Было решено, что первого октября мы покинем Стронское, чтобы провести неделю перед моей свадьбой в Санкт-Петербурге.

Я стала загодя прощаться с окружавшими нас лесами и полями, лугами и деревнями, потихоньку и методично объезжая их верхом; а затем – с парком, фруктовыми садами и цветниками и, наконец, с самим домом.

Скорбя, я бродила из комнаты в комнату, прощаясь с местом, которое любила больше всего на свете, и строго следуя собственному ритуалу, специально разработанному для этого случая. Происходило всё следующим образом: вступая в комнату, я кланялась и бормотала: "Прощай, дорогое всё, что здесь есть. Когда мне доведётся увидеть тебя вновь, я уже буду другим человеком с другими глазами – замужней дамой. Девушка Тамара уходит навсегда, и её глаза больше никогда тебя не увидят. Итак, прощай, прощай". Затем я выбирала один предмет мебели, скажем, сервант, в качестве представителя всех кроватей, столов, стульев и других вещей в данном конкретном помещении и торжественно его целовала. А после уходила, опять низко кланяясь и всё так же шепча: "Прощай".

Однажды, когда я пятилась подобным образом из очередной гостиной, Танька, проходившая по коридору и остановившаяся в изумлении, дабы понаблюдать за столь необычным поведением, неожиданно подкравшись, сильно ущипнула меня за заднее место.

"Ради всего святого, Тамара, идиотка, что с тобой такое? Бормотать себе под нос какую-то чушь и кланяться в пустоту. Что ещё за новости!"

Когда же я всё объяснила, она расхохоталась, но лишь на пару секунд. А потом нахмурилась и, обняв меня, разрыдалась.

"Ох, ты бедная, бедная Крошка, – всхлипывала она. – Как же мне тебя жаль! Тамарочка, душенька, только скажи, и мы с Ванькой поможем тебе порвать с этой мерзкой тварью".

"Если бы только она сказала это месяц назад", – в отчаянии подумала я, также начав плакать. Но теперь уже слишком поздно. Я не могу с ним порвать. Это был бы страшный скандал! Да вдобавок по прошествии уже двух недель после визита Алексея …

"О чём это вы, детки мои, плачете?" – спросила Мама, выходя из своего будуара и удивлённо глядя на нас.

"Ох, ни о чём, ни о чём. Я просто прощалась со всем в доме, а Танька заметила, как я это делаю, и тогда мы обе распустили нюни", – объяснила я, в то время как Танька свирепо воззрилась на Маму.

"Разве ты не видишь, что чувствует Крошка? – раздражённо спросила она. – Правда, Мама, я тебя вовсе не понимаю! Тамара не любит этого мужчину, она несчастна – он чудовище. Давай разорвём эту помолвку прямо сейчас, сию же минуту".

"Довольно, Танька, – холодно сказала Мама. – Мы уже сто раз всё обговорили, и ты знаешь, что я об этом думаю. Алексей обожает Тамару и станет ей отличным мужем. После свадьбы она тоже научится его любить, и они будут очень счастливы".

"А как насчёт его репутации?" – непоколебимо настаивала Танька.

"Касательно неё, я вовсе не уверена, что и треть из того, что говорят, правда, – нетерпеливо парировала Мама. – Но даже если, будучи холостяком, он пару раз и 'сеял свой дикий овёс', то, став мужем, лишь от этого выиграет. Давай не будем это больше обсуждать. И не вбивай ей в голову никаких глупостей, Танька, ведь до свадьбы осталось всего десять дней. Я запрещаю столь бессмысленные пересуды. Забудьте об этом и пойдёмте со мной. Я покажу вам кое-что из нового белья, только что доставленного в качестве её приданого".

Мы молча проследовали за ней в бельевую, где на длинном столе из красного дерева лежали стопки белоснежных камчатных скатертей и салфеток с вышитой на них моей монограммой. Десятки одних и десятки других, перевязанных белой атласной лентой, как и подобает приданому невесты. В больших старомодных шкафах висели мои новенькие платья, распределённые по цветам – различным оттенкам голубого и розового с большим количеством белого и вкраплениями серого и чёрного.

Пальто, шляпки, перчатки, меха – прекрасные меха: пышная соболья пелерина, длинная накидка из горностая, шуба из аляскинского тюленя и короткий жакет из него же, плащ из шиншиллы, манто из персидского ягнёнка, а также всевозможные палантины, муфты и шейные платки. Это было похоже на выставку меховщика. Всё было красиво, но почему-то меня не заинтересовало, оставив абсолютно равнодушной.

Дабы угодить Маме, я послушно примерила несколько вещей. Но те были непривычными и тяжёлыми – слишком тяжёлыми для меня. Вместо того, чтоб выглядеть старше и солиднее, я смотрелась как глупая маленькая девочка, напялившая на себя Мамины наряды.

Сложилась странная ситуация! Мне было семнадцать, я стояла на пороге становления молодой женщины, здоровой, полной жизни, имевшей любящую семью, отличное приданое и всё, что только можно купить за деньги, и собиралась выйти замуж за человека с прекрасной фамилией и положением, который, по-видимому, был очень в меня влюблён. И всё же я была совершенно несчастна, надеясь и молясь о том, чтобы произошло чудо и помешало этому союзу или чтобы я умерла до того, как он случится. Потому что не хватало главного, единственного, что действительно сделало бы меня счастливой, – я не испытывала любви. Наоборот!

"Мама говорит, что она придёт после свадьбы, но так ли это? – уныло думала я. – В конце концов, я уже не один раз влюблялась и знаю, каково это. Это волнующе. От этого бросает то в жар, то в холод, вызывая и дрожь, и возбуждение, и счастье со всевозможными взлётами и падениями. Но здесь я ничего не чувствую, кроме того, что Алексей мне неприятен как никогда. Мне по-прежнему не нравится его вытянутое красивое лицо. Не привлекает, как он говорит, и смеётся, и дышит, и ест, и пьёт. Мне в нём не нравится ничего, так как же я могу научиться его любить? И как брак изменит это всё и заставит его вдруг казаться мне милым, привлекательным и приятным во всех отношениях? Я бы хотела, чтобы так и было. Я бы хотела его любить и быть счастливой. Я постараюсь. Я буду стараться изо всех сил. Возможно, это всё-таки случится".

