он, – дело вот в чём. Если найдётся возможность, отвезите его в Страсбург и спросите профессора Вертхайма, не сможет ли тот что-либо сделать для данного пациента при помощи гипноза. Вертхайм очень многого добился в этой области – больше, чем кто-либо иной, – и его метод способен стать тем, что поможет в лечении Вашего мужа, при условии, конечно, что тот сам этого захочет".

"В том-то и загвоздка, – сомнений в моём голосе прибавилось. – Я не знаю, хочет ли он вылечиться. Он говорит, что любит напиваться, поскольку тогда чувствует себя счастливее".

"В таком случае мало что можно сделать, – произнёс он. – Важно́ желание человека сотрудничать. В противном случае мы более-менее бессильны. Но Вы можете попробовать метод Вертхайма и понять, будет ли тот работать. Это всё, что я могу сказать".

И с этими словами он со мной распрощался, пожелав удачи.

По дороге домой я размышляла над вставшей передо мной проблемой. Как, Боже правый, мне убедить Алексея взять отпуск и поехать не куда-то, а в Страсбург, чтобы проконсультироваться с психиатром? Да он бы ни в жизнь этого не сделал, никогда.

И вдруг абсолютно нежданно судьба дважды сыграла мне на руку.

Однажды днём, вскоре после описанной беседы, Алексей упал на службе в глубокий обморок, и его привезли домой в карете скорой помощи. Полковой врач, его сопровождавший, серьёзно заявил, что тот слишком много выпил и ему лучше быть поосторожнее, если он не желает подвергнуть себя риску инсульта.

"В моём-то возрасте? В двадцать четыре?" – недоверчиво переспросил Алексей.

"Да, в Вашем возрасте, с Вашими привычками и тем образом жизни, который Вы ведёте", – строго ответил врач, тогда как Алексей выглядел потрясённым и испуганным.

Именно тогда я увидела возможность и, отведя в сторону врача, покинувшего комнату больного, рассказала о своём разговоре с известным психиатром.

"Очень правильное решение! – искренне воскликнул он. – Я помогу Вашему мужу получить отпуск по состоянию здоровья. Это будет несложно. Я могу с Вами поделиться, что командир полка весьма обеспокоен его состоянием. Все офицеры, конечно, выпивают, но данный случай уже за гранью. Вы знаете, что учудил на днях Алексей Александрович?"

Озадаченная, я покачала головой. "Нет, что же?"

"Он заказал из-за границы для своего полка двадцать пять аэропланов! Только представьте – двадцать пять аэропланов для кавалерийского полка! А ведь это вылилось в такой скандал, что он чуть было не попал под военный трибунал! И одному Богу известно, как он выкрутился", – и врач, запрокинув голову, рассмеялся при воспоминании о постыдном проступке. Но мне было неприятно, что он так смеялся, и, заметив выражение моего лица, тот вновь принял серьёзный вид.

"Я скажу Вам, что я сделаю, – любезно произнёс он. – Завтра я поговорю с Алексеем Александровичем и урезоню совершить эту поездку в Страсбург. Лучше, чтобы это исходило от меня, чем от Вас. Думаю, у меня получится его убедить".

Я с благодарностью пожала ему руку, и он пообещал сделать всё, что в его силах.

И тут судьба преподнесла мне второй необычайный сюрприз, сделав вояж в Европу не только возможным, но и необходимым. Ибо в тот же вечер от Агриппины Ивановны из Парижа пришло длинное письмо с ошеломляющим известием о том, что она, приняв предложение пожилого французского генерала, планировала, что их свадьба должна была состояться уже через месяц. Естественно, она желала, чтобы присутствовал её любимый Алексей, а также "дорогая Тамара". Её послание сочилось таким счастьем, что даже Тамара стала для неё "дорогой".

Тем временем врач побеседовал тет-а-тет как с Алексеем, так и с командиром полка, и четыре недели спустя, оставив младенцев с Мамой, мы отправились через Париж в Страсбург.

