Санкт-Петербург, 17 января

Пять часов утра – зарождение дня, который должен бы стать поэтичным, но, боюсь, не станет!

Господи, благослови, спаси и сохрани – настал день моей помолвки, а значит, начала новой жизни! Кажется весьма забавным начинать её уже в семнадцать! В конце концов, я ведь ещё не старая дева … Не прошло и года, как мне уложили волосы и удлинили юбки. Так почему же, Боже правый, я должна так скоро выходить замуж, и именно за Алексея? Да, у него прекрасная фигура, он действительно очень красив со своими волнистыми светлыми волосами, голубыми глазами, камееподобным абрисом и точёным подбородком. Но, ох, как же он кичится своей красотой. Это видно любому!

Большинство барышень от него без ума, считая "замечательным, восхитительным" и бла-бла-бла … Однако Варя Веренгрод, которая терпеть его не может, окрестив "Симпатягой", сочинила стишок, как бы декламируемый от его лица:

"Хвалюсь я правым профилем,

И левым я хвалюсь …

Но подбородком с ямочкой

Сильней всего горжусь".

Он и танцует шикарно (покачивая своими изящными чреслами), "со столь совершенной раскованностью и грацией" (как восхищённо отметила одна пожилая дама, зачарованно рассматривая его в свой лорнет), что я не могла не сочинить ещё одну специальную песенку в его честь, или, вернее, в честь его ягодиц, дав той название "Песнь о Роскошном Заде". Единственная сложность заключается в том, что я вынуждена объяснять каждому новому слушателю, что "Зад" – это не имя, а наше старое детское сокращение от слова "задница".

Её нужно петь на мотив бравурной польки "Фол-де-рол", и тогда она звучит замечательно.

"Вот как кружит

Роскошный Зад,

Как качается Зад,

Как Зад плывёт".

Все считают её милой, все, кроме Мамы, которая говорит, что она отвратительна.

Однако, несмотря на всю его привлекательность, я к Алексею холодна, как собачий нос. (Невзрачный Пётр мне нравится гораздо, гораздо больше!) Хотя он может быть очень обаятельным и забавным, что-то в нём заставляет меня чувствовать себя неуютно и "ощетиниваться", словно ёж. Может быть, дело в том, как он иногда смотрит весьма странным, тяжёлым взглядом, который я не могу описать. Всё, что я знаю, – от него у меня сводит живот, хочется крикнуть "Нет!" и уйти из комнаты. Ещё он пьёт. Я чувствую этот запах в его дыхании, когда с ним танцую. Кроме того, у него странная манера коситься на моё декольте, как, впрочем, и на декольте любой другой партнёрши, а потом тяжело дышать, будто он бежал.

Такие вот специфичные привычки – и я нахожу их крайне тревожными!

И всё-таки Мама утверждает, что многое говорит в его пользу. Он ещё довольно молод – на пять лет старше меня, что не так уж и плохо, – из хорошей семьи, князь (но, увы, не мой прекрасный принц40), страшно богат и обладает блестящим умом. Так считают все. И немудрено, ведь он с отличием окончил пажеский корпус, а потому его ждёт большое будущее (последнее является мнением дяди Василия, и, поскольку он адмирал, я полагаю, оно чего-то стоит, хотя тот никогда не бывал в море. Забавно звучит – адмирал, никогда не бороздивший морских просторов!) Всё это ужасно мило, однако я бы предпочла, чтоб Алексей никогда не просил моей руки! Просто поразительно, как я с завидным постоянством умудряюсь привлекать не тех людей! Если в помещении появляется своеобразный индивид, он непременно выделяет меня из толпы, стараясь потом держаться поблизости. Возможно, причиной этому некое давнее, доставшееся мне по наследству, страшное семейное проклятие, и я очень бы хотела узнать волшебное слово, которое могло бы его снять.