Со слабым проблеском надежды я отправлялась на лужайку в парке, где можно было увидеть небо и где, будучи маленькой, я верила, что Бог меня слышит, так как там кроны деревьев не заглушали мой голос. И, спрятавшись за старым кустом сирени, являвшимся свидетелем многих моих взываний, я молилась о том, чтоб научиться любить Алексея, чтобы стать ему хорошей женой и сделать его счастливым.

Однако это меня изматывало, и я становилась всё худее и бледнее, испытывая приступы неприятного головокружения и тошноты, возникавшие, по мнению Няни, из-за постоянного нездорового возбуждения.

"Чем скорее Малышка выйдет замуж, тем лучше, – твёрдо заявляла она. – Нехорошо 'обещанной' девушке так долго ждать. Это вредно для здоровья, и я буду рада отправить её в Санкт-Петербург".

Наступил день нашего отъезда, и я в последний раз попрощалась со старым домом, слугами и всеми своими домашними питомцами, включая Попо́, который должен был последовать за мной позже, когда я уже поселюсь в новом пристанище. Потом, задыхаясь от рыданий, которые изо всех сил старалась сдержать, я с Папой и Мамой села в ландо, чтобы безвозвратно отправиться на вокзал. Глаза Папуси выглядели сурово, хотя тот отчаянно пытался меня веселить, Мама же была бледна и молчалива. Много лет спустя она мне рассказала, что внезапно испугалась при мысли о моём замужестве, испугалась, что остальные были правы в своём мнении об Алексее, а она ошибалась. В тот миг она оказалась на грани того, чтоб позволить мне немедленно разорвать помолвку, пусть даже ценой страшнейшего скандала. О, если б она тогда решилась это сделать, вся моя жизнь, без сомнения, сложилась бы совсем иначе. Но она промолчала, и жребий был брошен.

В Петербурге у поезда нас встретил излишне по-жениховски сиявший Алексей с огромным букетом алых роз и рубиновым браслетом. С той секунды я стала чувствовать себя мячиком, покатившимся под откос и не способным остановиться, пока не достигнет дна.

Дни той последней недели перед моей свадьбой пролетели как череда наполненных однообразными событиями и казавшихся нереальными снов.

Утром финальные примерки у портных; обеды с дальними родственниками и друзьями семьи, прибывавшими на торжество; после трапез длительные поездки с Алексеем в открытой коляске на острова; затем же ужины только с ним.

Но однажды, к моему ужасу, мать Алексея, княгиня Агриппина Ивановна, решила взять меня с собой на прогулку тет-а-тет, чтобы, по её словам, познакомиться поближе. Это было страшное испытание, которое закончилось полным провалом. Пока та сохраняла молчание, краем глаза-бусинки наблюдая за мной и, вероятно, думая: "Посмотрим, о чём с ней можно говорить", – я лихорадочно ломала голову в поисках подходящих тем для нашей беседы, которые были бы по-девичьи скромны, но в то же время умны и интересны. Но всё, что приходило на ум, – это судорожные восклицания самого глупого рода, как то: "Сегодня прекрасная погода, не находите?" "О, какое красивое дерево, не так ли?" "Вы раньше видели такую птицу, нет?" или "Прошу Вас, взгляните на эту воду. Она действительно столь же голубая, как небо". Я панически прислушивалась к собственному голосу, бесстрастно выдававшему эти идиотские замечания, но мой мозг, казалось, иссох, и в нём не осталось ни единой здравой мысли. Я видела, что Агриппине Ивановне всё больше и больше претит моя глупость, так как та поджимала свои тонкие губы, пока они не превратились в прямую презрительную щель.

Наконец я в отчаянии прошептала: "Как Вы думаете, когда у меня будет ребёнок?"

Она величественно повернула в мою сторону голову и, подняв лорнет, в изумлении уставилась мне в глаза.

"Откуда ж мне знать? – ледяным тоном промолвила она, скривив губы в нечто, подозрительно смахивавшее на усмешку. – Кроме того, дорогая моя, если мне будет позволено так выразиться, я не думаю, что это самый подходящий вопрос из уст юной девы".

Итак, вдобавок ко всему я и тут, опозорившись, "села в лужу".

От такого унижения я готова была разрыдаться. "В конце концов, я же не идиотка, – уныло думала я. – Это всё она виновата! Почему бы ей было не сказать что-нибудь и хоть немного мне не помочь?"

После моего столь неудачного последнего высказывания я потеряла дар речи, и мы молча поехали в её особняк, где, увы, я должна была остаться с ней на чай. Там я вновь осрамилась ещё более ужасным образом. Сидя на краешке кресла за чайным столиком, с трудом удерживая в дрожащих ладонях чашку и размышляя, осмелюсь ли я протянуть руку за кусочком столь аппетитно выглядевшего торта, я внезапно потеряла над чашкой контроль, и горячий чай пролился на моё новое платье, а также, что было гораздо катастрофичнее, на её розовый ковёр.

"О, моя дорогая, как же Вы неловки", – воскликнула она, рассмеявшись так, словно была крайне довольна моим непростительным отсутствием непринуждённости в общении и сноровки. А потом позвонила в маленький, украшенный драгоценными камнями и стоявший на столике рядом с ней колокольчик, приказав своему седовласому дворецкому Сергею, которого я невзлюбила с первого взгляда, принести полотенца и холодную воду, чтобы почистить моё платье и ковёр, "который у меня один из лучших", – добавила она в мою сторону.

Когда тот со всеми принадлежностями вернулся, раздался странный треск расколотого стекла. В смятении я нечаянно смахнула с чайного столика изящное хрустальное блюдце, на которое Сергей, не заметив его под ногами, и наступил, раздробив на тысячу частей.

"Что такое? Что ты там раздавил?" – подозрительно спросила Агриппина Ивановна, и её замечательный нос с бородавкой вопросительно дёрнулся.

К своему ужасу, я почувствовала, как меня захлёстывает волна смеха.

