В Париже мы отправились в "Отель-де-Франс" – тот самый старинный отель, в котором бабушка Александра останавливалась с Мамой, когда та была ещё маленькой.

Комнаты, обитые бордовым плюшем, выглядели очень старомодно, и я подумала, что, возможно, нам выделили как раз те Бабушкины апартаменты. Я попыталась это выяснить, но их приезд сюда случился так давно, что портье, хотя и отнёсся с пониманием к новобрачной, чьи родные некогда жили в том же отеле, и проявил к ней интерес, не смог точно сказать, поселили ли их тогда именно в этот номер. Однако посчитал, что, вероятно, так и было. Конечно же, мне хотелось в это верить, и я ходила по комнатам, представляя себе, как Бабушка мерила их шагами, заламывала руки и плакала из-за того, что её бросил Михаил. И я видела Марину, свою собственную будущую мать, дрожавшую от страха, когда она слушала эти душераздирающие звуки. Ведь именно тогда она написала своей тёте Наталье то жалобное письмецо … И именно здесь, в Париже, Александра умерла, возможно, вот на этом моём брачном ложе. Кто знает?

Никогда прежде не посещав Париж, я приняла решение осмотреть его как можно доскональнее, по крайней мере, по утрам, пока Алексей ещё почивал. Поскольку мы каждый вечер выходили в свет, засиживаясь допоздна, а то и до рассвета, он мог потом спать часами – обычно до трёх-четырёх дня и регулярно пропуская свой обед.

Но, несмотря на то, что я шла в постель вместе с ним, мне не требовался столь же длительный сон, и с беде́кером52 в руке я бродила по Парижу, посещая Собор Парижской Богоматери, и Лувр, и все иные исторические точки. Это было лучшей частью моего медового месяца, и я с нетерпением ждала каждого нового дня.

Однако, стоило Алексею проснуться, моё обучение продолжалось, ведь, по его словам, именно с целью моего воспитания мы, уходя каждый вечер в город, посещали различные места, где, как предполагалось, царили развлечения и веселье.

Всё началось со стопки иллюстрированных книг восемнадцатого века в потрёпанных коричневых бумажных обложках, что он мне подарил спустя день или два после нашего приезда.

"Это запрещённые книги, и они обошлись мне в небольшое состояние, – внушительно произнёс он, разворачивая свёрток. – Но они оправдают мои затраты, если смогут научить тебя нескольким весьма важным вещам. Для юной девы очень хорошо быть милой, невинной и всё такое, но молодая замужняя дама обязана быть искушённой и знать все приёмы, делающие её стоящей и интересной. А в противном случае она, неудачница, никуда не годится и её муж может с тем же успехом обратиться к искусной любовнице".

Когда он открыл один из тех фолиантов, я чуть не умерла со стыда, попытавшись бросить сию пакость в огонь. Но Алексей впал в такой гнев, что я бы никогда не осмелилась сделать это снова.

"Разве я не сказал тебе, сколько они стоят? – бушевал он. – Ты мелкая идиотка! Если ты и дальше будешь так себя вести, я тебя накажу …"

Серьёзно напуганная, поскольку знала, каким будет наказание, я поклялась ни за что не причинять вреда ни одному из его драгоценных и отвратительных томов и на сей раз была милостиво прощена.

Хотя я всё это ненавидела и возмущалась, моему обучению определённо был дан ход, и, как я подсознательно предвидела, прощаясь перед свадьбой со всем и вся в Стронском, мои глаза больше не были глазами "девушки Тамары" и повидали кучу запретного.

Кабаре и ночные заведения, которые так любил Алексей, были не столь плохи, как его книги, и, стоило мне начать понимать местный жаргон, намёки и шутки, я тут же вошла во вкус и даже с нетерпением ждала новых представлений. Мы поочерёдно посетили "Максим", "Муле́н Руж", "Лё Ше Нуа́р" и многие другие места.

Явившись в первый раз в маленькую ложу театра под названием "Ля Буа́т А Фюрси́", мы слегка опоздали, и действо уже началось. К моему полному замешательству, как только мы вошли, представление прервали, и актёр, указав на нас, пропел: "Так давайте ж подождём, пока месье и дама сядут! Поприветствуем же их в Ля Буа́т А Фюрси́!"

Тогда я ещё не знала, что это было обычной шуткой заведения – из-за чьего-либо опоздания останавливать шоу, – и, к большому удовольствию публики, с пунцовыми щеками и закрыв руками лицо, рухнула в кресло. Все засмеялись, а актёр, повернувшись к Алексею, спросил: "Где Вы нашли столь невинное дитя, позвольте узнать?"

Это привело Алексея, до того момента смурного, в отличное расположение духа, и он в ответ громко крикнул: "Есть ли что-то лучше жён фи53, только что вышедшей замуж, а?"

И зрители хором взревели: "Ничего!"

Так прошёл месяц, официально медовый период закончился, и я заметила, что Алексей стал уставать от своей жён фи и что его ощущение новизны женатого состояния поблёкло. Тогда я вспомнила слова его матери: "Алексей всегда хочет того, чего у него нет; когда же он что-то получает, оно ему больше не нужно".

Очевидно, это происходило и теперь, и тот стал посматривать на сторону.

Как-то вечером, во время одного из наших редких ужинов в отеле, он заметил красивую молодую американку, которая со своим маленьким сыном сидела за столиком напротив. Она была стройной, но довольно-таки полногрудой, с чудесными светлыми волосами, прекрасным цветом лица и голубыми глазами. Ещё её отличали лёгкая курносость и полнота алых губ. На вид ей было около двадцати восьми, и одевалась она крайне элегантно, обычно в чёрное с белым.

"Ля бель дам блонш и нуа́р"54, – назвал её Алексей и после того вечера стал часто предлагать, чтобы мы "тихо поужинали" в отеле.

Довольно скоро я поняла, что она, также заметив его восхищённые взгляды, стала время от времени ободряюще ему улыбаться, при этом в уголках её весёлых голубых глаз плясали задорные искорки. Не было ни малейшего сомнения, что их сильно влекло друг к другу, и когда он сказал: "А та молодая дама должна знать толк в развлечениях", – я поняла, что вот и появился некто, очевидно, чувствующий и думающий, как он, и говорящий на его языке.

"После ужина поднимись и познакомься с ней в гостиной, – сказал он. – Потом, когда вы уже будете общаться, я как бы случайно войду, и ты меня представишь".

Кипя от сдерживаемого гнева, я молча кивнула и, когда ужин закончился, прошла в гостиную. Там, стоя у камина, я размышляла, как мне следовало поступить. Я никогда не заговаривала с незнакомками первой и потому не могла просто кинуться к ней и выпалить: "Давайте познакомимся! Я такая-то, а вы кто?"

И, пока я переминалась, дискутируя сама с собой (и видя, как Алексей нетерпеливо топчется у двери, словно хористка за кулисами), та вдруг решила с сияющей улыбкой сделать первый шаг.

"Я миссис Гудман, Флора Гудман, – представилась она довольно высоким, но приятным голосом. – И я знаю, кто Вы! Все в этом отеле знают. Вы тут самая обсуждаемая и романтичная пара, что неудивительно".

Достаточно вежливо – хотя в душе мне хотелось влепить ей пощёчину – я пожала протянутую руку и по её приглашению села рядом с ней на диванчик.

"Вы мне сразу понравились, – продолжила она, улыбаясь и оглядывая меня с головы до пят. – Простите, что я так говорю, но Вы напоминаете мне тот прекрасный портрет 'Ля Жита́н'55 – кажется, он так называется. Разумеется, Вы понимаете, что я имею в виду".

Но, прежде чем я успела сказать, что нет, не понимаю, к нам подошёл Алексей.

"Мой муж", – пробормотала я, представляя его, пока тот выжидающе стоял перед ней, слегка склонив голову.

"Очарована, – весело воскликнула она. – Я как раз говорила Вашей жёнушке, что она напоминает мне знаменитый портрет …"

"Вы очень любезны, – рассеянно перебил Алексей, оглядывая её с ног до головы, точно так же, как она недавно оглядывала меня. – И к тому же очень, очень красивы", – добавил он, улыбаясь и начиная коситься на её декольте.

Увидев знакомые старые симптомы, я изумлённо вперилась в него неверящим взором. Как, уже? Так скоро? Так просто? На счёт три? …

Тут он резко повернулся ко мне.

"Тамара, если ты хочешь успеть с отправкой тех писем, тебе стоит сделать это скорее, прямо сейчас. Я подожду тебя здесь, если миссис Гудман любезно позволит".

"Очарована", – вновь пробормотала миссис Гудман, когда он занял освобождённое мной на диванчике место.

Я направилась в письменный кабинет и попыталась составить Маме письмо. Но всё, что у меня вышло, – это сидеть там, сердито уставившись на чистый лист бумаги, на котором вскоре принялась рисовать компактные диванчики с устроившимися на них парами обезьянок.

В тот вечер мы отправились в город э труа́56, пригласив миссис Гудман. Выпив немало шампанского, та, казалось, ни капельки не захмелела. Алексей был в ударе, и они прекрасно проводили вместе время, смеясь, болтая и даже подпевая знакомым мотивам, которые играл оркестр, я же сидела рядом, словно дуэнья, молчаливая и абсолютно дэ тро57. В огромном зеркале напротив я видела между нами полный контраст: она – белокурая, пышногрудая, со сверкающими зубами и искрящимся взором; и я – маленькая и смуглая, с чёрными глазами прабабушки, тлеющими и тяжёлыми.