Но вернёмся к Алексею! Я не могу себе представить, отчего Мамуся так поспешно сказала "да", а затем приказала мне (именно так она и выразилась: "Я приказываю тебе, Тамара") "поблагодарить за оказанную честь" и согласиться. Честь – святые угодники! Почему это должно быть для меня честью? Я столь же хороша, как и он, "княжна в своём праве" (если использовать чу́дную напыщенную старомодную фразу а-ля Уида41), семнадцати лет от роду и по-настоящему прелестна. После написания слов "по-настоящему прелестна" я поднялась со стула и посмотрелась в зеркало, дабы честно отчитаться о том, как я сегодня выгляжу … Что ж, всё на своих местах и в полном порядке: чёрные очи ("словно вишни", как описал их вчера дядя Анатоль. Он забавный старичок – любит меня обнимать, шепча на ухо всякие глупости. Однако Мамуся всегда при этом начинает хмуриться, строго его отчитывая: "Не будь старым дурнем, Анатоль. Оставь детку в покое". Тот её слушается, становясь похожим на нашкодившего мальчугана, которого отругали. Просто удивительно, как пожилой джентльмен может действительно так выглядеть!) Но вернёмся к моей внешности ("Всегда оценивай себя, прежде чем предпринимать серьёзные шаги", – говорит отец Трофим. Конечно, как мой исповедник, он имеет в виду "духовную инвентаризацию", однако в день обручения, как мне мыслится, она должна быть полной – как духовной, так и физической).

Итак! Я начинаю сызнова: чёрные очи; смоляные локоны, концы которых гораздо светлее, так что, когда я заплетаю их в две косички, они выглядят столь же фальшивыми, как шиньон старой Няни, надеваемый ею под свою лучшую воскресную шляпку перед посещением церкви; смуглая, будто загорелая, кожа; тёмно-красные щёки – в них никогда не бывало милой девичьей бледности; преотличные зубы – белые, крепкие и ровные; рот довольно широк, однако, как мне кажется, вполне приятен, особенно когда я изображаю эту новую грустную улыбку, сначала чуть приподнимая уголки губ, а затем опуская их вниз; нос же маленький и прямой до самого кончика, который вздёрнут, а потому выглядит дерзко – так считает мисс Бёрнс. Я уверена, что она много раз незаслуженно наказывала меня только из-за моего носа, а это так несправедливо! Во всяком случае, как утверждают, он похож на нос моей прабабушки-цыганки.

А теперь, чтобы закончить описание: я – олицетворение здоровья и кипучей энергии, или это сама жизнь? Но что бы это ни было, я чувствую, как оно вылетает из меня миллионом электрических игл, и я ничего не выдумываю, поскольку, если кто-то расчешет мои волосы в темноте, то они станут потрескивать и высекать искры, а если я потрусь ногами о медвежью шкуру и сразу к кому-нибудь прикоснусь, то этот человек вскочит, и закричит, и обвинит меня в том, что я втыкаю в людей булавки. Я надеюсь, что так же "колюсь" всякий раз, когда ко мне прикасается Алексей; возможно, это когда-нибудь вынудит его оставить меня в покое.

Что ж, вот таков мой облик в шесть часов утра в день моей помолвки. В этих словах даже есть нечто библейское, ведь я чувствую себя так же, как бедная девушка-рабыня, продаваемая богатому патриарху.

Мне бы хотелось услышать ещё чьё-то мнение о моей внешности, но никто из домашних никогда не говорит чего-либо определённого или приятного в этом смысле. Мамуся не устаёт повторять, что я "такая, какой меня создал Бог"; от Няни я неизменно слышу, что важнее всего быть "здоровой и послушной", а мисс Бёрнс считает, что "добродетель делает красивой любую юную деву". Вот так-то! Это ничуть не вдохновляет.