"Нет, нет, только не здесь, не сейчас", – в отчаянии подумала я, щипля себя за руку и прикусывая язык, дабы сдержать кошмарный взрыв. Однако это было выше моих сил.

"Хи-хи-хи, пуф-пуф", – нервно и по нарастающей начала я. Когда же Агриппина Ивановна, изумлённо подняв брови, вперила в меня свой взгляд, я разразилась самым мощным за долгое время приступом хохота. Такого приступа у меня не случалось со дня моего первого представления ко Двору. Я согнулась пополам, я давилась, я задыхалась, я не могла остановиться даже ценой своей жизни.

Глубоко потрясённая Агриппина Ивановна, подняв свой лорнет, молча изучала меня несколько минут. Затем, повернувшись к Сергею, самым что ни на есть ледяным тоном приказала принести стакан холодной воды и "немедленно подать к дверям карету".

Я послушно попыталась сделать несколько глотков, но от этого стало только хуже. "Пффф", – хлынула у меня из носа вода и окатила её, как струя из тела кита, она же возмущённо отпрянула, стряхивая капли с волос и вытирая лицо. Одна капля скатилась на кончик её носа, повиснув прямо рядом с бородавкой. "Моя дорогая, если Вы не в состоянии перестать смеяться столь необычным образом, то я думаю, что Вам лучше поехать домой, – сказала она сдержанным, но полным холодной ярости тоном. – Возможно, когда я увижу Вас в следующий раз, Вы сможете объяснить, что в моём доме показалось Вам столь смешным. Лично я не вижу тут ничего смешного, но у Вас, судя по всему, совсем другое чувство юмора. До свидания, дорогая моя, и я надеюсь, Вам понравился проведённый со мной день".

"До свидания, Княгиня, и большое Вам спасибо, он действительно был славным", – заикаясь, пробормотала я, целуя ей руку и почтительно приседая в реверансе, пока пятилась из гостиной. Потом же быстро сбежала по лестнице и села в карету, доставившую меня домой.

Велико же было огорчение Мамы, когда я рассказала ей о роковом дне, проведённом с моей будущей свекровью.

"Боже мой, Тамара, ну почему же ты не могла вести себя подобающим образом, произведя приятное впечатление? – печально спросила она. – Сначала не сумела придумать тему беседы – ты, вечно трещащая как сорока, – а потом у тебя начался неприличный приступ смеха! Да ещё её облила! Она подумает, что ты не только глупа, но и невоспитанна и не умеешь себя контролировать. О, Боже, о, Боже! Это ужасно! Я так хотела, чтоб ты ей понравилась".

Всё и правда складывалось плохо, поскольку в тот вечер Алексей был необычайно мрачен и неохотно признал, что я произвела дурное впечатление на его мать. Та поделилась с ним, что, изучив меня в течение дня, пришла к выводу о необходимости сильной руки, чтобы меня направлять, и множественных занятий, чтобы развивать мой незрелый мозг.

"Может быть, она желала бы, чтоб мы разорвали нашу помолвку прямо сейчас, пока ещё не слишком поздно?" – с надеждой спросила я, думая: "Ну вот, наконец-то и решение".

Но он тут же перестал быть критичным и мрачным и, стиснув меня, впал в свой собственный приступ поцелуев и ласк.

К счастью для меня, вскоре на сцене неожиданно объявилась двоюродная бабушка Наталья. Одетая в строгое старомодное платье из фиолетового шёлка, в капор с рюшами ему в тон, имевшая на груди тяжёлые золотые украшения и трость из эбена в руке, она специально приехала из своего особняка на островах, чтобы, по её словам, в последний раз поговорить со мной наедине и вручить свой подарок, что был более ценен, чем любое украшение из золота и серебра.

"Но давай сначала избавимся от этого жутко несносного мо́лодца", – прошептала она, а затем, повернувшись к Алексею, бесцеремонно выпроводила его из гостиной.

"Я хочу поговорить со своей внучатой племянницей без посторонних ушей, а потому, будьте добры, оставьте нас", – заявила она, кинув на него многозначительный взгляд.

Она терпеть не могла Алексея и сразу возглавила борьбу семьи против него и нашей женитьбы. Поскольку тот об этом знал, он также испытывал к ней искреннюю неприязнь и, несмотря на неизменную вежливость, обращался с ней так, будто ей было лет сто, а не всего лишь восемьдесят. По крайней мере, в этом состояла одна из её главных претензий.

Когда он покинул комнату, чтобы, по его словам, выпить бокал портвейна в Ванькином кабинете, она покачала головой и вздохнула.

"Он уже вылакал достаточно и без этого дополнительного бокала – или двух, или пяти, или десяти!" Затем она добавила: "Нам уже слишком поздно что-либо предпринимать в отношении твоего брака, но если ты сама хочешь что-то сделать, Тамара, прямо сейчас, то ещё не поздно. Я помогу тебе во всём, что бы ты ни решила".

Молча обняв её за хрупкие плечи, я крепко прижала к себе. Она была такой милой, такой мягкой и нежной, и я любила её всем сердцем. Много раз она улаживала мои разнообразные "цыганские" трудности и со всей своей житейской мудростью, опытом и тактом давала советы, направляя меня в трудные минуты, приглаживая мои взъерошенные пёрышки и заливая целебной мазью доброты и понимания незаживающие раны в душе испуганной или сбитой с толку маленькой девчушки.

Она лично знала прабабушку Доминику на пике успеха той в Санкт-Петербурге, да и позже, когда та уже жила в уединении, почти всеми забытая. И теперь снова о ней заговорила.

"Она была необычной женщиной, сильной и мужественной, – серьёзно сказала мне Наталья. – И ты, Тамара, всегда должна гордиться тем, что являешься её правнучкой. Ведь ты похожа на неё, в тебе много от неё, гораздо больше, чем в Ваньке, Таньке или ком-либо ещё, в тебе горит её огонь. Всегда высоко неси пылающий факел, который она тебе завещала, используя его, чтобы лить свет, где бы ты ни находилась, всё больше и больше света во времена тьмы и страданий. Помни слова: 'Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного'50. Помни же о них каждый день своей жизни и пообещай мне, что будешь стараться поступать соответственно, что бы ни ждало тебя впереди".