Позже ночью в нашем номере Алексей произнёс речь.

"Тамара, ты меня страшно разочаровываешь, – мрачно сказал он. – Страшно! Я ожидал, что ты будешь зажигательной и весёлой. Но ты совсем не такая. По правде сказать, до нашей свадьбы ты вызывала у меня гораздо большее возбуждение. По крайней мере, я тогда думал, что ты полна скрытой страсти. Раньше ты танцевала, и пела, и щебетала, и выглядела необузданной. Теперь же почти всё время молчишь, вообще не поёшь и не танцуешь. Что с тобой случилось? В лучшем случае ты послушная, вот и всё, что можно утверждать. А кому нужна послушная жена? Лично я хочу женщину, которая стимулирует и развлекает, играя в те же игры, что нравятся мне".

"Но, когда ты просил моей руки, я же повторяла тебе снова и снова, что тебя не люблю, – удручённо ответила я. – Возможно, именно поэтому я сейчас такая. Прости, что мне не нравятся твои игры, или книги, или напитки, но это так. Тебя же не трогает ничего из того, что интересно мне …"

"Соборы и музеи? Благодарю покорно! Мне и на самом деле не до них. Тебе следовало выйти замуж за того парня, Бедекера; тогда бы вы прекрасно проводили время, составляя списки картин, и церквей, и ветхих старых зданий. Миссис Бедекер – вот как я теперь буду тебя называть! Ты гид, а не спутница мужчины в его медовый месяц".

И он допил бутылку вина, сердито бормоча себе под нос: "Миссис Бедекер!"

Вдобавок ко всему я чувствовала себя неважно и у меня нередко случались приступы гнетущей тошноты, которые, как я предполагала, были вызваны богатой французской кухней.

На протяжении нашей заключительной недели в Париже миссис Гудман уже повсюду нас сопровождала, а Алексей стал тратить на неё деньги: каждый день цветы, духи, перчатки, шампанское и, согласно небрежно оставленному им лежать на столике счёту от Картье, золотой браслет с бриллиантовой застёжкой.

Однажды вечером, когда мы собирались пойти на ужин в "Максим", она повернулась ко мне со своей обычной лучезарной улыбкой.

"Вы не будете сильно возражать, если я приведу с собой друга? – спросила она. – Его зовут Джон Уоринг, и он, уверена, придётся Вам по нраву. Он очарователен, и вчетвером всегда гораздо веселее, чем втроём".

Так вот в чём дело! Мне предлагался кавалер, которому следовало меня занимать, пока Алексей был бы в её полном распоряжении!

Очевидно, моего ответа и не требовалось, потому что уже через пять минут в вечернем смокинге появился мистер Уоринг, полностью готовый выйти с нами в свет. К счастью, тот сразу вызвал у меня симпатию. Хотя они с Алексеем являлись ровесниками, он казался намного старше, видимо, потому, что был спокоен и дружелюбен, с наблюдательным взглядом и приятной улыбкой. Я думаю, он сразу оценил ситуацию, вскоре составив о нас троих своё мнение. И мне стало ясно, что Алексей ему не понравился, а за выходками миссис Гудман он наблюдал хоть и снисходительно, но с лёгким презрением. По мере того, как проходил вечер, он выработал по отношению ко мне своего рода покровительственную манеру, приглядывая за тем, чтоб у меня было всё, чего я захочу. Когда я призналась ему, что шампанское не люблю, так как от него у меня кружится голова и начинает мутить, он сказал, что чувствует то же самое, и заказал для нас два бокала молока.

Краем глаза он наблюдал за поведением Алексея и миссис Гудман, и чем более доверительным и интимным оно становилось, тем добрее он относился ко мне. Он показал себя очень милым! Рассказывал мне разные истории, заставляя смеяться, и покупал фиалки и конфеты.

Когда пришло время перемещаться в другое ночное заведение и мы уже ждали на улице наши кэбы, миссис Гудман сказала: "Джон, позаботьтесь о княгине, а я поеду с князем Алексеем. Мы встретимся в ресторане, и пара, прибывшая первой, найдёт зарезервированный столик".

"Вы желаете, чтоб было так? – пробормотал мистер Уоринг, прищурив глаза и иронично глядя ей в лицо. – Что ж, я надеюсь, вы доберётесь туда благополучно, без каких-либо происшествий".

"Не будьте смешным, Джон! Конечно, у нас всё получится. Держу пари, что мы вас опередим".

"И на что Вы готовы поспорить?" – с усмешкой спросил он, а она тогда пожала плечами и нетерпеливо отрезала: "Пожалуйста, Джон, не будьте занудой".

Потом они с Алексеем сели в первый кэб, мы же последовали за ними. Но в пробке друг друга потеряли, и, когда наша пара в конце концов добралась до кабаре, их там ещё не было. Итак, мы сели за наш столик и стали ждать. Прошли полчаса, и час, и полтора. Мы успели пару раз потанцевать, посмотреть шоу и поесть, но они всё не появлялись.

Наконец мистер Уоринг достал свои часы.

"Уже пять, – заметил он. – Вы хотите остаться ещё ненадолго или готовы отправиться в свой отель прямо сейчас?".

"Пожалуйста, я бы желала вернуться в номер", – призналась я, и мой голос, должно быть, прозвучал жалко, поскольку он мягко похлопал меня по руке и согласился.

"Хорошо, маленькая княгиня, давайте так и сделаем. Похоже, что-то случилось с их кэбом. Знаете, в Париже они довольно хлипкие. Крайне ненадёжные …"

Мы поехали обратно в отель, и, к моему стыду, в авто меня внезапно и сильно стошнило.

"Всё в порядке, – успокоил меня Джон Уоринг, протягивая свой носовой платок, чтоб я могла вытереть глаза от слёз, поскольку плакала от унижения и обиды, – такое может случиться с каждым. Да всего пару дней назад это произошло с другим человеком, с которым я был, – человеком гораздо старше Вас. Причина в том, что Вы устали. Столь поздние вечеринки для юных девушек вредны".

У двери, прощаясь, он вдруг наклонился и поцеловал мне руку.

"Спокойной ночи, маленькая княгиня, а завтра, если захотите, мы сходим в цирк или зоопарк".

"Я бы этого очень хотела", – сумела ответить я, всё ещё пребывая в замешательстве от своего неподобающего поведения. А затем поднялась наверх.

Раздевшись с помощью Мани, я легла, уставившись в потолок. Я ненавидела Алексея и эту Гудман больше, чем кого-либо или что-либо в своей жизни. Постепенно во мне стало нарастать чувство гнева. За кого меня держат, чтобы публично так унижать? Что я такого сделала, чтобы это заслужить? Я же видела полные жалости глаза Джона Уоринга, слушая его добрый голос, который, видимо, меня предостерегал.

Ладно, подумала я, негодуя всё больше и больше. Я им, тварям, ещё покажу! Если Алексей ко мне так относится, то зачем было жениться? Я бы могла провести незамужней многие годы и всё равно остаться молодой невестой, когда пришло бы нужное время! Ведь между семнадцатью и двадцатью пятью, когда девушка официально становится старой девой, уйма лет. К чему была вся эта спешка? "Жениться на скорую руку, да на долгую муку!" Что ж, вот она, святая правда.

Медленно тянулись минуты. Но наконец я услышала, как в замке повернулся ключ Алексея. Осторожно открыв дверь, тот на цыпочках прокрался до своей половины кровати. В тусклом свете ночника я разглядела, что на сей раз он был пьян не слишком. Тем намного хуже, тем обиднее. Меня захлестнула волна ярости, и я, спрыгнув с постели, бросилась в ванную, и, схватив тяжёлый кувшин с водой, метнулась обратно, и вылила его содержимое на Алексея. Неожиданное нападение явно застало его врасплох. Шатаясь, задыхаясь и кашляя, он стоял возле своего края кровати в вечернем костюме, теперь промокшем насквозь.

"Ты маленькая чертовка, ты мегера, – наконец сурово выдавил он. – Как ты посмела …"

"Как ты посмел! Приходишь в такой час, да ещё и в своём свадебном путешествии! – вскричала я. – Я уйду от тебя навсегда и расскажу всем, что причиной была эта Гудман. Я бросаю тебя прямо сейчас – немедленно. Мне нет дела до скандала! Пусть он случится! Чем ужасней, тем лучше".

Накинув пальто, я побежала к двери, но он меня перехватил.

"Не надо, Тамара, – произнёс он, внезапно растеряв весь свой гнев. – Возвращайся в постель, и я всё объясню …"

"Тебе нечего объяснять! – парировала я. – Нечего! Сначала ты практически заставил меня выйти за тебя замуж, а теперь, не успел закончиться наш медовый месяц, прилюдно унизил и оскорбил. Что ты за человек? Если бы ты был со мной порядочным, ласковым и добрым, я б, возможно, и прониклась к тебе симпатией, а может быть, даже позже бы полюбила. Но нет! Как ты со мной обошёлся … О, я ненавижу тебя, я так тебя ненавижу!"

"А я тебя, когда ты такая, люблю! Я обожаю твою ярость, твои сверкающие глаза и всё, что в тебе сейчас есть. О, если бы ты, моя Цыганочка, всегда была такой …"

И, подняв на руки, он отнёс меня обратно в кровать.