Что же касается мужчин: Папуся называет меня "Мартышкой" или "Кукушкой", в то время как дядюшки никогда не меняют своей глупой привычки при каждой встрече кричать: "Булочка". Даже придворный фотограф как-то сказал: "Мадемуазель подвижна, словно 'уисти́ти'42, и потому её очень трудно фотографировать". Лишь Дедуся всегда обращается ко мне: "Душенька", – а всё потому, что он мой дедушка и меня жалеет. Но всё же прошлым летом я услышала, как Мама сказала Папе (я находилась тогда за кустом сирени, и они меня не заметили), что "детка хорошеет день ото дня". И если она имела в виду моё лицо, а не душу, то почему было не сказать это мне лично? Почему бы не подбодрить меня и не придать мне уверенности в себе? Мне кажется, что неправильно всегда умалять достоинства и недооценивать собственного ребёнка, особенно когда он является, как в моём случае, практически единственным. Ведь, в конце-то концов, Ванька и Танька уже настолько повзрослели, что их больше и нельзя считать детьми. Вот из-за этого я чувствую себя одинокой и неуверенной, будто нахожусь по одну сторону баррикад, а они все, сбившись в кучу, – по другую. Должно быть, именно поэтому я в результате и приняла предложение Алексея, так как тот сказал, что я "шермо́нт и рэвисо́нт"43. Было приятно это слышать, хотя он весьма необычно посмотрел на меня, когда произносил свои комплименты. И ещё я заметила, что при этом кончик его носа как-то неестественно дрогнул, а уши внезапно заострились, как у фавна. Это вызвало у меня непривычное ощущение в нижней части спины и в животе – тревожное, хотя, как ни странно, не неприятное.

Но время идёт, и я должна быстрее записать всё, что произошло до сегодняшнего дня. Иначе я никогда не наверстаю упущенное, поскольку не бралась за свой дневник с тех пор, как повредила руку.

Дайте подумать … Я познакомилась с Алексеем ровно три недели назад на балу у великой княгини, вернее, совершенно неожиданно села к нему на колени, не имея ни малейшего представления, кто он такой. Случилось всё вот как: я бешено кружилась в своей любимой фигуре кадрили "Малый круг и переходы", когда эта бестия, Иван, отпустил мою руку и отправил пронестись пулей через всю залу. А пол был столь скользок, что я не могла остановиться, и, пока летела, задыхаясь, моей единственной мыслью было: "Я сейчас погибну! Боже милостивый, я погибну!" Затем последовал страшный удар, боль в левой руке, и я обнаружила, что сижу на колене незнакомого мужчины, да к тому же ужасно твёрдом, похожем на камень и впоследствии оставившем синяк на моём тощем заду ("кроличьем", как называет его Ванька). Этот человек прервал мой полёт как раз в тот миг, когда меня чуть не швырнуло о мраморную колонну рядом с ним, и тем действительно спас мне жизнь, однако, схватив меня, по глупости вывихнул мне правую руку, и в то же время я порезала левую о золотой крест его ордена – неприятная глубокая рана, кровь из которой забрызгала и всё моё новое платье, и его белоснежный мундир. Что за кошмар! Пока я всё ещё задыхалась и у меня – идиотки, не способной подняться с его колен, – кружилась голова, сей джентльмен громко рассмеялся и воскликнул: "Благодарю, Девочка, что бросились в мои объятия. Я ведь за Вами наблюдал, с нетерпением ждал и надеялся, что буду иметь честь быть Вам представленным. Но избранный Вами способ гораздо лучше, чем формальный".

Что ж, это привело меня в чувство, я вскочила, и мне хотелось влепить пощёчину по его смеющейся, нагло выглядящей физиономии. "Девочка", как вам такое?! Но в этот момент быстро подошли Мамуся и великая княгиня и, увидев, что у меня всё в крови, поспешно увели в дамскую комнату. И там, словно чёрт из табакерки, тут же появился доктор с йодом и бинтами, а за ним – и горничная, принесшая нюхательную соль. В общем, поднялся жуткий переполох, и мне стало за себя ужасно стыдно. Помимо пореза, мной – или, скорее, незнакомцем – была вывихнута моя правая рука, и её пришлось вправлять. После всех этих процедур Мамуся немедленно отвезла меня домой, чем и закончился позорный эпизод. По крайней мере, я так решила!