Мне страшно не хотелось покидать моих крошек, хотя я и знала, что они в безопасности под присмотром Мамы с Няней и мисс Бёрнс. Но, несмотря на это, я волновалась и взяла с Мамы обещание телеграфировать мне раз в день, если б всё шло хорошо, и два или двадцать раз в день, если б что-то пошло не так. Но ничего плохого не происходило, и каждый день я получала одно и то же сообщение:

ДВОЙНЯШКИ ВЕСЕЛЫ И ЗДОРОВЫ.

ШЛЮТ СВОЕЙ ДОРОГОЙ МАМОЧКЕ

ЛЮБОВЬ И ПОЦЕЛУИ.

Кроме того, ежедневно приходили письма, в основном от Мамуси, в которых описывалось, сколько часов они спали, что ели (их уже отняли от груди) и всё прочее, что только можно было вообразить, относившееся к их жизни. Две большие фотографии малышек в рамках сопровождали меня повсюду, а в медальоне, который я, пока отсутствовала, никогда не снимала, находились две маленькие пряди их волос – светлая и тёмная, сплетённые вместе. В Париже и Страсбурге я ходила для них по магазинам и купила все игрушки, которые, по моему мнению, должны были прийтись им по вкусу, а также красивую детскую одежду.

Алексей, хотя и без злобы, посмеивался над моим "первобытным" материнским инстинктом, надеясь, что по нашем возвращении "невзрачные маленькие создания" обязаны были похорошеть.

Мы прибыли в Париж с подарками для невесты. Среди них была небольшая икона Христа, украшенная драгоценными камнями и жемчугом. Этой иконой мы с Алексеем, в качестве посажёных родителей, должны были благословить невесту перед отъездом в храм. Мне показалось ужасно забавным, что Алексею, её собственному сыну, и мне, её невестке, отвели роль посажёных отца и матери. Но это было именно то, чего она желала, и, хотя и несколько смущённо, мы оба, конечно же, согласились.

Как только мы прибыли, она тут же показала нам своё изысканное, сшитое в Париже приданое.

Мне, девятнадцатилетней, казалось абсурдным и даже жалким, что сорокасемилетняя женщина заказала себе столь молодёжное приданое с множеством маленьких ленточек и девичьих оборок. Но она, похоже, была им так довольна, что у меня не хватило духу усмехаться. Дюжины комплектов прекрасного нижнего белья, красивых пеньюаров, платьев на все случаи жизни, а также шляпки, обувь, меха и драгоценности, и я подумала, сколь же грустно пожилому человеку самому для себя всё это покупать, и впервые почувствовала к Агриппине Ивановне большее расположение, чем когда-либо прежде.

Будущий жених, барон де Муто́, представительный, седовласый, высокий и худощавый, с типично военной выправкой, увы, имел прискорбную склонность к определённому заболеванию, заставлявшую его сидеть на резиновом колечке, похожем на шину, которое он повсюду носил с собой и надувал всякий раз, когда собирался присесть на продолжительное время. Я тут же вспомнила о нашем старом воттер глозетте в Стронском и пожалела, что не смогу, не обидев беднягу, послать ему щедрый запас медикаментозной бумаги, которая являлась столь "надёжной профилактикой мучительного и почти всемирного" недуга, от которого он, очевидно, страдал. Я отказалась от своего благого намерения, однако неосмотрительно сообщила о нём Таньке, после чего та телеграфировала в Лондон, заказав огромную посылку, оформленную в качестве свадебного подарка и украшенную белыми атласными лентами, для доставки по адресу генерала. Поражённый, тот поделился с Алексеем, сразу заподозрившим, а после и обвинившим меня в том, что я сыграла столь "бесчувственную, бессердечную и жестокую шутку".