Мы покинули Париж следующим же утром. Мне было жаль, что я не сходила в цирк и зоопарк с Джоном Уорингом и что мне не представилась возможность должным образом отблагодарить его за внимание. В глубине души я надеялась, что когда-нибудь мы встретимся вновь.

Наша обратная поездка прошла бы без происшествий, если б Алексей не умудрился просадить все свои карманные деньги (коих у него было предостаточно, когда он уезжал из Парижа), играя в карты в поезде с тремя незнакомыми джентльменами, и ему пришлось потом занимать у меня и даже у Мани.

Затем, уже в Берлине, где по моей необдуманной просьбе мы остановились на ночь, чтобы послушать Карузо в "Аиде", Алексей вдруг исчез во время второго акта, под предлогом того, что отойдёт немного выпить, дабы развеять "невыразимую скуку" оперы, и я не видела его до восьми часов следующего утра. Прождав его в Оперном театре до тех пор, пока там не осталось никого, кроме меня, я вернулась одна в отель, гадая, что же, Боже правый, с ним случилось на этот раз.

Когда же наконец появился, он был так безбожно пьян, что не мог вспомнить, где шлялся и что делал. У него не осталось при себе ни копейки, и он даже потерял, либо раздарил, либо у него украли золотой портсигар и жемчужные запонки и шпильки.

Мне было стыдно, что Маня увидела его в таком состоянии, в перепачканном смокинге, помятом цилиндре и расстёгнутой вечерней рубашке, в проёме которой виднелась волосатая грудь, но она уже находилась в комнате, когда он пришёл, и с этим ничего нельзя было поделать. На самом деле вышло даже к лучшему, что она там оказалась, так как я не смогла бы справиться с ним в одиночку. Итак, мы вместе его раздели и уложили в постель.

"Не смей об этом дома никому рассказывать! – строго сказала я ей. – Перекрестись и поклянись перед иконами, что ты этого не сделаешь".

"Слушаюсь, Ваше Сиятельство, я не стану. Пусть у меня лопнут глаза, если я это сделаю", – ответила она, совершив крестное знамение и поклонившись в сторону икон, которые, естественно, всегда путешествовали со мной. Но её глаза наполнили слёзы, и она, закрыв передником лицо, выбежала вон.

Тем же вечером мы с Берлином попрощались и оставшуюся часть пути преодолели без каких-либо инцидентов.

Вернувшись в Петербург, мы поселились в бывшем особняке княгини Агриппины Ивановны, подаренном ею Алексею на свадьбу.

Сама же она предпочитала жить за границей, в основном в Париже и на Итальянской Ривьере, и в течение многих месяцев дом пустовал и за него отвечал только Сергей, ее надёжный дворецкий.

Расположенный на жилой улице, недалеко от казарм полка Алексея, особняк представлял собой узкое трёхэтажное здание, совершенно типичное для старого Санкт-Петербурга, то бишь имевшее высокую остроконечную крышу и окрашенное в бледно-жёлтый и белый цвета.

Бо́льшая часть мебели находилась в нём издавна, и лишь мои комнаты обставили по моему вкусу.

Хотя Агриппина Ивановна и перевезла все свои лучшие вещи в два собственных дома, в Париже и в Рапалло, тут их всё ещё оставалось достаточно, дабы придать комнатам красивый и весьма богатый вид, который лично мне показался уродливым, но, несомненно, заставивший бы прыгать от счастья любого антиквара.

В холле стояли шесть резных стульев из чёрного ореха с высокими спинками, прекрасно смотревшиеся бы в гостиной епископа; имелся той же гарнитуры большой стол с серебряным подносом для визитных карточек; над столом в изысканной позолоченной раме висело огромное зеркало; а на полу лежал тёмно-красный палас, в коем ноги тонули как в масле. Тяжёлые шёлковые портьеры имели тот же цвет, что палас; и над всем красовалась громоздкая люстра из бронзы.

Пол огромного кабинета Алексея с четырьмя окнами украшал великолепный белуджистанский бежевый ковёр. Это чудо являлось подарком одного из эмиров его отцу и очень в семье ценилось.

Вдоль стен тянулись книжные шкафы; массивная мебель состояла из диванов и кресел с витиеватой резьбой, и покрытых восточными накидками турецких тахт, и большого числа столов со столешницами из мрамора, лазурита и оникса. Над книжными шкафами были развешаны картины маслом, в основном старинные семейные портреты в огромных позолоченных рамах, а на одной из стен над турецкой тахтой разместилась коллекция (считалось, что одна из лучших) всяческого старинного оружия, инкрустированного драгоценными камнями.

В столовой преобладало тяжёлое красное дерево: два больших серванта, набитых старинным фарфором, и буфет, должно быть, жалобно стонавший под тяжестью викторианского серебра.

Лишь обстановка моих трёх комнат, подаренная мне Мамусей на свадьбу, была совершенно иной и, похоже, казалась крайне неуместной по сравнению с остальным домом.

Мою гостиную украшали драпировки из бледно-голубой с золотом парчи; ковёр был обюссонским; изящные и лёгкие предметы интерьера в стиле Люи Сэйз58 имели каркас цвета старого золота, обтянутый тканью в пастельных тонах того периода. На стенах красовалось несколько французских картин, в том числе маленький шедевр Ватто́59 – одна из ценных вещиц двоюродной бабушки Натальи, которую она вручила мне в качестве второго свадебного подарка.

Моя спальня являлась типично английской: с белой лакированной мебелью, большим количеством зеркал и драпировками из весёленького кретона с крупными розовыми розами на белом фоне. У кровати лежали циновки из бледно-зелёной японской соломы, которые после мокрой чистки всегда пахли сеном.

Но лучше всего была моя личная маленькая туалетная комната (Маня называла её "бу-ду-аррр", с большим удовольствием раскатывая букву "р"), где я проводила бо́льшую часть своего времени. Здесь, как и в спальне, гарнитур был выкрашен в белое и обит кретоном; ковёр имел нежно-зелёный цвет; а маленькая хрустальная люстра в форме фонаря отбрасывала забавный узор из сверкавших пятен, перемежавшихся мелкими тенями, что танцевал каждый раз, когда здание сотрясалось от проезжавшего мимо тяжёлого грузовика. Стены украшали старинные цветные гравюры, центральной из которых являлась "Апофеоз прекрасной женщины", один из подарков Алексея. Наверху двух книжных шкафов, заполненных моими личными книгами, я расставила коллекцию копенгагенских фарфоровых зверушек, которую собирала многие годы, сколько себя помню. То была смелая экспозиция собачек, кошечек, обезьянок и всевозможных других представителей фауны, каждый из которых, без разбора, являлся чрезвычайно любимым и ценным. Правда, более ранние из-за моего плохого с ними в детстве обращения потеряли хвосты, или лапы, или какие-то другие важные части своей анатомии, однако те, что приобретались позднее, когда я уже понимала, как следует о них заботиться, находились в прекрасной форме.

Между двумя окнами уместился большой туалетный столик со стеклянной столешницей, покрытой шёлковой муаровой скатёркой того же цвета, что и ковёр. На нём, расставленные в симметричном порядке вокруг золотых тазика и кувшина, располагались целых двадцать пять предметов французского туалетного сервиза из золота и хрусталя, что некогда принадлежали прабабушке Тамаре, а потому помеченные буквой "Т" с надетой на неё короной княгини. А над столиком закрепили овальное зеркало в золотой раме, имевшей форму княжеской горностаевой мантии, также увенчанной короной.

На полу, поверх зелёного ковра, было разбросано несколько белых меховых ковриков. Честно говоря, я ожидала, что семья подарит мне Мишку, но Мама не захотела с ним расставаться, хотя и твёрдо пообещала мне его отписать, если я её переживу. Вместительной позолоченной клетке Попо́ нашлось место у окна.

Письменный стол и удобное кресло, за спинкой которого стоял высокий торшер с белым абажуром, где были нарисованы розовые розы, завершали обстановку моего "бу-ду-аррра". Там было радостно и уютно, и я проводила в нём часы напролёт, избегая, насколько это было возможно, "стандартных" помещений дома. Мне даже не очень нравилась моя собственная гостиная в бледно-голубых тонах, так как та была слишком официальной и напоминала "комфортный салон". Эта же маленькая комнатка являлась исключительно моей, и, если не считать изысканного золотого сервиза, который здесь выглядел нелепо и должен был бы украшать музей, она очень походила на мою родную клетушку в отчем доме.

Вскоре после того, как мы вернулись из свадебного путешествия, мне сказали, что я определённо понесла. Профессор, что меня осматривал, являлся другом Агриппины Ивановны. Она настояла на том, чтобы мной занимался он, а не наш дорогой Доктор, и, видимо, по этой причине я его невзлюбила с той самой минуты, как впервые узрела. Кроме того, он был крупным, и толстым, и сальным, с красным лицом и отвисшими, то и дело причмокивавшими губами, а также с манерой смеяться и шутить на темы, которые меня тогда сильно шокировали. Наша первая встреча закончилась плачевно, так как никто не потрудился объяснить мне процедуру, и я в негодовании ударила коленками по профессорским ушам. Но он, похоже, не придал этому ни малейшего значения и, заливаясь смехом, заявил, что ему по нраву "юные взрывушки".

Узнав, что я беременна, Алексей поджал губы и присвистнул.