Будучи глубоко тронутой, я, опустившись рядом с ней на колени, поцеловала её маленькие морщинистые ручки.

"Я постараюсь, Тётушка, я сделаю всё, что в моих силах", – шептала я, пока та гладила меня по волосам, бормоча свою обычную молитву: "Спаси и сохрани чадо Твоё, Господи, и направь шаги её вверх по лестнице, ведущей на Небеса и в жизнь вечную".

Несколько секунд мы молчали, а потом она рассмеялась.

"Смотри, что я тебе принесла! – радостно промолвила она. – Должно тебе понравиться. И я сделала всё это сама, в одиночку, для тебя. Это, Тамара, мой факел, который я тоже тебе передаю".

И, развязав белую ленточку, она показала мне небольшой томик, тонкие листы которого были плотно исписаны её мелким почерком.

"Ой, что же это, Тётушка Наталья, душенька, что это?" – взволнованно воскликнула я.

"Это летопись нашей семьи, Тамара, те истории, которые я рассказывала тебе так много раз, снова и снова. И, кроме тебя, они никого по-настоящему не волновали, а я ужасно боялась, что ты когда-нибудь их забудешь. Поэтому я и записала их все для тебя. Вот они, голубка моя. Когда меня не станет, ты будешь вчитываться в каждое слово и знать, что в любом из них – мой поцелуй и бессмертная любовь к тебе".

Ослеплённая слезами, я снова с ней обнялась, и мы долгое время сидели, прижавшись друг к другу в тишине и полном взаимопонимании.

Когда же она ушла, я почувствовала, что не могу видеть никого, и уж точно не Алексея, переполненного до краёв портвейном, и, отправив ему с Няней свои "сожаления", двинулась в спальню, чтобы там прочитать небольшую рукопись. Из всех моих свадебных подарков это был действительно наилучший и, как и представила его двоюродная бабушка Наталья, "гораздо более ценный, чем злато, серебро или драгоценные камни".

Пока я читала, в мою комнату вошла Мама и села на диван. Она выглядела страшно взволнованной и нервозной, а на её щеках горели два ярких пятна.

"Подойди ко мне, Малышка, дорогая, – жалобно позвала она, протягивая ко мне руки. – Мама хочет сказать тебе что-то очень важное".

Я встревоженно, не двигаясь, на неё уставилась. В ту минуту, когда она промолвила эти слова, я поняла, что за ними последует и о чём пойдёт речь! Она намеревалась исполнить свою задумку и провести со мной накануне моего венчания "библейскую" беседу, как и обещала во время моей помолвки.

Боже правый, ведь она явно собралась объяснить мне притчу о том, как оставить своих отца и мать и прилепиться к мужу! Я видела, что она пребывала в мучительном замешательстве, ненавидя саму мысль о таком разъяснении и всем сердцем желая, чтобы земля внезапно разверзлась и поглотила её прежде, чем она начнёт вещать.

С несчастным видом я опустила глаза и принялась рассматривать носки своих старых туфель. Это обещало стать для нас обеих ужасным испытанием! Неужели ситуация была ещё не совсем плоха, чтобы желать усугубить её подобными разговорами "по душам" на темы, которые всю мою жизнь были под запретом! Если б только мы раньше были близки, обсуждая в прошлом любые моменты, тогда нам было бы легче. Но как прикажете забыть те случаи, когда я задавала важные вопросы, а она сильно раздражалась и ругала меня за "извращённый ум и греховное воображение". То было типичным положением дел в отношениях матери из викторианской эпохи и дочери из двадцатого века, создавшим меж нами пропасть, которую теперь, слишком поздно, она решилась попытаться преодолеть.

"Пожалуйста, Мамуся, не надо, – жалобно пробормотала я. – Почему мы именно теперь должны говорить о чём-то особенном?"

"Потому что это вполне естественно и так и подобает поступать матери и юной неопытной дочери накануне её венчания", – ответила она чуть более твёрдо.

Затем ровным голосом, не глядя на меня, она, как я и предполагала, процитировала текст из Священного Писания.

"И это, дитя моё, означает …" – глядя куда-то поверх моей головы, приступила к объяснению она.

"О, умоляю, умоляю, умоляю, Мамуся, прекрати! – вскакивая и бросаясь к ней, закричала я. – Я не буду тебя слушать. Я заткну уши! Ты не должна, ты не станешь, ты не имеешь права …"

Растерянная, она воззрилась на моё охваченное паникой лицо.

"Почему, Детка? Я и не знала, что тебе известно нечто такое, что способно так тебя расстроить, тебя, мою невинную Малышку! Почему? Что ты знаешь? Расскажи своей Маме".

"Ничего, Мамуся, абсолютно ничего! Я и не хочу ничего знать! – жалобно причитала я. – Пожалуйста, не мучай меня, умоляю, оставь меня в покое …"

Покачав головой и глубоко вздохнув, она обняла меня и погладила по руке.

"Что ж, хорошо, – наконец произнесла она. – Я ничего не скажу, только вот это: беспрекословно повинуйся своему мужу, Тамара, даже если его требования будут порой казаться тебе аморальными. Доверься ему и позволь направлять тебя, уча быть хорошей, послушной женой. Помни, что в жизни есть много вещей, которые мы, женщины, должны переносить безропотно, ибо такова Божья воля".

Перекрестив затем мою склонённую голову, она встала и медленно вышла из спальни, а я ещё долго сидела, уставившись в стену невидящим взором.

"Божья воля", – сказала она. Но была ли это Его воля, подумала я, или воля человека? В моём случае воля Алексея, поддержанная Мамой?

О, как же мне правильно поступить? Убежать от всего этого, пока ещё есть время, или подчиниться, позволив формировать мою жизнь в соответствии с их желаниями, а не моими?

Сначала, будучи девочкой, я должна была "почитать и слушаться" своих отца и мать во всех важных вопросах, делая то, что те мне говорили; затем, уже как замужней даме, мне следовало "почитать и слушаться" своего мужа.

Слушаться, всегда кого-то слушаться! Но где же тогда была моя свободная воля? Или именно Божья? Как мне было узнать правду?