Оба венчания – как православное, так и протестантское – состоялись в соответствующих храмах. Сначала невесту в длинном тёмно-синем шёлковом свадебном платье, горностаевом боа и украшенной серебряными блёстками широкополой шляпе с перьями благословил и сопроводил к алтарю её сын. Когда она, опираясь на его руку, входила в церковь, вид у неё был торжествующе-самодовольный, а бородавка на её носу сияла от эмоций. Алексей также выглядел глубоко взволнованным и пару раз громко высморкался, издав звук, страшно похожий на трубный и разнёсшийся эхом по всему нефу. И свирепо на меня зыркал, когда я, стоя рядом с ним, дважды давила неподобающие приступы смеха. Первый раз это произошло, когда жених поклялся невесте разделить с нею свои мирские блага, которых, как все знали, не существовало, так как престарелый гарсо́н62 заключал блестяще выгодный брак, призванный хорошенько взбить пёрышки в его древнем гнезде.

"Мирские блага? Да ну? – прошептал кто-то позади нас. – Когда всё, что у него есть, – это резиновое кольцо, на которое он садится, и пара галош. Даже его свадебный костюм куплен невестой".

Во второй раз я чуть не взорвалась, когда русский батюшка, только что приехавший с нашей родины и очень плохо знавший французский, попытался произнести на этом языке краткую проповедь, используя слова, не имевшие к делу никакого отношения. Но я чудом сумела взять себя в руки и, за исключением этих двух небольших опасных моментов, стояла спокойно и неподвижно, с достоинством истинной "Посажёной Матери".

После венчаний, в парижском доме Агриппины Ивановны, был устроен приём, а затем счастливая пара отбыла во Флоренцию, где новобрачная сняла старинный "палаццо" для проведения там медового месяца.

Когда мы провожали их к поезду, пожилая француженка, одетая в простую, но элегантную одежду, с усталым лицом, которое некогда, несомненно, было очень красивым, подойдя к барону, с непринуждённой фамильярностью давней дружбы повела с ним вполголоса беседу. Она тоже несла небольшой кофр и, видимо, собиралась сесть в тот же поезд.

"Кто она?" – равнодушно спросила его Агриппина Ивановна, стоило незнакомке отойти за пределы слышимости.

"Ма шер ами́63, – серьёзно произнёс барон, – это моя с давних пор дорогая экономка, мадам Жюли́, мой лучший на свете друг … после Вас", – добавил он галантно, хотя и явно запоздало.

"Но почему Вы не привели её ко мне раньше? И куда она направляется?" – настаивала Агриппина Ивановна, по всей видимости, слегка раздосадованная этим запозданием.

"С нами во Флоренцию, моя дорогая", – ещё серьёзнее произнёс барон, поправляя свой монокль.

"Во Флоренцию! Но почему? У нас же там будет экономка-итальянка – говорят, она чудо, – и ваш личный камердинер тоже едет …"

Теперь она выглядела донельзя расстроенной, и, не желая казаться излишне любопытной, я немного отошла, хотя и смогла расслышать дальнейшее.

"Мадам Жюли́ всегда ездит со мной, ма шер ами́", – повторил барон, на что Агриппина Ивановна тут же фыркнула: "Вот как!" И опустила взгляд на свой нос, где мгновенно налилась кровью бородавка, как неизменно бывало, когда она сердилась.

Позже я узнала, что нежная на вид мадам Жюли́ была "сердечным другом" барона в течение многих лет и что его женитьба на богатой русской вдове ничего не изменила в их милых отношениях. Куда бы он ни направлялся, мадам Жюли́ везде следовала за ним, и, в смысле отношений с бароном, Агриппине Ивановне, возможно, не стоило тратиться на интимную часть своего чу́дного приданого, поскольку она, несмотря на свой второй брак, всё ещё продолжала оставаться, видимо, против своей воли, верной вдовой Алексеева отца. Без сомнения, это повлияло на конечный результат её второго брачного предприятия. Менее чем через два года она с бароном развелась по причине "неисполнения тем супружеского долга" и, назначив ему щедрую пенсию, больше никогда с ним не виделась.