"Вот те раз! Это, моя девочка, ужасно, – констатировал он, – и, как по мне, слишком рано. Ты станешь пугалом, а я терпеть не могу уродливых женщин! Не смогу посочувствовать и твоим сопутствующим недомоганиям! Что ж, в этом, я полагаю, и состоит прелесть семейной жизни. Но ничего не попишешь, не так ли?"

Члены моей семьи тоже были не слишком-то довольны, поскольку сказали, что я ещё очень молода, а Папуся даже возмущённо воскликнул: "Я же тебе говорил!"

Через несколько дней после приезда домой наша с Алексеем жизнь вошла в два определённых русла.

Утром, сразу после завтрака, муж отправлялся в свой полк, где пребывал до раннего вечера. Он почти никогда не приходил домой на обед и прямо из полка ехал в свой клуб. Там он играл в карты, неизменно по-крупному, вплоть до половины восьмого, когда наступало время ужина. Сначала он довольно-таки часто возвращался к трапезе домой, однако потом, по мере того как проходили месяцы и я становилась всё более бесформенной и невзрачной, стал звонить из клуба и передавать через Сергея, что на ужин останется там. Алгоритм был всегда одним и тем же, и вскоре я к нему привыкла. Без пяти семь я слышала шаги Сергея по коридору, за коими следовал стук в дверь, и его голос безликим тоном хорошо вышколенного дворецкого объявлял: "Его Сиятельство только что позвонили и сказали, что Их к ужину не ждать".

Сначала меня это задевало, потом какое-то время бесило, затем вошло в привычку и наконец стало совершенно безразличным.

Он мог играть в карты всю ночь напролёт, вваливаясь домой очень поздно и обычно подшофе. Иногда, если он был в стельку, Сергей и его лакей укладывали его спать на тахте в его гардеробной. Мало-помалу это тоже вошло у него в привычку, и к концу зимы он стал беспрестанно ночевать там.

Мой стиль существования был совсем иным. Покончив с завтраком, я читала утреннюю газету, а после обсуждала с поваром меню на день, что казалось весьма бесполезным занятием, поскольку мне было всё равно, чем питаться, а Алексей не ел дома почти никогда. Потом я отправлялась на прогулку, заворачивая по пути в отчий дом, чтоб повидаться с Мамусей, Папусей и всеми остальными. Иногда я оставалась с ними пообедать, затем сопровождая Мамусю в её величественных поездках по набережным или на острова. Либо же мы наносили визиты. Один из них закончился позорно, когда, войдя в гостиную, я вдруг почувствовала себя очень плохо и меня стошнило прямо посреди комнаты, как раз в тот момент, когда хозяйка дома поднялась, чтобы нас поприветствовать. К счастью, рядом больше никого не было, и Мама, торопливо шепнув ей на ухо: "Онса́нт"60, – спасла положение.

Ко времени вечернего чаепития я возвращалась домой, и часто между четырьмя и шестью заходили гости. Ровно в четыре, независимо от того, были у нас визитёры или нет, Сергей вкатывал в гостиную маленькую чайную тележку с изящным серебряным сервизом и подносом с печеньем, бутербродами и домашней выпечкой, и я с серьёзным видом разливала чай друзьям, как это делали Мама, Танька и все другие дамы для своих. Именно тогда я почувствовала себя действительно взрослой, а особенно когда стала носить свободные развевавшиеся чайные платья, сшитые для моего приданого. Их было семь – по одному на каждый день недели, – но моими любимыми являлись два: из плотного розового отороченного соболем шёлка и из тёмно-синего бархата с серебряным кружевом. Оба были очень широкими, со складками в стиле Ватто́ на спине, короткими рукавами и длинным шлейфом.

Поскольку у меня накопилось достаточно много драгоценностей, я надевала их по очереди, чтоб они подходили к чайным платьям: сегодня бриллиантовые брошь, браслет и кулон, назавтра – рубины, и так далее в течение недели.

Перед приходом гостей Сергей неизменно обходил весь дом, наливая духи на специальную небольшую раскалённую конфорку, на которой капли подпрыгивали и шипели, оставляя после себя восхитительный аромат, ещё долго потом витавший в помещениях.

Моими посетителями были в основном девушки, которых я знала всю свою жизнь, а также их братья, кузены и кавалеры, ныне служившие в разных гвардейских полках. Для холостых или женатых мужчин было не только совершенно нормально, но и "в порядке вещей" наносить визиты молодым замужним дамам из того же круга, и никто даже бровью бы не повёл, если б, войдя в гостиную молодой хозяйки во время чаепития, обнаружил нескольких её бывших кавалеров, общавшихся и цедивших чай. При этом её супруг мог как присутствовать, так и, в свою очередь, навещать какую-то их общую старую подругу, и было вполне естественным услышать замечание гостя: "О, Танька", (или Тамара, или Софи, или как бы ни звали хозяйку) "я только что встретил вашего мужа в гостиной такой-то". Таким образом, из молодых супружеских пар образовывались небольшие кружки очень близкого общения, а с ними крепла и дружба, длившаяся потом до гроба.

Как только уходил последний визитёр, я обычно переодевалась к ужину, готовясь встречать Алексея. Однако, поскольку тот стал редко приходить домой, я перестала для него принаряжаться, и вместо того, чтобы сидеть в величавом уединении в мрачной старинной столовой, просила Сергея принести поднос в мой "бу-ду-аррр".

Потом я читала до времени отхода ко сну, а после уже в постели и допоздна, если книга меня увлекла. Как ни странно, члены моей семьи ни разу не заглянули ко мне по вечерам, поскольку, по их словам, я всё ещё являлась новобрачной и они не хотели нас, "влюблённых пташек", беспокоить. О, если б только они знали, что я почти всегда была одна, как бы они ужаснулись! Но они даже не догадывались, так как я решила хранить своё унизительное одиночество в глубокой тайне.

И вот однажды вечером, чувствуя себя особенно одиноко и беспокойно, я надумала полюбоваться на свои "главные" драгоценности, надевавшиеся лишь по особым случаям.

Эти сокровища хранились не в том месте, где более скромные ежедневные, а имели свой собственный искусно замаскированный тайник в виде большого квадратного белого лакированного стола, стоявшего в моей спальне и отличавшегося от прочих обычных только тем, что его столешница была чуть наклонена вниз. Замок открывался секретным ключом, и тогда можно было снять деревянную крышку, прятавшую под собой большой квадрат стекла того же размера, что и стол. Под стеклом на красной бархатной подкладке лежали украшения, разложенные группами в соответствии с типами камней. Слева во всю длину вытянулось ожерелье из крупных "голубых" бриллиантов; за ним – второе ожерелье из белых бриллиантов поменьше; затем следовали: жёлтое алмазное солнце с лучами; несколько подвесок; пара серёг с солитерами; тиара, состоявшая из трёх частей, изображавших цветущие розы; и, завершая данную группу, уродливая диадема (которую Агриппина Ивановна передала через Алексея в качестве подарка мне на помолвку), выглядевшая точь-в-точь как эмблема одного производителя спальных вагонов. В следующей секции был представлен жемчуг: сначала нитка крупного, затем браслеты из мелкого, а также несколько брошей и пара жемчужно-алмазных серёг. В третьем ряду красовалось ожерелье из рубинов с другими украшениями в тон и, наконец, две крупные квадратные изумрудные броши, завершавшие экспозицию.

Практически всё это были фамильные драгоценности, переданные мне во время свадьбы, но благодаря моему "интересному положению", мешавшему посещать балы и вечеринки, я ни разу их, за исключением жемчуга, не надевала.

Было приятно наблюдать, как эти крупные вещи сверкали на красном бархатном фоне, и поначалу я довольно часто с ними играла. Но позже забросила на долгое время. Бедняжки, подумала я, как же им, наверное, было скучно прятаться там, где никто не мог их неделями видеть, день за днём и ночь за ночью, – им, так любившим яркий свет!

"Вы и я отныне вместе, – печально заметила я, вынимая их одну за другой и перенося на кровать, где собиралась почистить. – Мы все в одной лодке! Я тоже люблю свет, и веселье, и забавы – а поглядите на меня сейчас! Толстая и смешно выглядящая уже в восемнадцать, и, совсем как вы, совершенно одинока днями и ночами, и не с кем мне, кроме как с собой, поговорить".

Но как только я принялась их рассматривать, мне показалось, что бриллианты и в обоих ожерельях, и в серьгах сверкали не так, как обычно. Удивившись, я зажгла весь свет и даже направила прямо на них маленькую настольную лампу, но безуспешно. Как в ожерельях, так и в серьгах камни смотрелись безжизненно и тускло, и лишь розы в тиаре и вагонная эмблема сверкали и переливались, как до́лжно.

"Забавно! Это более чем забавно – это странно, – подумала я, ещё внимательнее осматривая их со всех сторон. – Наверное, им требуется отмывка и полировка". Итак, я окунула их в одеколон и протёрла замшевой салфеткой, однако вновь безрезультатно. Каждый алмаз в ожерельях казался мёртвым, каким-то плоским и мутным, без малейшей глубины или искры жизни. Внезапно я вспомнила книгу, которую читала в тот вечер. В ней говорилось о драгоценных камнях, на одних людях живших, а на других умиравших. К примеру, на ком-то бирюза, когда её носили, становилась зелёной; жемчуг либо сиял, либо тускнел; сапфиры меняли свой цвет с искрившегося голубого на чёрный …

Крайне встревоженная, я уставилась на бриллианты. С ними случилось нечто ужасное – в этом не было сомнений! Но что? Они умерли из-за того, что столь долго томились в темноте? Но это было невозможно. Они всегда лежали внутри такого же стола, когда принадлежали Мамусе, однако ни разу так не менялись. Нет, это было что-то другое! Так что же?