Озадаченная и уставшая от беготни этих мыслей, я решила помолиться и, опустившись возле своей небольшой старой кровати на колени, с закрытыми глазами стала читать "Отче наш".

"Всегда произноси Молитву Господню, когда ты в беде или сомневаешься", – каждый раз повторял мне отец Трофим.

Но когда я дошла до слов: "Да будет воля Твоя", – меня словно пронзило электрическим током. Открыв глаза, я прекратила молиться и переместилась на корточки.

"Ну вот, опять, – в отчаянии подумала я, – 'Да будет воля Твоя' …" Но откуда мне знать, в чём состоит "Твоя воля"? В моём случае выражает ли она себя через мою мать и должна ли я беспрекословно ей подчиняться, повинуясь, таким образом, и Богу? Или это тот голос, который, не стихая во мне, твердит: "Беги, Тамара, беги, пока не слишком поздно"? Какой из этих двух голосов истинный?

Вскочив на ноги, я принялась мерить шагами помещение.

"Я знаю, что нужно сделать, – прошептала я. – Я сейчас прогоню все мысли и оставлю свой разум, свою душу совершенно пустыми, будто чистый лист бумаги, на котором может появиться Его послание. Или, быть может, Голос заговорит со мной так, что я действительно его услышу. Или твёрдое убеждение в том, что является правильным, овладеет всем моим существом. Я сделаю это сейчас, в этот самый миг".

Я встала абсолютно неподвижно, крепко зажмурив глаза.

"Итак, я выметаю прочь свои мысли, – пробормотала я, – все свои мысли, все до последней. Вот, они пропадают! Всё, что остаётся, – это пустое пространство. Теперь оно совсем пустое … И теперь я вижу белый свет! Он медленно заполняет собой это пространство, заполняет его и заполняет до тех пор, пока не останется ничего, кроме этого белого света. Вот где неожиданно появится знак, который укажет мне на Божью волю. Белый свет, белый свет, белый свет, не покидай меня!"

Я стояла посреди комнаты, не двигаясь и напряжённо ожидая появления знака. На протяжении нескольких секунд я могла видеть этот свет, не обжигавший, будто яркое пламя, а равномерно разливавшийся по всему моему телу. Затем он стал исчезать, и по мере того, как угасал, мои мысли хлынули потоком обратно.

Всё было кончено! Я вымела всё из своей души, её наполнил таинственный свет, и я ждала Божьего послания, ждала и ждала. Но ничего не случилось, совсем ничего.

Разочарованная и разбитая, я забралась в постель и, натянув одеяло на голову, попыталась уснуть.

Но за всю ту ночь я так и не смогла сомкнуть глаз и в итоге в своём розовом фланелевом халате и мягких тапочках с зайчиками прошлась по дому, заходя в разные комнаты, чтобы ненадолго присесть на какое-нибудь любимое кресло, диван либо ковёр и думать, думать, думать – в основном о прошлом.

В Маминой гостиной я долго лежала перед камином, в котором ещё тлело несколько алых углей, вытянувшись во весь рост на белой медвежьей шкуре, которую мы называли Мишка Медведь, и его здоровенная белая голова поддерживала мою чёрную, как делала тысячи раз с тех пор, как я родилась. И пока лежала, таращась на потолок, где мерцали красноватые отблески догоравших в камине углей, я думала о той важной роли, которую он всегда играл в моей жизни.

Именно на Мишке я научилась ползать, хватаясь, когда никто не видел, за его белую шерсть, что объясняло появление на шкуре маленьких голых участков; именно на Мишке я слушала Мамусины сказки или истории о семье двоюродной бабушки Натальи, грея пальцы ног у огня и лакомясь сухим печеньем, размоченным в горячем молоке.

Именно на Мишке я спала, и плакала, и дрыгала пятками, и шалила, и учила, лёжа на животе, уроки, и читала свои любимые книги.

И стоя именно на Мишке, я встретила Алексея в день нашей помолвки и, потирая ноги о его шерсть, изо всех сил пыталась вызвать искру, которая заставила бы нежеланного мужчину подскочить. Увы, это был единственный раз, когда верный Мишка меня подвёл.

И вот теперь я прощалась с ним, шепча в его лысоватое ухо: "Когда в следующий раз ты почувствуешь меня на своей спине, Мишенька, душенька, я буду другим человеком, замужней дамой, возможно, с собственным ребёнком, который будет ползать по тебе, как прежде делала я. Кто знает? Пожалуйста, будь добр к нему, Мишка, душка, если я умру, и не очень огорчайся, если он ещё чуточку повыдергает у тебя шерсть".

В Ванькиной берлоге я свернулась калачиком на нашей любимой турецкой тахте, вспомнив обо всех наших песнях и танцах, о Грише, о Бэй, о Ванькиных возгласах и Танькиных объятиях, отчего принялась рыдать и нарыдалась так, что в итоге заснула.

Именно там Няня обнаружила меня в шесть утра в день моей свадьбы.

"Боже мой, и что всё это значит? – воскликнула она, в смятении всплеснув руками. – Как обычно, вместо того, чтоб отдыхать и выглядеть на все сто, ты совершаешь ошибку. Поторопись-ка, душенька, умыться и одеться, так как пора идти к заутрени".

Вместе мы пошли в ближайшую церковь, и перед службой я исповедалась, рассказав батюшке о том, что произошло со мной этой ночью и как я пыталась получить знак от Бога, но тщетно.

"Так откуда же мне знать, какова Его воля?" – безнадёжно спросила я.

Священник пару секунд молчал. Затем вздохнул.

"Да, – задумчиво промолвил он, – да … ты пыталась … ты думала, что поступаешь правильно. Но, очевидно, ты ещё к такой милости не готова. Очень немногие люди готовы, только святые и, возможно, несколько избранных … Бог дал тебе свободу воли, чадо моё, и только тебе решать, что верно, а что нет. Решать тебе".

"Но как я могу знать, понимать, быть уверенной? – запротестовала я. – Это же вопрос послушания или непослушания собственной матери, вот что это такое".

"А в данном случае без малейших колебаний слушайся свою мать, и ты получишь награду за своё послушание. Твёрдо верь в это и неси в себе по жизни эту подкрепляющую мысль, как свет маяка. Да, рано или поздно Господь вознаградит тебя за то, что была покорной дочерью. Иди с миром, и пусть грядущие годы станут для тебя счастливыми".