Завершив нашу свадебную миссию в Париже, мы переместились в Страсбург, где сразу же по прибытии я ринулась на поиски профессора Вертхайма. И очень скоро его нашла, деликатного маленького старичка, милого и добросердечного, с первой же минуты глубоко заинтересовавшегося моим случаем.

"Завтра же приведите ко мне лё повр шер гарсо́н64", – по-отечески сказал он, и на следующее утро мне удалось уломать протестовавшего Алексея, до этого весь вечер развлекавшегося с новыми друзьями, которых он подцепил в кафе, зайти к профессору для краткой беседы.

Полная надежд, я оставила их наедине и отправилась на недолгую прогулку. Когда же вернулась в кабинет профессора, я застала его одного и в глубокой задумчивости.

"А где мой супруг?" – с тревогой спросила я.

Он тяжело вздохнул и взял меня за руку.

"Моё дорогое дитя! – серьёзно сказал он. – Я должен Вас предупредить, что это тяжёлый случай, поистине очень тяжёлый. Во-первых, – и он загнул указательный палец, – парень не собирается бросать пить – он сам так сказал, – это с самого начала станет помехой. Во-вторых, – и он загнул средний, – тот уже зашёл весьма далеко, и только терпение и полное с его стороны сотрудничество могут сотворить желаемое чудо. Однако, – добавил он, увидев моё удручённое лицо, – мы попробуем. Он пообещал мне прийти на сеанс завтра утром, и тогда я погляжу, что с этим можно сделать. Так что не теряйте надежды, дитя моё, у нас ещё может получиться".

Но тем же вечером Алексей опять пошёл развлекаться со своими новыми друзьями и вернулся под утро, будучи слишком пьяным для любого сеанса.

Лишь на третий день, и то ближе к вечеру, мне удалось доставить его к профессору Вертхайму. Сеанс занял полчаса, в течение коих старик, сидя перед дремавшим Алексеем на маленьком стульчике, всё повторял и повторял тихим и певучим голосом, звучавшим как монотонная мантра:

"Отныне ты станешь ненавидеть все вина и алкоголь в любом виде. Ты больше никогда не захочешь проглотить ни одной капли. Я сделаю так, что тебе станет плохо, очень плохо, и ты это возненавидишь, возненавидишь, возненавидишь навсегда".

Тем временем Алексей, совершенно расслабившись, полулежал с закрытыми глазами в большом и удобном кресле и, по всей видимости, спал невинным сном праведника.

Но стоило сеансу закончиться и нам оказаться на улице, как он глубоко и облегчённо вздыхал и, крикнув: "После такой скуки мне нужно выпить чего-то покрепче", – бросался на поиски первого же бара.

Это продолжалось три недели, и чем больше профессор гипнотизировал, тем больше Алексей потом пил.

Наконец старый джентльмен послал за мной и с грустью объявил, что всё безнадёжно.

"Дело зашло слишком далеко, и он отказывается сотрудничать. Я более ничего не в состоянии поделать. Если в девяноста девяти других случаях я добился успеха, то в этом потерпел фиаско. Вы исполнили свой долг, сделав всё, что могли, – продолжил он, похлопывая меня по руке, – и, не обижаясь на мои слова, позвольте старику, который годится Вам в дедушки, говорить откровенно. Дитя моё, – торжественно промолвил он, – вот Вам мой профессиональный совет: поскольку Вам не дано помочь своему бедному дорогому супругу избавиться от сей пагубной привычки, которая в конце концов разрушит и его здоровье, и нравственность, уходите от него, пока ещё есть время и он не разрушил Вашу жизнь тоже. Вы очень молоды, и у вас есть дети. Заберите их, пока не стало слишком поздно, и начните новую жизнь для себя и для них. Нет смысла жертвовать вами тремя, вообще никакого смысла. Ах, да, и ещё кое-что, – добавил он, когда я встала, чтоб уйти. – Понаблюдайте за своими драгоценными крошками, понаблюдайте за ними как можно внимательнее. Не забывайте, что по одной линии они дети алкоголика и существует такая вещь, как наследственная склонность, которая может проявляться по-разному. Если Вы когда-нибудь заметите у какой-то из них малейшую тягу к питью алкоголя, то пресеките её в зародыше. И с этой целью направьте под наблюдение надёжного врача. Защитите их от этой опасности и никогда не предлагайте им, когда подрастут, за столом вина. Естественно, я Вам советую это исключительно в качестве меры предосторожности, так как прискорбная склонность их отца, возможно, даже не осенит их своими опасными крыльями. И помните также, что Вы их мать и что Ваша наследственность может, став противовесом для другой, победить".