Я отчаянно ломала голову, однако ничего не удавалось придумать. В итоге я решила посоветоваться с Мамой и, позвонив той по телефону, рассказала о случившемся.

"Это очень странно, – сделала вывод та. – Ты уверена, что тебе не мерещится? В твоём состоянии такое возможно …"

"Нет, разумеется, мне не мерещится. Пожалуйста, как можно скорее приезжай и убедись сама".

"Хорошо, дорогая, я так и сделаю, если Алексей не будет возражать, что старая тёща нагрянет к нему в столь романтический час".

"Алексея дома нет", – кратко ответила я, не вдаваясь в подробности.

"Нет дома? Но почему? Где он?"

У неё был такой встревоженный голос, что, стремясь успокоить, я сказала, что он уехал по каким-то военным делам.

"Ах ты, бедная моя новобрачная! Совсем одна и не говоришь об этом Маме! Послушай, милая, если ты когда-нибудь вновь останешься одна, ты обязана дать мне знать, и я тут же к тебе приеду. Я выезжаю сию же минуту".

Повесив трубку, я уныло подумала обо всех вечерах, которые одиноко провела с тех пор, как вышла замуж менее полугода назад. Если б только Мамуся узнала правду о том, сколь неприглядной я стала для Алексея, как бы это её потрясло!

Стоило ей приехать, слегка взволнованной и запыхавшейся, как я мигом показала ей бриллианты, и она тут же согласилась, что что-то в корне не так. Мы вместе прошли через ту же процедуру их мытья и полировки и включили все лампы. Но тщетно. Вот они перед нашими глазами – две длинных цепочки уродливых тусклых камней, безжизненных и холодных.

"Не могу даже представить, что с ними такое! – качая головой, воскликнула Мама. – Они же не выглядят настоящими. Они похожи на стеклянные".

Когда ею были произнесены эти слова, мы вдруг поняли, что она совершенно случайно наткнулась на правду. Стекло! Вот что лежало перед нами. Стекло! Кто-то меня ограбил и, вынув настоящие камни, заменил их стекляшками.

"Это было не так уж трудно сделать, – взволнованно воскликнула Мама. – И этот человек знает, где ты их хранишь и что у тебя не было возможности надеть ни одно из этих украшений в последние полгода. Нам придётся вызвать полицию. И немедленно. Могла ли это быть Маня?"

"О, нет, нет, нет! – возмущённо вскричала я. – Только не Маня! Как ты вообще можешь такое говорить! Она любит меня и знает всю мою жизнь, она преданная и верная …"

"Ну, тогда это Сергей или кто-то из новых слуг. Единственное, что можно сделать, – это сей же час вызвать полицию".

Внезапно я ощутила, что так поступить было бы неверно. Только не полицию, по крайней мере, не сегодня. В конце концов мне удалось её убедить, и, ещё немного со мной побыв, она, как в старые добрые времена, уложила меня в постель, произнесла наше обычное: "Да благословит тебя Господь", – и удалилась.

Но пока я лежала в темноте, в моей голове стали вспыхивать разные вопросы. Почему я не слышала, как хлопнула входная дверь? Мамуся до сих пор не ушла и тихонько вела собственное расследование? А вдруг она допрашивала Маню и довела ту до слёз?

При этой мысли я вскочила с кровати и, накинув халат, помчалась по комнатам. Все они были темны, лишь в кабинете Алексея горела настольная лампа. Войдя туда, я увидела Мамусю, сидевшую с книгой в кресле. Но я заметила, что она не читала. Её лицо было бледным и напряжённым, глаза – суровыми.

"Мама, – закричала я, – что ты здесь делаешь? Почему ты не уехала домой?"

Поражённая моим столь внезапным появлением, она уронила книгу и молча на меня воззрилась. Потом тяжело вздохнула.

"Я хотела избавить тебя от сцены, детка. Вот почему я не сказала тебе, что здесь остаюсь. Однако я должна Алексея увидеть. Должна выяснить, почему он каждый вечер так поздно не дома. Сергей сказал мне, что это не в первый раз …"

Итак, Сергей проболтался! Я ведь знала, что ему нельзя было доверять. Я поняла это, когда впервые увидела его в тот день у Агриппины Ивановны. Тут меня захлестнула волна негодования. Выходит, что со мной до сих пор обращались как с ребёнком! Со мной, старавшейся изо всех сил скрыть от Мамы истинное положение дел, дабы не причинить ей боль, поскольку было совершенно ясно, что если б когда-нибудь она о нём узнала, то была б убита горем, обвинив себя в том, что сделала несчастным собственное дитя. Ну, и какой в этом был смысл? Всё равно теперь правда вышла наружу, и ничего нельзя было изменить …

Хотя нет, сейчас они с моим слугой действовали за моей спиной, чтобы застать врасплох моего мужа! Каким бы плохим он ни был, он всё равно оставался моим мужем, "в горе и радости". Ну, в данном случае "в горе", хотя, в конце концов, кого это должно было, кроме меня, волновать? К этой минуте я уже стала в своём решении твёрдой, будто вокруг меня постепенно образовывался толстый слой льда.

Несколько мгновений я стояла, внутренне дрожа от гнева, но мне удалось взять себя в руки.

"Пожалуйста, Мамуся, уходи! – наконец дрожащим голосом взмолилась я. – Ты не имеешь права вставать между супругами! Это моё личное дело".

"И моё тоже, – перебила она. – Ты моё дитя, и замужем ты или нет, восемнадцать тебе или восемьдесят, я всё равно твоя мать, имеющая материнские права и авторитет. Если я захочу остаться, то я останусь, и ты не сможешь мне помешать".

"Что ж, душенька, очень хорошо, ты вынуждаешь меня совершать этот ужасный поступок".

Я нажала на кнопку, и почти сразу появился Сергей. Он тоже выглядел расстроенным и бледным.

"Княгиня желает, чтоб её экипаж был подан сию же минуту. Проводите её до двери", – услышала я свой непривычно жёсткий голос.

Её глаза приняли страдальческое выражение.

"Ты понимаешь, что ты творишь? Ты выгоняешь прочь собственную мать, – по-английски прошептала она. – Да простит тебя Господь, дитя моё; не думаю, что когда-нибудь это сделаю я".

И с высоко поднятой головой она покинула кабинет, сопровождаемая Сергеем, а я, буквально ослеплённая слезами, бросилась назад в свою спальню и, рухнув на кровать, прорыдала всю ночь.

Что я наделала, ох, что же я наделала? Выгнала из дома свою мать, которая меня обожала, чтобы защитить своего мужа, которому было на меня наплевать! Но в Библии же сказано, что нужно оставить своих отца и мать и прилепиться к мужу … Ну, и как мне теперь нужно было поступить? Что подсказывала на этот раз моя свободная воля? Слушаться свою мать или защищать мужчину, за которого вышла замуж?

На рассвете я услышала, что Алексей вернулся. Вскочив с постели, я к нему подбежала, возможно, неосознанно ища помощи и утешения. Однако тот, как обычно, был пьян и уставился на моё опухшее и заплаканное лицо налитыми кровью сердитыми глазами.

"Что ты здесь делаешь в такой час? Шпионишь за мной? На редкостной же красотке меня угораздило жениться! – яростно заорал он, отталкивая меня и направляясь к своей гардеробной. – Уходи, я даже видеть тебя не хочу. Мне нужны рядом прекрасные женщины, а не уродины с раздутыми телами и красными одутловатыми рожами. Давай-ка, отвали …"

"Но, Алексей, – вскричала я. – Мне так много нужно тебе рассказать! Начнём с того, что меня обокрали – мои бриллиантовые ожерелья и серьги …"

На его лице появилось удивлённое выражение, и на мгновение он замолчал. Затем прочистил горло.

"Итак, наконец ты заметила, – пробурчал он. – Я всё гадал, сколько времени у тебя это займёт".

"Но что случилось? Я тебя не понимаю", – пролепетала я, абсолютно растерявшись. Возможно ли, что он знал, кто был вором? А если да, то почему не сообщил мне раньше?

"Вот что случилось, Тамара, – хрипло сказал он, опираясь на стол и глядя на меня глазами, которые, хотя и были до сих пор налиты кровью, постепенно начинали проясняться. – На самом деле всё очень просто, если б только ты пораскинула мозгами".

"Так что же это?" – спросила я, затаив дыхание, когда он сделал паузу, улыбнувшись какой-то болезненной, безрадостной улыбкой.

"Что ж, какое-то время назад я проиграл в клубе приличную сумму денег. В действительности достаточно много. И человек, который выиграл, потребовал, чтоб я заплатил сразу. Я не мог собрать необходимую сумму в одночасье, а просить мать мне не хотелось – ты же знаешь, какие она устраивает сцены … Поэтому я заложил твои бриллианты. Однако они в полной сохранности, и у меня где-то есть чек …"

Он порылся в карманах.