Но нет, на следующий же день, во время нашего чаепития, слуга доложил о приезде "князя Алексея Александровича", и в Маминой гостиной объявился вчерашний джентльмен, чьё колено, по несчастью, спасло мне жизнь – я имею в виду, что предпочла бы, чтобы меня спасло колено кого-нибудь другого. Но мне пришлось его поблагодарить, и налить ему забинтованной рукой чаю, и предложить конфет и печенья. И он сидел, и сидел, и сидел – говорил, и говорил, и говорил, ох, даже, стоит признать, весьма мило, пока не пробило шесть часов и ему не пришло время уходить.

"А ты произвела на молодого человека хорошее впечатление", – заметила Мамуся, выглядя очень довольной, – и это стало началом конца. С тех пор я встречала его по всему городу каждый божий день в течение трёх недель. Где бы я ни была, он тут же оказывался рядом, дёргал носом, навострял уши и жадно оглядывал мою шею и плечи. Он монополизировал мои танцы и дарил мне всю свою долю лент и цветов на котильонах, пока окружающие не стали меня дразнить и открыто насмехаться, отчего я пришла в совершенную ярость. Но хуже всего было то, что Мамуся продолжала сиять, глядя на него и делая своё "такое счастливое" лицо. Тогда я и поняла, что пропала. А что я могла поделать, если Мамуся была на его стороне? Я отчаянно пыталась объяснить ему, что влюблена в другого мужчину, Гришу, и не могу думать ни о ком другом. Но он только рассмеялся и сказал, что ему нравится соперничать и, поскольку он охотник, доставляет удовольствие преследовать добычу. Какие приятные слова для девичьего уха!

Что ж, как бы то ни было, вчера он в уголке гостиной тёти Мэри, пока все вокруг нас громко беседовали, сделал мне предложение. Чтобы быть понятым, ему пришлось кричать, и было ужасно забавно слышать, как он вопит: "Маленькая княжна Тамара, я люблю Вас! Окажете ли мне честь, став моей женой?" Я же с удовольствием крикнула в ответ: "Что Вы говорите? Извините, я Вас не слышу! Выйти за Вас замуж? О, нет, нет, благодарю. Я Вас не люблю, ну, ни капельки".

Увы, тот ничуть не смутился и, уверенно улыбаясь во весь рот, отправился на поиски Мамы. Менее чем за десять минут он её отыскал, объяснил ситуацию и с триумфом привёл назад. А затем у нас произошла сцена. Мамуся отвела меня в спальню тёти Мэри и спросила, не потеряла ли я рассудок, отказавшись от самой блестящей "партии" сезона.

"Но, Мамочка, я его не люблю! – причитала я, целуя ей руки и плача настоящими, а не крокодильими слезами. – Пожалуйста, не заставляй меня за него выходить!"

Но та лишь покачала головой и произнесла: "Любовь придёт позже, Дорогая, вместе с замужеством. Мама лучше знает – ты просто доверься мне, и всё будет хорошо. Неужели ты думаешь, что я не хочу тебе счастья больше всего на свете? Ты, Малышка, радость моей жизни!"

"Так почему бы тебе не позволить мне выйти замуж за Гришу? Он ведь не женился на Бэй и, может быть, никогда не женится, – взмолилась я. – Всё это оказалось ошибкой! Я люблю его и была бы так счастлива".

"Дитя моё, Гриша хороший мальчик, очень хороший, однако совсем тебе не подходит. Да к тому же он ведь не просил твоей руки, не так ли?"

Я сразу вспомнила, что вещала о моей цыганской крови его мать, и уныло покачала головой.