Охваченная ужасом при мысли о столь угрожающей моим дочуркам опасности, я вышла из кабинета профессора.

Но, прежде чем мы покинули Страсбург, я также получила от него длинное письмо, к коему прилагалась медицинская справка "Для тех, кого это может касаться", сообщавшая, что "пациент князь Алексей Ворозов страдает хроническим алкоголизмом с частыми обострениями, от коего крайне мало шансов излечиться, только если он сам того не пожелает".

"Когда-нибудь, моё дорогое дитя, эта справка может Вам понадобиться, – писал профессор в своём письме, – и мне лучше выдать её Вам сейчас. Ведь я уже очень стар, и если Вы будете нуждаться в ней, скажем, через два-три года, меня уже может не быть в живых, чтобы Вам её написать. Но что бы ни случилось в прошлом, в вашей короткой, но трагичной семейной жизни, и что бы ни случилось в будущем, никогда не забывайте, что ответ таков: алкоголизм. В данном случае Вы имеете дело не с самим человеком и не с его обычными человеческими наклонностями к хорошему и плохому. Нет! Повторяю, ключом к этой ситуации является только алкоголизм, и в нём кроется причина всех Ваших проблем: странного характера несчастного молодого человека, кажущихся необъяснимыми резких перемен в его поведении, столь ненадёжных подъёмов и спадов, его чередующихся проявлений чуткости и жестокости, верности и измен, добродушия и гнева. Индивид в данном состоянии не должен находиться на свободе, поскольку он представляет угрозу для общества. Но законы того же самого общества его защищают, и до тех пор, пока он не преступит их уж слишком откровенно, ничего нельзя будет сделать.

Итак, ещё раз, моя дорогая девочка, умоляю Вас – бегите, пока не слишком поздно; и с сознанием того, что Вы старались изо всех сил, решительно повернитесь спиной к своей старой жизни, начав новую. Никогда не поздно начать, и вы ещё слишком молоды, чтобы в отчаянии сдаваться. Но если Вы будете продолжать – возможно, из чувства долга, порой заходящего слишком далеко, – то Вы не только никоим образом не поможете мужу, но и поставите под угрозу как своё собственное существование, так и жизни своих детей, за коих теперь несёте полную ответственность. Прощайте, и да пребудет с вами лё Бон Дьё!"

"Беги, – было его советом, – пока не слишком поздно …" Легко сказать! Но как убежать и оставить больного человека? Мне нужно было всё это обдумать. В конце концов, я больше не была юной девой Тамарой, готовой дать оплеуху, и затопать ногами, и убежать.

Но, увы, профессор оказался прав. Когда мы вернулись в Петербург, катастрофы стали происходить одна за другой, пока я не ощутила, что земля стала уходить из-под моих ног и что даже небо вот-вот собиралось упасть мне на голову.

Однажды вечером, вскоре после нашего приезда, когда я сидела в своём будуаре и читала, в дверь постучал Сергей и объявил, что в холле дожидался некий господин Иванов и почтительно требовал со мной встречи.

"Требовал?" – спросила я удивлённо. Я даже не могла представить, кем являлся этот человек.