"Заложил бриллианты? Почему же ты, ради всего святого, мне не сказал, вместо того чтобы заставить думать, что их кто-то украл? Боже мой, разве ты не знал, что я, если понадобится, тебе их отдам? И зачем было менять на стекло? Что за мерзкий трюк!"

"О, я не хотел тебя тревожить в твоём состоянии и знал, что ты ещё довольно долго не будешь носить бриллиантовые ожерелья. Кроме того, я решил, что ты подмены не заметишь, а я смогу вернуть бриллианты на место, прежде чем ты что-то заподозришь".

Уловки и ложь! … Внезапно я почувствовала себя точно так же, как тогда, у мадам Курба́, когда Надя меня оскорбила, и, сильно размахнувшись, ударила Алексея кулаком прямо в челюсть. С рёвом боли он ко мне метнулся, но, по счастью, был слишком пьян, чтобы двигаться резво, и, прежде чем он успел что-либо предпринять, я развернулась и рванула в свою спальню, заперев там дверь и придвинув к ней всю мебель, какую смогла. Алексей колотил в дверь, пытаясь её сломать, но, привлечённые шумом, прибежали Сергей и его лакей, и вскоре я услышала, как те поволокли его спать.

В отчаянии я проплакала несколько часов. Какой же прекрасной особой я оказалась, сначала прогнав из дома собственную мать, а позже ударив мужа по лицу, когда тот был пьян и беспомощен! …

В то утро, когда Маня вошла в спальню, я была не в состоянии встать и лежала, дрожа всем телом. Испуганная, та позвонила Маме, которая приехала так скоро, как только смогла, сопровождаемая Танькой, Няней, мисс Бёрнс и доктором Руковским. Спустя десять минут примчались и Папуся с Дедусей. Когда все они собрались вокруг моей постели, я почувствовала себя лучше и вновь в безопасности.

Доктор, согласно этике своей профессии, не мог лечить меня сам и спешно вызвал Профессора.

А этот противный джентльмен велел мне лежать на спине и не ворочаться. "В противном случае, – уведомил он, – можете попрощаться со своим малышом, или, вернее сказать, малышами, поскольку у Вас, моя дорогая княгиня Взрывушка, будут, чтобы продолжить традицию вашей семьи, близнецы иль двойняшки".

Итак, у меня должна была родиться двойня! Семья вокруг меня взволнованно загудела, а Мама со слезами радости на глазах поздравила меня с отстаиванием чести нашего рода. Как всегда любящая и нежная, Мама простила меня за неприятный инцидент прошлой ночи и всё время находилась у моей постели, не отходя ни на шаг и отказываясь есть или спать в каком-либо другом месте.

Когда же я пришла в себя и опять встала на ноги, у нас с ней состоялась одна из её долгих бесед.

"Пожалуйста, дорогая, больше не гневайся и не будь грубой с Мамой, – серьёзно промолвила она, – однако, живя все последние недели в твоём доме, я не могла не видеть то, что происходит. Ночь за ночью Алексей возвращается домой пьяным. Нет, не перебивай меня, дитя, на этот раз я своего добьюсь и запрещу тебе сказать хоть слово, пока не закончу. Просто выслушай меня спокойно, а потом можешь говорить всё, что тебе угодно. Да, его нет дома Бог знает до скольки, а потом он приходит в ужасающем состоянии. И не только это, есть ещё и танцовщица – Лидия Петрова. Об этом знают все, болтает весь город. Да и история с твоими бриллиантами так или иначе вышла наружу.

Всё это разбивает мне сердце, поскольку я устроила твой брак – я принудила тебя к нему! Папа, Дедуся, тётя Наталья, Ванька и Танька – все они выступали против него и были правы. Неправа была я! Абсолютно, тотально, безнадёжно неправа. Я словно ослепла и оглохла, намеренно разрушив жизнь своего ребёнка. Чем сильнее я это осознаю, тем страшнее мне становится. Если так пойдёт и дальше, это меня убьёт. Но, Тамара, из всего всегда есть выход! Давай сейчас поедем со мной домой, спокойно там родишь своих детей, а потом мы оформим твой развод. Дедуся договорится с императором, и мы даже вернём тебе прежнюю фамилию. Ты снова будешь Тамарой Стронской. Пожалуйста, послушай меня, дорогая. Я раньше так ошибалась, так ужасно ошибалась, но на сей раз я знаю, что права. Поэтому, пожалуйста, я прошу и умоляю тебя, вернись к нам домой".

Заливаясь слезами, она опустилась передо мной на пол и положила голову мне на колени.

Ошеломлённая, я смотрела вниз и впервые заметила, как сильно поседели её волосы. Всего лишь за последний месяц … Когда же она подняла лицо и я увидела страдание в её голубых глазах и все новые маленькие морщинки вокруг них, моё сердце стало рваться из груди, и, обняв её, я тоже расплакалась. Несколько минут мы покачивались в объятиях друг друга, но когда я стала реветь навзрыд, она внезапно прекратила.

"Это для тебя вредно, Тамара, – вставая и вытирая глаза, сказала она. – Очень вредно. Я не хотела так тебя расстраивать. Всё, что я хотела, – это объяснить, что ты можешь вернуться к нам домой в любое время, когда пожелаешь. И мы воздадим за твои страдания, будем любить и защищать. У тебя снова в распоряжении будут все твои комнаты, и Няня, и наш Доктор, и все остальные. Тогда со временем ты забудешь об этой страшной ошибке, встретишь подходящего мужчину и будешь счастлива. Поедем, дорогая, поедем прямо сейчас. Ванька и Танька тоже тебя просят. Они бы и сами с тобой поговорили, но боялись расстроить, как это сделала я", – добавила она с лёгкой тенью улыбки.

"Итак, немного полежи и спокойно всё обдумай. А затем обрадуй меня согласием ехать со мной домой".

Проводив до кровати, она укрыла меня розовым атласным "медово-месячным" одеялом и, задёрнув шторы, оставила одну лежать в темноте.

В течение первых минут я была слишком потрясена и сбита с толку, чтобы думать, но мало-помалу, по мере того как меня окутывало тепло одеяла, стала успокаиваться, прекратив дрожать, и мои мысли потекли размеренно, а Мамины слова, поначалу ошеломившие, стали обретать логический смысл.

Да, без сомнения, она была права! Не было никакого резона оставаться здесь, где меня не любили и даже мной гнушались. Я же являлась единственной, кто страдал, – только я, – так зачем продлевать это без необходимости? Алексею-то было бы всё равно. Либо, напротив, он был бы даже рад избавиться от невзрачной жены-цыганки, которая его не привлекала. Тогда он женился бы на своей танцовщице … Да, мне стоило бы, собрав вещи, поехать домой! Сегодня же вечером я б уже нежилась в своей кровати, и Няня б меня раздевала, а Мама б подтыкала мне одеяло и кричала на весь коридор: "Да благословит тебя Господь". И Ванька с Танькой опять бы меня дразнили, заставляя и смеяться, и плакать … И там были б Папуся, Дедуся и все остальные … И Доктор, милый, ненаглядный старый Доктор! Он помог бы мне родить моих детей вместо этого постылого Профессора.

Однако при мысли о детях я резко себя оборвала. Дети с фамилией Алексея родились бы не "в славе и почёте" в своём собственном доме, а с позором в доме своей матери, как незаконнорожденные и нежеланные! И вокруг их люлек вместо нежных колыбельных песен раздавались бы мерзкие слухи о разводе, и эти слухи становились бы громче и громче, пока не стали бы зычным гомоном или даже диким ором всего города. Это был бы скандал, прилипший к ним на долгие годы – возможно, на всю жизнь! А став взрослыми, они б меня возненавидели. Возненавидели б за то, что я сдалась так легко, так быстро, сбежав, как трусиха. Как я могла забыть о своих малышах хотя б на минуту? Бедные маленькие нерождённые создания, полностью зависевшие от меня не только в плане своего существования, но и в плане своего будущего. Они были на первом месте, а не я!

Внезапно я вновь почувствовала себя сильной. Я приняла решение. Вскочив с кровати, я побежала в "бу-ду-аррр", где Мама ожидала в кресле с закрытыми глазами, будто в изнеможении.

"Мамуся, это будет неразумно, – воскликнула я, вновь её обнимая. – Я тебя люблю, люблю, люблю за то, что ты хочешь, чтобы я вернулась домой, но я не в праве это делать! Мои малыши, подумай о них! Какой это был бы позор! Нет, они должны родиться прямо здесь, в доме Алексея. И, возможно, после их рождения он изменится и полюбит их и меня тоже. Кто знает? И тогда, Бог даст, и я его полюблю, и всё будет хорошо. Чудеса случались и раньше!"

В своей экзальтированной глупости я могла представить, что Алексей становился верным, любящим и преданным мужем, а я для него – всё более привлекательной, даже очень желанной, и тоже его любящей.

Пока я всё это вещала, Мама сильно побледнела. Мгновение она стояла совершенно неподвижно, затем тихо сказала: "Хорошо, Тамара, пусть будет так, как ты желаешь. Решать тебе самой. Возможно, ты права, и так должно быть хотя бы ради благословенных младенцев, если не ради чуда, в которое ты, похоже, вдруг решила поверить. Однако помни, что в любое время, когда ты захочешь вернуться домой, мы все тебя там будем ждать с распростёртыми объятиями".