После этих слов он отпустил мне все грехи, и мы с Няней причастились.

Вернувшись, мы застали весь дом на ушах.

Папуся пролил целую чашку кофе на моё свадебное платье! Пока никто не видел, он с чашкой в руке встал после завтрака из-за стола и проник в Мамину гостиную, где на софе оно и лежало, готовое к тому, чтоб я в него облачилась. Согласно его стыдливому объяснению сего ужасного инцидента, при виде моего подвенечного наряда на его глаза тут же навернулись слёзы и он, ослеплённый ими, споткнулся о Мишкину голову.

"Этот тупоголовый старый лысый медведь! Этот рассадник моли! – гневно кричал он, будто во всём был виноват Мишка. – Вечно у всех на пути, всегда помеха обществу … Жаль, что я не смогу снова застрелить его, как тридцать лет назад. Но, поверьте, на этот раз я бы не стал делать из него чучело или ковёр, из-за которого все будут падать".

"Никто никогда, кроме тебя, из-за него не падал. Так что ты не можешь винить Мишку, когда сам во всём виноват, поскольку слонялся с чашкой чёрного кофе, – возмутилась Мамуся. – Теперь же, будь добр, уйди и дай нам разобраться с тем беспорядком, который устроил".

И все они: Мамуся, Танька, Няня, Фрося и мисс Бёрнс, – стали суетиться над моим платьем, словно стайка беспокойных кудахтавших кур. Но портниха, растолкав их, умело промыла пятно холодной водой.

"Когда оно высохнет, всё будет в порядке, – заверила она, – да к тому же вуаль прикроет всё, что бы там ни осталось".

Утренние часы пролетели чересчур быстро, и в полдень меня попытались заставить проглотить немного курятины и бульона. Однако я была слишком взволнована, чтобы есть, и, давясь, как в детстве, поспешно выплюнула всё назад на тарелку.

"Что за безупречное поведение для невесты! – насмешливо воскликнул Ванька. – Если тебя тошнит, то разве нельзя было тактично извиниться и вовремя выйти из-за стола? Теперь же ты всем испортила аппетит, отвратительная нищая-скотинка-чёртова-старая-дура. Давай, убирайся отсюда, кыш", – и он замахал на меня салфеткой, а я с радостью выбежала вон.

Когда мне пришло время одеваться к торжеству, Мамуся и Танька предварительно выкупали меня в ароматной воде, натерев душистым мылом. А затем меня, вытертую и припудренную, Мамуся облачила в семейную свадебную сорочку, ту самую объёмную старинную сорочку из батиста и кружев, что была на теле и прабабушки Тамары, и бабушки Александры, и Мамы, и Таньки в дни их собственных свадеб. Теперь же настала моя очередь носить прабабушкино одеяние, практически достигавшее пола и имевшее ширину, равную пяти обычным ночным рубашкам.

"Она будет торчать из моих панталон", – уныло запротестовала я. Но Мама сказала, что нет, не будет, так как на саму церемонию надеваются закрытые, плотно облегающие панталоны, сочетающиеся с сорочкой и не позволяющие той сползти. Позже, когда я переоделась к отъезду в свадебное путешествие, на мне уже была гораздо более короткая сорочка, которая, несмотря на то, что носилась вместе с панталонами с разрезом, как у замужней дамы, никак не могла свисать и быть видна.

Всем этим сорочкам и панталонам было не менее ста лет, и, согласно фамильной традиции, мы, невесты, обязаны были быть в них в дни наших свадеб. Потом их, прокладывая лавандой, убирали до будущих торжеств представительниц новых поколений, а мы начинали носить нижнее бельё из нашего личного приданого.

После сорочки Мама и Танька натянули на меня белые шёлковые чулки и зашнуровали новый белый шёлковый корсет. Затем подошла очередь фланелевой и шёлковой нижних юбок, и те, белые, отделанные кружевами, тоже были абсолютно новыми.

Танькин сынишка, Ванюха, положил в мою атласную туфельку золотую монетку на счастье, и тогда я была полностью готова к одеванию в свадебное платье из плотного атласа цвета слоновой кости, также принадлежавшее ещё прабабушке Тамаре и с незапамятных времён украшавшее по очереди всех невест в роду. Оно было сшито по образцу придворного наряда и состояло из самого платья, расшитого жемчугом, и огромного шлейфа. К изящному серебряному кокошнику, теперь украшенному венком из свежих цветов апельсина, была прикреплена длиннющая кружевная вуаль пуан данглюте́р51, что ниспадала до самого конца шлейфа. На левом моём плече блистал знак отличия фрейлины на голубой ленте, а на шее – тонкая платиновая цепочка с одной крупной бриллиантовой каплей.

Когда наконец я была готова и меня уже собирались отвести в гостиную, чтобы благословить перед отъездом в храм, меня внезапно охватила паника.

"Мне нужно в глозетт", – тревожно прошептала я, в то время как Мамуся, Танька и все остальные в ужасе пытались меня отговорить.

"Тебе нельзя, Тамара, ты вся разодета и затянута для церемонии, – закричали они хором. – Ты, разумеется, сможешь потерпеть ещё час! Кроме того, ты ходила в глозетт перед тем, как принять ванну, всего-то полчаса назад!"

"Не имеет значения, мне нужно, – причитала я, – если я этого не сделаю, случится нечто ужасное!"

"Ну, вот, опять! С тобой всегда должно случиться нечто ужасное в самый неподходящий момент", – бушевала Мама.

Они угрожали, и умоляли, и упрашивали, и убеждали, но тщетно. Я настаивала: либо глозетт, либо …

В итоге, отчаявшись, они сдались, и образовалась процессия. Я шла в её главе в нужном направлении по тёмному коридору, за мной следовали портниха и две её помощницы, Няня и мисс Бёрнс, которые, тесня и толкая друг друга, несли мои шлейф и вуаль.

В обоих концах коридора разместили по горничной, чтобы ни один из джентльменов не смог выйти из своей комнаты и стать свидетелем шокирующей сцены: визит невесты в полном облачении в воттер глозетт, дверь коего непременно должна была оставаться открытой для сопровождавших.