"Да, Ваше Сиятельство, именно так он и соблаговолил выразиться, – ответил Сергей. – Он сказал, что это чрезвычайно важно и что если Вы его не примете, то позже страшно пожалеете".

Хотя лицо Сергея было столь же бесстрастным и непроницаемым, как всегда, по выражению его глаз я поняла, что он либо знал, либо, по крайней мере, подозревал, в чём было дело.

Дрожь, как от удара током, пробежала по моему телу. Инстинктивно я осознала, что случилось нечто дурное, а также с чем мне предстояло столкнуться.

"Очень хорошо, пригласите его", – сказала я.

Через минуту Сергей объявил: "Господин Иванов", – и, отступив в сторону, пропустил мужчину внутрь. Затем закрыл дверь и оставил меня наедине с незнакомым человеком, который "потребовал" со мной увидеться в столь поздний час.

Я разглядывала его с любопытством. Невысокий толстый мужчина средних лет, в ярком костюме, розовом галстуке с воткнутой в него золотой подковой и со сверкавшим на его перепачканном табаком указательном пальце крупным бриллиантом.

"Княгиня Ворозова, я полагаю", – произнёс он, щёлкнув каблуками и поклонившись.

Я кивнула, и несколько секунд мы молча стояли лицом к лицу. Сесть я ему не предложила.

"Я Иванов, ростовщик, Ваше Сиятельство. С Вашего позволения, я изложу своё дело немедля, без дальнейших церемоний. Вот оно", – и из внутреннего кармана своего ужасного костюма он вытащил аккуратно сложенный листок бумаги.

"Что это?" – спросила я довольно спокойно, хотя моё сердце бешено заколотилось.

"Это мелочь в двадцать пять тысяч рублей, которые Вы у меня заняли", – объяснил он, элегантно кланяясь в пояс.

Я уставилась на него в немом изумлении. Никогда прежде я не видела этого человека и никогда не занимала двадцать пять тысяч рублей ни у него, ни у кого бы то ни было ещё! Но что-то заставило меня промолчать, не вымолвив ни слова. Этот мужчина, должно быть, ожидал, что я стану громко и яростно его заявление отрицать, так как, когда я замолчала, на его лице отразилось непонимание, и, развернув бумагу, он сунул ту мне под нос.

Я сразу поняла, что это, хотя никогда раньше не видела ничего подобного. Это был вексель, в котором утверждалось, что мы с Алексеем заняли у него, Акакия Иванова, под совершенно немыслимые проценты двадцать пять тысяч рублей, обязавшись вернуть их в течение шести месяцев. И внизу, под именем Алексея, красовалось моё. Я без труда узнала в его написании почерк мужа, который тот почти не потрудился изменить.

"Ну, и что Вы желаете, чтоб я сделала?" – спросила я. Моё сердце перестало колотиться, и вместо этого я почувствовала холод во всём теле.

"Я желал бы вернуть свои деньги – видите ли, время вышло", – сказал мужчина, подходя ближе. Я вдохнула тошнотворный запах его дешёвого парфюма и смутно отметила глубокие морщины вокруг его глаз и рта. "Либо, – продолжил он, – если Вы не в состоянии вернуть мне долг сейчас, то могли бы расписаться ещё раз тут, под вашей первой подписью, и тогда я дам отсрочку ещё на шесть месяцев. Как насчёт этого? Что Вам больше подходит?"

Охваченная ужасом, я даже не представляла, что сказать. Единственное, что я осознала, – это то, что Алексей подделал мою подпись … У меня перехватило горло, и на секунду я почувствовала тошноту, но потом всё быстро прошло, и я продолжала стоять неподвижно и молча.

"Послушайте, – приблизившись ещё и доверительно понизив голос, произнёс делец, – я не хуже Вас знаю, что Вы никогда не подписывали этот вексель. И мы оба знаем, кто это сделал … Да ведь он поставил обе подписи в моём присутствии, при двух свидетелях. Одно Ваше слово – и Их Сиятельство могут оказаться по дороге в Сибирь. Если ж Вы подпишете бумагу, я не только буду доволен, поскольку у вас отличный кредит, но и ссужу Вам ещё немного денег, коль пожелаете".