После этого мы больше никогда к данной теме не возвращались, и я, повинуясь тому особому, возвышенному чувству, которое, казалось, подсказывало мне, что вот-вот должно было произойти нечто действительно хорошее, стала ежедневно посещать маленькую церковь, где находилась знаменитая чудотворная икона Пресвятой Богородицы, называемая в народе "Скоропослушницей". Ей приписывались многочисленные чудеса, и сотни обетных свечей горели в течение всего дня пред святым ликом, освещая мягким светом её большие, тёмные, полные сострадания глаза и нежную, печальную улыбку. Золотая риза её была усыпана драгоценными каменьями – обетными подношениями в знак мольбы и благодарности, – а вокруг неё толпы людей преклоняли колени, молясь и плача, либо глядя на неё глазами, полными религиозного рвения. И рядом всегда священник вполголоса зачитывал бесконечные списки имён тех, за кого молились, или пел особое Пречистой Деве песнопение, и в мерцающем сиянии свечей на всех обращённых к ней лицах лежала печать приведшей сюда радости, иль скорби, иль тревоги.

Мне было трудно опускаться на колени, но с помощью Мани это удавалось, и, опершись на стул, который та всегда передо мной располагала, я молила, чтобы произошло "нечто хорошее".

Мне нравился этот наполненный молениями маленький храм, и облака фимиама, казалось, уносили их закручивавшимися потоками от сердец просителей прямо к сердцу Девы Марии.

И я стояла там на коленях, вся изнывая от боли, однако восторженно молясь и глядя на Богородицу взывающими глазами, пока Маня не начинала беспокоиться и свистящим шёпотом уговаривать меня поехать домой. Она помогала мне встать, и мы шли, взявшись за руки, обратно к терпеливо ожидавшей нас карете.

Дважды в день я ходила в ту церковь, моля о чуде. И, подумать только, к концу второй недели я поверила, что оно случилось на самом деле!

Однажды вечером, когда я лежала в постели и читала, Алексей неожиданно вернулся и зашёл в мою спальню, не очень пьяный и серьёзный. Мгновение он смотрел на меня молча, а потом вдруг бросился у моей кровати на колени и поцеловал мне руку.

"Тамара, душенька, бедная девочка, – сказал он таким тоном, какого я от него не слышала с того памятного вечера в Храме Венеры. – Прости меня за то, что я такой никчёмный грешник! Я был грубияном и худшим супругом на свете. Ни на минуту не думай, что я этого не знаю. Я даже не понимаю, почему ты давным-давно меня не бросила, ещё тогда, в Париже, в самом конце нашего злосчастного медового месяца".

Я беспомощно на него уставилась, не в силах поверить своим ушам, не в силах пошевелиться. Ну, неужели это действительно был Алексей? Неужели это был его голос? Может, мне это снилось? Или это было чудо, которое сотворила "Скоропослушница"? Мне пришлось себя ущипнуть, чтоб разобраться.

Хоть ты тресни, я не могла логически объяснить столь неожиданной перемены в его настроении. Конечно же, случилось чудо, в этом не приходилось сомневаться, но это было даже больше, чем чудо – это было нечто сверхчудесное, невероятное, даже пугающее.

После своего поразительного порыва он предложил мне почитать и вынул книгу, принесённую специально для этой цели, – сборник рассказов Горького.

Когда я легла, откинувшись на подушки, в голове у меня был такой сумбур, что я не слышала ни слова из им прочитанного и всё думала, чего же мне ждать дальше. Внезапно я резко привстала. Батюшки мои! Теперь же грешницей была я, а не он! Плохой, порочной, неблагодарной грешницей. Ведь мне было даровано чудо, и как я его восприняла? С подозрением, со всякими второсортными и пыльными мыслями. Да, Алексей согрешил, но он ведь также раскаялся, и разве не ожидали от нас прощения не "до семи, но до седмижды семидесяти раз"61? … А я даже своего мужа не смогла ни разу простить! И пристыжённая, я опустила голову. Ведь это было началом новой жизни, возможно, нашего истинного брака.

"Ты выглядишь очень уставшей, и тебе пора ложиться спать, – заметил Алексей, закрывая книгу. – Завтра же я, прям из полка придя домой, прочту тебе следующую главу. И, разумеется, ужинать буду тоже дома".

До сих пор ошеломлённая, не в силах вымолвить ни слова, я кивнула и позволила ему поправить мои подушки и меня укрыть. Затем он погасил свет и на цыпочках вышел из спальни. Но через пару минут входная дверь с оглушительным грохотом захлопнулась – он снова ушёл, вероятно, в клуб на всю ночь.

Но я не сумела заснуть! Я была слишком возбуждена, и мои мысли безобразно путались. Мне нужно было как-то привести свою голову в порядок, иначе бы я свихнулась. Я ворочалась с боку на бок и, наконец включив свет, села в постели. Рядом со мной на столе лежала та книга. Я рассеянно взяла её в руки, гадая, о чём она. Ведь час назад я не восприняла ни слова. Безусловно, было бы недурно прочесть первые главы, восполнив пропущенное. Я увидела, что книга не новая: бумажная обложка была в пятнах и даже местами порвана. Откуда же она взялась? Она определённо была найдена не в нашей библиотеке … Вероятно, она принадлежала городской английской библиотеке Уоткинса. Я бросила взгляд на титульный лист, и у меня глаза чуть не вылезли из орбит! Потому что там, "чёрным по белому", безошибочно узнаваемое и выставленное на всеобщее обозрение, красовалось имя Лидии Петровой … Итак, Алексей притащил мне одну из её книг! Самый циничный и мерзкий поступок, который только можно было совершить. В ярости я швырнула её через всю комнату. Он даже не потрудился посмотреть, нет ли на титульном листе её имени, либо же его удалить. Он что, думал, я слепая, или идиотка, которая ни за что не догадается? В бешенстве я спрыгнула с кровати и принялась мерить шагами спальню.

Что же мне теперь прикажете делать? Он, вероятно, сейчас находился у Лидии. Может, мне требовалось с книгой в руках пойти и вывести их на чистую воду? Да, именно так и нужно было поступить, причём незамедлительно. Но, бросившись лихорадочно одеваться, я тут же вспомнила о своём "положении". Подобная сцена могла бы до смерти напугать бедных младенцев, так что они отказались бы и далее внутри меня оставаться.

"Слишком тревожное место, чтобы в нём жить", – заявили бы они, покинув его раньше, чем нужно, дабы попытаться решить сию проблему.

Нет! Как их "уютный пансион", я обязана была ради них остаться дома и в постели. Но мне требовалось придумать какой-то способ увидеть Лидию и с нею пообщаться. Я забралась обратно на кровать и всю ночь продумала о способах и средствах. Около четырёх часов я услышала, что Алексей вернулся и тихо прокрался в свою берлогу. Очевидно, пьян он не был. Так почему же это? Почему он в один день так изменился? О, неужели Лидия на это как-то повлияла? Видимо, она. Я решила с ней встретиться на следующий же день после обеда и с этим решением наконец заснула.

Утром я с трудом могла усидеть на месте. Часы и минуты, казалось, ползли, и я то и дело нетерпеливо поглядывала на циферблат. Но наконец время обеда подошло к концу, и в половине третьего я как можно тщательнее оделась в своё самое подходящее платье для чаепития и большую широкополую шляпу, приказав затем подавать карету.

Когда же я назвала лакею адрес, его веки чуточку дрогнули, но лицо осталось, как и всегда, бесстрастным.

"Слушаюсь, Ваше Сиятельство", – помогая мне сесть в экипаж, обычным образом ответил он, и мы поехали на Миллионную улицу, где жила известная танцовщица Лидия Петрова.

Добравшись, мы остановились перед её подъездом, и я вышла из кареты.

"Да, барыня дома", – сказал швейцар и осведомился, как меня следовало ей представить.

Но прежде чем мой лакей успел ответить, я промолвила: "В этом нет нужды, я просто войду". И без дальнейших церемоний прошла через холл в её гостиную.

Это была просторная комната, уставленная цветами в многочисленных хрустальных вазах и позолоченных корзинах. Большой, в полном цвету, куст сирени разместился в кадке рядом с розовым атласным шезлонгом, где полулежала молодая женщина с очень светлыми волосами. По фотографиям и после того, как уже видела её в театре, я сразу узнала танцовщицу. Поражённая моим внезапным появлением, она села и уставилась на меня широко открытыми цвета васильков глазами. В дальнем зеркале я заметила своё собственное, как обычно маленькое, тёмное и теперь, увы, невзрачное и бесформенное отражение.

"Кто Вы и как Вам удалось войти без представления?" – спросила она, вставая с шезлонга и приглаживая волосы, которые пушились золотистым ореолом. Её лицо с миловидными мелкими чертами выглядело, как и у большинства танцовщиц, нестареющим. Ей могло быть лет на десять или даже на двадцать пять больше, чем казалось, и одета она была в облегающее белое атласное чайное платье, которое идеально подчёркивало её прелестную фигуру.

Пока я стояла, бесцеремонно на неё пялясь, она подошла ко мне с добродушным любопытством.

"Я всё ещё не имею ни малейшего понятия, кто Вы такая. Не могли бы Вы, пожалуйста, назваться?"

Голос у неё был низкий и не неприятный, хотя и несколько хрипловатый.