Но, выйдя оттуда и двинувшись в обратный путь, я услышала знакомый взрыв смеха и узрела Ваньку, который, возвышаясь над стоявшей на страже горничной, завопил: "Ура Тамаре! Вечно делает что-то не то в неподходящее время! Да благословит её Господь, нашу нищую скотинку!"

В гостиной уже ждали мои посажёные родители, Дедуся с двоюродной бабушкой Натальей, и когда я опустилась перед ними на колени – с большим трудом из-за моего тяжёлого платья, – они по очереди благословили меня золотой иконой. Затем появился шафер жениха с гигантским букетом белых роз, перевязанных широкой муаровой лентой, вручив мне его с обязательными словами: "Жених в церкви".

Это послужило для нас сигналом садиться в наши экипажи. Следуя старой традиции, мои родители не поехали до храма вместе со мной, а присоединились ко мне уже у него. Итак, предшествуемая Ванюхой, моим маленьким пажом, который нёс икону, я разместилась в первом ландо вместе с Дедусей, двоюродной бабушкой Натальей и Танькой, в то время как Папуся, Мамуся, Ванька и Бэй сели в следующее, а Няня и мисс Бёрнс ехали за ними в третьем, запряжённом Смелой и Белой, которых подстригли и почистили специально для этого случая.

В церкви я взяла Дедусю под руку, и мы прошли мимо огромной толпы людей, собравшихся на тротуаре, чтобы поглазеть на свадьбу, мимо почётного караула с обнажёнными саблями и мимо гостей – в центр нефа, где и стоял Алексей в полной парадной форме, имея божественно красивый вид и ожидая, пока я займу своё место слева от него.

Перед нами, недалеко от ведущих к алтарю ступеней, стоял аналой, затянутый серебряной тканью, на котором лежал Новый Завет в переплёте из алого бархата с золотом, и рядом с ним – золотой крест. Именно там практически всегда совершались таинства венчания и сейчас ждали священник и дьякон в своих сверкающих рясах из серебряной и золотой парчи. Позади нас парами выстроилась длинная колонна друзей жениха и невесты во главе с Ванькой, стоявшим прямо за мной, – офицеры полка императорской гвардии, сослуживцы Алексея. Во время церемонии их обязанностью было держать над нами золотые венцы, а также, неся их, следовать за нами, ведомыми батюшкой, в троекратном хождении вокруг аналоя. Это являлось для них трудным делом, поскольку они должны были быть очень осторожны, чтобы не наступить на шлейф невесты. И венцы не раз переходили из одних рук в другие.

Стоя рядом с Алексеем, я видела – и обоняла, – что он подкрепил себя перед предстоявшим испытанием водкой и красным вином.

"Славою и честию венчай я". Трижды произнёс священник ритуальные слова, и каждый раз я краем глаза наблюдала за прекрасным профилем Алексея. "Славою и честию …" Мне было интересно, о чём он думал.

Не помню, чтобы я во время службы размышляла о чём-то другом, и всё прошло как во сне. Когда она завершилась, по Церкви разнеслось традиционное песнопение торжествующего ликования. Я стала замужней дамой! Я стала женой Алексея.

Опираясь на его руку, я вышла из церкви, и мы, лишь вдвоём с ним в небольшой коляске, поехали к нашему дому, где устраивался приём. А там нас уже ждали Папуся и Мамуся, держа традиционное приветственное серебряное блюдо с чёрным хлебом и солью. Затем мы бок о бок разместились перед мраморным камином в гостиной, теперь уже уставленной цветами, стоя на Мишке Медведе, которого по моей настоятельной просьбе не убрали, как планировалось изначально.

"Кто-нибудь обязательно споткнётся и упадёт на этого никчёмного зверя", – проворчал Папуся, всё ещё думая о своём утреннем казусе. Однако Мишка остался, и, скрытая, к счастью, под длинными складками своего свадебного платья, я наконец сбросила тесные атласные туфельки и со вздохом облегчения встала в одних чулках на любимую и такую мягкую Мишкину шёрстку.

Гостям с огромных серебряных блюд раздавали высокие бокалы с шампанским, а также традиционные шёлковые мешочки со свадебными сладостями. Небольшие мешочки, размером с ридикюль, были оформлены в цветах двух родов с тиснёными инициалами жениха и невесты. В данном случае моими цветами были голубой с золотом, а Алексея – красный с серебром.

Когда приём подошёл к концу и мы пожали руки последнему гостю, я сделала попытку опять надеть обувь, но не смогла! Мои распухшие ступни отказывались вновь влезать в столь тесное пространство, и я соскользнула с Мишки в полном свадебном облачении, оставив на его спине лишь пару белых атласных туфель.

Между приёмом и ужином мне разрешили, сняв свадебное платье и вуаль, отдохнуть с часок на кровати. Алексею было приказано меня не беспокоить, и, благодарная за передышку, я лежала совершенно неподвижно, закрыв глаза и слушая певучий голос Няни, которая, поглаживая меня по волосам, повела одну из моих самых любимых старых историй – о свадьбе, случившейся в незапамятные времена первого князя Руси, моего пра-пра-пра (и ещё около сорока "пра") деда Рюрика. Но как раз в тот миг, когда я уже собралась задремать под успокаивающими чарами знакомых слов, слышанных мною много раз на протяжении своей жизни, пришло время вставать и вновь облачаться к ужину, или "банкету", как напыщенно назвала его Няня.

Обожаемая старушка вмиг к нему подготовилась, представ в своём новом сером атласном платье, отделанном кружевами, и серой же шляпке ему в тон, тогда как мисс Бёрнс в кои-то веки надела коричневое шёлковое платье с золотым шитьём. Эти новые наряды были подарены им Мамой в честь моей свадьбы, и лишь старый доктор Руковский упрямо влез в свой видавший виды зеленовато-чёрный сюртук, наотрез отказавшись надевать что-либо новое.