Всё это походило на ужасный кошмар, и, будто во сне, я услышала, как промолвила тихим, лишённым всяких эмоций голосом: "Я не понимаю, о чём Вы говорите. Разумеется, я лично подписала, и Вы это знаете".

"Но Вы этого не делали! – взволнованно вскричал он. – Говорю Вам, мы оба знаем, кто это сделал, и теперь я смогу его покарать! Я умолял его вернуть мне долг, хотя бы часть, а он не только отказался, но и велел меня выгнать взашей. Дважды он это сделал – дважды меня вышвырнули на панель. Вот почему я пришёл к Вам …"

Двадцать пять тысяч рублей! Дедуся положил на мой счёт в банке именно такую сумму в канун моей свадьбы. Внезапно я приняла решение.

"Давайте встретимся завтра в десять утра, – сказала я, назвав банк, – и я заплачу Вам сполна".

Ошеломлённый, он вытаращился на меня, затем присвистнул.

"Ух ты! Либо Вы его безумно любите, либо …"

"Будьте добры, сейчас же уходите", – попросила я, до сих пор умудряясь управлять своим голосом и указывая на дверь. При этих словах, словно по мановению волшебной палочки, она распахнулась, и я поняла, что Сергей, вне всяких сомнений, караулил у замочной скважины.

С болью в сердце я часами расхаживала по комнате, размышляя о том, что написал мне профессор Вертхайм: "Вы имеете дело не с самим человеком и не с его обычными человеческими наклонностями к хорошему и плохому. Ключом к этой ситуации является только алкоголизм, и в нём кроется причина всех Ваших проблем".

Да, именно так всё и обстояло, и сейчас для меня было важно не потерять голову, не прийти в ярость, не устраивать сцен.

Когда Алексей вернулся, я как можно спокойнее рассказала ему о случившемся. Я была уверена, что тот, разозлившись, так или иначе "поменявшись со мной ролями", стал бы гневно орать и обвинять, но, к моему сильному удивлению, он меня обнял и прижал к себе.

"Тамара, Тамара, сегодня вечером всё свершилось", – простонал он.

"Господи! Что ещё?" – горестно спросила я.

"Мне выдвинули требования уволиться из полка и перестать быть членом клуба. Обстоятельства сложились не в мою пользу. Я тебе всё расскажу. Мне ничего не остаётся, как застрелиться и покончить со всем этим. Это единственный выход".

"Пойдём в мой будуар и всё обсудим", – предложила я, горько заплакав. Он выглядел совсем потерявшим надежду, столь отчаявшимся, но в то же время, неожиданно, столь юным и жалким.

Впервые за много месяцев мы сидели бок о бок и разговаривали до рассвета. Трезвый и, согласно старинному русскому выражению, "убитый горем", с измождённым лицом и срывавшимся от страдания голосом, он мало-помалу рассказал свою печальную историю о том, что произошло в тот роковой день: как командир полка, вызвав к себе, обвинил в том, что он слишком много пил с постыдными результатами, слишком много играл в азартные игры и имел дело с сомнительными личностями ("С Ивановым", – с тоской подумала я), а всё это являлось несовместимым с его статусом офицера этого особенно гордого полка, и потому потребовал, чтобы он незамедлительно подал в отставку для "защиты чести своего мундира".

Тем же вечером, словно это было заранее оговорено, клуб попросил его отказаться от членства по тем же причинам.