"Я княгиня Во́розова", – ответила я как можно твёрже, хотя внутри меня всё дрожало от страха. А что, если она меня сейчас прогонит? Или если вдруг войдёт Алексей? Что я тогда буду делать? "Стой за себя", – казалось, прошептал мне на ухо некто невидимый. Я вспомнила о прабабушке Доминике. И, мгновенно перестав дрожать, сделала решительный шаг навстречу танцовщице.

Когда она услышала мою фамилию, на её лице отразилось изумление, но, кроме этого, не было выказано никаких других признаков узнавания либо потери самообладания.

"Действительно, очень приятно, – вежливо произнесла она и указала мне на кресло, отделанное розовой с золотом парчой и стоявшее рядом с шезлонгом. – Будьте добры, присядьте сюда. Могу я предложить вам чаю или сигарету?"

Она вернулась в шезлонг и позвонила в серебряный колокольчик.

"Принесите, пожалуйста, чай", – приказала она, когда слуга появился. Затем, повернувшись ко мне, весело улыбнулась. "Не смотрите так серьёзно, княгиня. Я рада, что Вы явились меня проведать. Так будет гораздо лучше. Я всегда предпочитала делать всё открыто. Я ненавижу тайны. И Вы увидите, что я неплохой человек на самом деле. Итак, что я могу для Вас сделать? Вы, наверное, возражаете против моей дружбы с Вашим мужем? Дело в этом? Вы пришли, чтобы попросить меня больше никогда с ним не встречаться?"

Я молча покачала головой и закурила протянутую мне сигарету. Заядлой курильщицей я не являлась, но это было намного лучше, чем крутить большими пальцами или хрустеть остальными, – более утончённо, как мне казалось.

"Нет, – наконец произнесла я, когда она вопросительно на меня посмотрела. – Нет, я просто хотела Вас увидеть … понять …"

Та снова улыбнулась, но на сей раз не так уж беззаботно.

"Вы ещё очень, очень молоды, княгиня, и многие вещи в жизни, похоже, не дают Вам покоя. Позже, став постарше и к ним привыкнув, Вы поймёте, что те вовсе не столь разрушительны, как Вам кажется. Но я знаю, что Вы воспитаны в уединении и, естественно …" – она замолчала, словно не желая договаривать начатое.

"Да, я понимаю, что Вы имеете в виду", – серьёзно ответила я. Почему-то я не испытывала гнева, а лишь желание докопаться до сути. "Вот почему я хочу разобраться. Как Вы сказали, я ещё многого не знаю".

"Бедняжка", – прошептала она, взяв в свои мою руку. С минуту она молчала, потом вдруг порывисто вскочила. "Боже мой, давайте обсудим всё это сейчас, немедленно. Вам очень вредно волноваться или расстраиваться. Давайте же приступим к делу. Ваш муж – мой друг, и он часто меня навещает, фактически ежедневно. Да, он весьма долгое время был в меня влюблён … с перерывами". Она сделала паузу.

"А Вы в него влюблены?" – спросила я.

Та покачала головой. "Нет, и, по правде сказать, никогда не была. Однако с ним весело и он щедрый, очень щедрый".

"Видите ли, – задумчиво продолжила она, – я знакома с ним несколько лет, точнее, шесть, то есть намного Вас дольше. И он уже с тех пор был в меня влюблён. Он даже пару раз предлагал за него выйти, но я всегда отнекивалась. Я знала, что меня в Вашем кругу не примут, пусть даже я и стану его супругой. Это было бы ужасным мезальянсом, так что я предпочла остаться свободной. Ведь артистка должна сохранять свободу, иначе она ни на что не годится. Вот почему я отказывала ему снова и снова, но мы оставались и близкими друзьями, и, да, любовниками … Потом он встретил Вас и потерял голову. Потерял действительно! Я никогда не видела мужчину, который был бы столь сильно, как он в Вас, влюблён. Он поделился, что был околдован, охвачен пламенем. А его мать, эта мерзкая особа, делала всё, что можно, чтобы поддерживать это пламя, поскольку боялась, что он на мне женится. Она сказала ему, что лишит наследства, если он это сделает, а Вы, конечно, знаете, что ей принадлежит всё состояние. Ну, что же, в итоге он на Вас женился. Потом случилось нечто, и всё пошло вкривь-вкось. Вы были с ним слишком холодны, возможно, потому, что не любили, и слишком походили, как он сказал, на деву-недотрогу. И Вы – простите мне эти слова – скоро его утомили. Я ведь так хорошо его знаю. Он хочет много веселья, и развлечений, и смеха, да, а ещё вдоволь вина и умелых любовных утех. Вы не смогли или не захотели ему всё это дать, и потому он ко мне вернулся! Вот, клянусь Богом, и вся история!"

В этот миг её слуга принёс чайный поднос, и мы обе пару минут сохраняли молчание. Говорить было больше не о чем. Но, по крайней мере, мне наконец открылась правда.

"Чего я никак не могу понять, так это почему он вдруг по отношению ко мне так сильно изменился", – сказала я. Это всё ещё меня терзало.

"Потому что я его об этом попросила, – тихо ответила она. – Я знала, что он каждый вечер возвращается домой поздно, пьяный и, без сомнения, грубый – как всегда, когда выпивает сверх меры. И я знала о Вашем состоянии, поэтому его и умоляла …"

"Вы умоляли моего мужа быть ко мне подобрее?" – возмущённо вскричала я, и мои щёки вспыхнули от внезапного гнева. Я ощутила знакомое желание "дать наотмашь", как это было с Надей и Алексеем. Да, мне сильно захотелось врезать по этому милому, кукольному личику. Но, будто бы угадав мои мысли, Лидия вскочила, схватив меня за обе кисти.

"Теперь я понимаю, почему он так безумно был в Вас влюблён! – воскликнула она. – Вот оно, цыганское пламя. О, Вы можете хоть сто раз быть княгиней, но в первую очередь Вы цыганка! Вы бывали в местном таборе? Вы слышали, как поёт Маша? Да ведь она, быть может, приходится Вам сестрой …"

Цыганка! Это слово пронеслось у меня в голове! Цыганка – конечно, я была цыганкой! Напоминанием о прошлом! Возможно, прабабушка Доминика вернулась к жизни, если верить в реинкарнацию. И та была сильной и гордой, никто не смел её оскорблять! Пусть у них будет свой роман, у моего мужа и этой женщины. Я никогда больше не позволю этому причинять мне боль! Теперь наконец я всё узнала и поняла. И мне, определённо, не нужна была её жалость. Я резко выдернула свои кисти.

"Да, я цыганка, в наипервейшую очередь, как Вы и заметили, – вскричала я. – И я умею петь и танцевать по-нашему столь же хорошо, как Вы по-своему!"

Одному Богу известно, зачем я хвасталась, пытаясь изображать из себя артистку, но, полагаю, я просто не желала, чтобы Лидия имела передо мной все преимущества – во всех отношениях. Похоже, мои слова прозвучали крайне глупо, поскольку она снова рассмеялась.

"О, Вы ещё так юны, впрямь маленькая девочка", – заявила она, не переставая смеяться, но её глаза стали добрыми и дружелюбными, и мой гнев разом утих. "Что Вы желаете, чтобы я сделала? – продолжила она. – Только скажите мне, и я это сделаю. Я ни за что на свете не причиню Вам вреда".

"Ничего, – ответила я, – совершенно ничего. Пусть всё останется так, как есть, но только не говорите моему мужу, что я приходила, – вот и всё".

"Не скажу, клянусь, – воскликнула она. – Однако, прежде чем Вы уйдёте – а мы, возможно, уже никогда не сможем побеседовать, – позвольте дать Вам маленький совет. Я ведь гораздо старше Вас. И знаю Алекса … имея в виду князя Алексея, уж очень хорошо, намного лучше Вас, благодаря всем прожитым с ним годам. Когда тот пытается загладить своё пьянство, и грубость, и злобу, позвольте ему это сделать. Пускай у Вас уже не останется иллюзий, но не давайте ему этого понять. Тогда Ваша жизнь станет намного проще. Я знаю это по собственному опыту. А если Вы будете возражать ему, он снова станет вести себя как урод. Однако может, если захочет, быть вполне порядочным и даже добрым, что, признаюсь, случается не так уж часто. На самом деле у него неплохой характер, но влияние его матери и пьянство его испортили. Всегда слишком много денег, слишком много выпивки, слишком много лёгких побед, а также мать, которая постоянно его ругала, зачастую несправедливо, а позже набивала золотом его карманы. Ненормальная ситуация …"

"Абсолютно ненормальная, – невесело согласилась я. – А теперь прощайте. Я рада, что пришла, и рада, что мы всё обсудили".

"Прощайте, княгиня, – промолвила она, и её голубые глаза затуманились. – Пожалуйста, помните, что я Вам не враг, а друг, даже если мы более никогда не увидимся. И я сделаю всё, чего бы Вы ни попросили. Всё, что угодно".

"Я верю Вам. Благодарю!" – ответила я, и на том мы расстались.

Больше мы никогда не встречались, но изредка в Мариинском императорском театре я наблюдала её танцевавшей в балете и даже могла в обезличенном смысле восхищаться её стройной обворожительной грацией.

В тот вечер Алексей опять мне читал, и я его слушала, ловя каждое произнесённое слово. Мой разум больше не находился в смятении, а был совершенно спокоен и собран. Теперь я знала без малейших сомнений, что у нас нет надежды и брак наш – всего лишь пустышка. И ничего не могла с этим поделать! Пусть родятся дети, а судьба позаботится об остальном.