"В этом сюртуке я был на девочкиных крестинах, и в нём же я увижу её свадьбу", – твёрдо заявил он, хотя древний сюртук, который некогда так хорошо на нём сидел, теперь, казалось, вот-вот должен был лопнуть, зловеще треща по швам с каждым его вздохом. К тому же в нём не раз заводилась моль, оставив на животе характерный узор из маленьких дырочек.

Дрожа всем телом, как и случалось всегда, когда меня днём отправляли на часик поспать, а потом заставляли вставать, я вымыла лицо и руки холодной водой и стояла так смирно, как только могла, пока на меня вновь надевали тяжёлый свадебный наряд.

Когда я была готова, за мной пришёл Алексей, и, взявшись за руки, мы с ним отправились в гостиную под звуки радостного марша. Так как гостей оказалось очень много, слишком много даже для большой столовой, "банкет" был накрыт в Хрустальной бальной зале, где камерный струнный оркестр, скрытый за высокими цветущими растениями, играл для нас тихую музыку на протяжении всего долгого ужина.

Длинный стол в форме подковы был украшен белоснежными цветами, и высокие белые свечи медленно горели в восьми массивных серебряных канделябрах, расставленных по нему на равном расстоянии друг от друга. Точно посередине стола стояло огромное серебряное блюдо, похожее на миниатюрную ванну. И действительно в нём с комфортом мог бы поплескаться, вытянувшись во весь рост, младенец. Выполненное в стиле ампир, оно являлось подарком самого Наполеона прадеду Якову Дмитриевичу, а потому использовалось только в торжественных случаях, подобных этому. В остальное же время оно проводило бо́льшую часть своей скучной жизни в тёмном банковском хранилище серебра.

Помимо стоявших на столе, мягкое и волшебное сияние излучала длинная цепь свечей, расположенных на карнизе бальной залы. В помещении не было никакого другого освещения, кроме света свечей, и, отражаясь в зеркальных стенах (из-за которых бальная зала и получила своё название "Хрустальной"), зрелище напоминало прекрасную сцену из сказки.

Согласно обычаю, я сидела рядом с Алексеем во главе "подковы" лицом ко всем гостям, и время от времени кто-нибудь из них выкрикивал: "Горько, горько …" – это означало, что для того, чтобы подсластить "горечь" того, что они ели или пили, нам следовало сразу на глазах у всех начать целоваться. Для меня это было не столь мучительно, как интимные поцелуи Алексея, и я не особо возражала против такой игры.

Но ужин казался бесконечным, и, хотя поначалу была ужасно голодна, я обнаружила, что по ходу трапезы не могу съесть больше одного куска с каждого блюда.

Шампанское лилось рекой, так что бокал Алексея ни на секунду не пустел. Вскоре он стал тяжело дышать и цепко сжимать под столом мою руку. Когда же я её выдернула, тот наступил мне на ногу своим тяжёлым сапогом, крепко её зафиксировав. Помня Мамины наставления слушаться своего мужа, пусть даже тот вёл себя странно, я не протестовала, хотя чувствовала себя крайне неуютно и мою затёкшую ступню стало покалывать.

Наконец мы добрались и до десерта – высокого замка из мороженого, на вершине которого под золотым навесом в форме короны стояла пара маленьких фигурок, символизировавших нас с Алексеем.

Однако самыми вкусными мне показались традиционные свадебные конфетки, завёрнутые в белый атлас с крошечными цветочками апельсина на каждой. На других блюдах с конфетами вместо цветков апельсина лежали мелкие серебряные безделушки, которые гости могли забрать домой в качестве сувениров.

Как только ужин завершился, я поспешила переодеться, так как в тот же вечер мы уезжали в Париж и времени оставалось не так уж много.

Мой "медово-месячный" дорожный костюм был из бледно-голубой ткани, а шляпка – того же цвета, но увенчанная розовой розой.

Перед отъездом, опять же согласно обычаю, мы все на минутку присели в тишине и произнесли про себя короткую молитву. Затем последовали объятия и поцелуи, смех и слёзы, и мы отправились на вокзал в сопровождении только членов семьи и друзей жениха и невесты.

А когда поезд тронулся, Ванька вдруг вскочил на подножку и, обняв меня так, что у меня затрещали кости, прошептал: "Помни, что бы ни случилось, мы принадлежим тебе, а ты – нам. С Богом, душенька, с Богом!"

До того, как состав набрал скорость, он спрыгнул и стоял, маша мне рукой, пока изгиб железной дороги не скрыл его из виду.

"Ваше Сиятельство, кровати уже застелены", – сказал проводник спального вагона, кланяясь и улыбаясь с таким глупым, всезнающим видом, что мне захотелось влепить ему пощёчину.

"Вот и прекрасно, – воскликнул Алексей, вкладывая в ладонь мужчины серебряный рубль и беря меня за руку. – Пойдём, Тамара, ты, должно быть, очень устала. Тебе пора ложиться спать".

У купе он, покуривая, остался ждать в коридоре, я же тем временем туда вошла и с помощью своей горничной Мани стала медленно раздеваться. Было приятно видеть её привычно улыбавшееся лицо и слушать её болтовню.

"Я разложила Ваши вещи так, как Вам нравится, – сказала она и посмотрела на меня своими большими голубыми глазами, полными любви и ободрения. – Вот Ваша личная подушка и любимый Слон Слонович".

С самого раннего детства я спала, подложив под живот игрушечного бархатного слоника по кличке Слон Слонович, "чтобы не чувствовать себя пустой и голодной", как всегда говорила. И теперь он был здесь, со мной, облачённый в свой новый красный пиджак и с новым красным галстуком на шее. Маня его перед медовым месяцем отмыла, и, хотя он был старым и потрёпанным, после купания, по крайней мере, стал чистым.

Когда я уже улеглась в постель, Маня, подоткнув мне одеяло и включив голубой ночник, из купе удалилась. Но перед уходом она наклонилась и, перекрестив меня, поцеловала в макушку.

"Первая брачная ночь!" Всякий раз, услышав эти слова, я тут же представляю себе стандартное купе спального вагона; голубой свет; белоснежную батистовую ночную рубашку, валяющуюся на полу, скомканную и рваную; пустую бутылку из-под красного вина на прикроватном столике; спящего мужчину и Слона Слоновича, которого впервые в его жизни зашвырнули на вешалку для шляп.