"И вот, – с несчастным видом продолжил он, – придя домой, я обнаруживаю, что этот никчёмный негодяй Иванов здесь был и пытался тебя шантажировать! Заявился к тебе подобным образом и в такой час! Какова наглость! Конечно, он думал, что ты испугаешься и подпишешь. Но, слава Богу, ты так не сделала. Видишь ли, единственная причина, по которой я поставил твоё имя под своим, заключалась в том, что он на этом настоял, сказав, что мой кредит не столь хорош, как твой. И, так как ты моя жена, не достигшая совершеннолетия, я действительно как-то не подумал, что было б ошибочно подписываться и твоим именем. Кроме того, я собирался тебе всё рассказать, а потом из-за того, что случалось то одно, то другое, про это забыл – клянусь, так и было".

Он казался столь искренним, стремившимся всё объяснить, что я от всего сердца попыталась ему поверить. Я знала, что за этот прошедший год память часто его подводила, так что, возможно, он действительно говорил мне правду. Кроме того, разве мог неприятный эпизод с Ивановым сравниться с теми реальными бедствиями, которые теперь на Алексея обрушились? Ибо увольнение из полка вкупе с изгнанием из клуба было двойной крупной катастрофой, что, несомненно, навсегда могла подорвать его репутацию, даже несмотря на то, что все задействованные стороны держали происшедшее в строжайшем секрете. Такие вещи рано или поздно выплывали наружу, и люди начинали судачить, пусть даже возмущённым шёпотом. Мужчины стрелялись и из-за меньшего! А Алексей легко мог это сделать в минуту отчаяния, особенно если был бы пьян.

"Боже мой, Боже мой, – молилась я молча, сжимая пальцы так, что хрустели кости. – Что нам делать? Укажи нам путь. Молю и заклинаю, Боже мой, пожалуйста …"

В эту секунду луч раннеутреннего солнца просочился сквозь щель между штор и, проскользнув по зелёному ковру, остановился на пышном цветущем розовом кусте, стоявшем на полу возле моего письменного стола. Красные розы и солнечный свет … розы … совсем как розовые кусты в Стронском – Стронское! Ох, батюшки, как же я сразу об этом не подумала? Вот оно, решение!

"Алексей, – взволнованно воскликнула я, – послушай-ка, у меня есть замечательная идея! Давай уедем теперь же, без промедления, завтра – ты, я и малышки".

"Уедем? Куда? – глухо спросил он, не поднимая глаз. – Я не хочу бежать за границу, словно изгнанник".

"Нет, нет, только не за границу! Домой, в Стронское, – вскричала я, вскакивая и дёргая его за мундир. – Там скоро наступит лето, распустятся розы, и это будет чудесно, чудеснее, чем в любом другом месте на свете".

Но он покачал головой.

"Нет, только не Стронское, – мрачно сказал он. – Я бы и не подумал туда поехать. Да что там, я бы чувствовал себя одним из тех ужасных постоянных гостей твоих родителей, которые остаются навеки. Нет, спасибо, я ещё не пал столь низко".

"Тогда как насчёт твоего собственного поместья Ворозово на Волге? – настаивала я. – Я там никогда не бывала, а ты мне вновь и вновь повторял, как там красиво. Давай поедем туда!"

Он резко поднял голову, и глаза его заблестели.

"Да, почему бы и нет, – воскликнул он, и голос его зазвучал твёрже и чуть более оптимистично. – Господи, Тамара, я думаю, что ты что-то нащупала, я правда так думаю. Да, мы поедем в Ворозово как можно скорее и переждём там, пока это всё не уляжется".

Он встал и положил руки мне на плечи.

"Ты отзывчивая маленькая девочка, Тамара, – тепло сказал он. – Ты рядом со мной, когда я действительно в тебе нуждаюсь. Поверь мне, душенька, я этого не забуду. И не беспокойся об этом негодяе, Иванове. Завтра я о нём телеграфирую маме, и она мне поможет. Я скажу ей, что это самый последний раз, когда прошу у неё столь крупную сумму денег. С этого момента я исправляюсь. Даю честное слово, просто подожди и увидишь".

Перед тем как наконец лечь спать, было решено, что нужно немедленно закрыть дом и, покинув Петербург на годик-другой, уехать жить в Ворозово.