"Кроме того, есть и немало доводов против этого брака". (Теперь Мамуся поменялась с ней ролями!) "Его отец покончил с собой – тогда по этому поводу разразился настоящий скандал; его мать 'поспешно' сменила общество Парижа на Биарриц; размер его состояния сомнителен, да и фамилия вовсе не первоклассна".

"Что значит 'не первоклассна'? – в возмущении перебила я. – Гриша ведь тоже князь, не так ли?"

"Да, Дорогая (кстати, крайне невежливо перебивать Маму), но, как тебе прекрасно известно, князь князю рознь. Ведь род Гриши по сравнению с Алексеевым весьма 'нов'. Сейчас Алексей принадлежит к одной из лучших старинных фамилий – никто не может быть более голубой крови, чем он; его состояние огромно, и впереди у него блестящая карьера. И я вовсе не удивлюсь, если вскоре он окажется на дипломатической службе. Ты ведь хотела бы стать когда-нибудь женой посла, не так ли?"

Но, видя, что такая перспектива не произвела на меня особого впечатления, она быстро продолжила: "И он любит тебя, Тамара, Дорогая, он от тебя без ума. Он будет обожать тебя и сделает всё, чтобы ты была счастлива".

"Но я его, Мамуся, не люблю! Он, может быть, и красив, и умён, и шикарно танцует, и прочее подобное, но у него отвратительная манера дышать в шею и от него разит бренди. Это гадко!"

"О, Детка, что за глупый разговор! Дорогая моя, все джентльмены немного выпивают – это их мужская привилегия, и в ней, определённо, нет ничего дурного, при условии, конечно, что они знают меру. Но разве Мама позволила бы тебе выйти за пьяницу замуж? Тебе, её Птичке, её Зайке?"

Потом вошла тётя Мэри и, как только поняла, что происходит, сразу встала на сторону Мамы. Я, по её словам, была эгоистичной маленькой девочкой, думающей не о своей дорогой матери, а только о себе. Богу следовало меня наказать за то, что я была столь неблагодарной, поскольку Он послал мне огромное счастье, а я – глупое, упрямое маленькое создание – отказывалась его принять.

"Бедная, дорогая Марина, – затем воскликнула она, бросаясь обнимать Маму. – После всех тягот, которые ты претерпела, как до такого вообще могло дойти: горькое разочарование, удар от твоего младшего ребёнка, твоего Биньямина44! Ах ты, глупышка, дурочка!" (Это уже ко мне) "Разве ты не знаешь, что любая девушка ухватилась бы за предложение Алексея? Просто скажи ему окончательное 'нет' и увидишь, что произойдёт. Ему ведь стоит только пошевелить пальцем – милому, очаровательному мальчику, столь весёлому, столь любезному, – и все они побегут за ним, как стая гусынь".

"Любезному? О, тётя Мэри, ради всего святого!" – хохотнула я, а потом Мама печально извинилась за меня, за мои манеры, за сцену в её спальне, за всё остальное и, как обычно, утащила меня домой.

Увы, сия жалкая история на этом не закончилась, поскольку там, в гостиной, кто ещё мог сидеть и нас ждать, как не сам Алексей, являвший собой воплощение невинности.

"Если он вновь сделает предложение, я приказываю тебе согласиться, коли ты хочешь сделать счастливой меня и стать счастливой самой", – прошептала Мамуся и затем нас оставила.

Разумеется, он опять попросил моей руки, и на этот раз я промолвила: "О, хорошо, – но быстро добавив, – хотя Вы должны понимать, что я Вас совсем не люблю".

"Я это понимаю прекрасно", – целуя мне руку, ответил он, поставив точку в нашем соглашении.

В тот же миг вошла Мама (боюсь, она подслушивала, оставшись рядом с дверью) и благословила нас иконой, удивительным образом "случайно" оказавшейся у неё в руках (должно быть, в спешке сняла ту со стены). Вскоре после этого мой суженый (о, Боже!) отбыл до завтра (а вернее, до сегодня), чтоб уж тогда явиться свататься официально.

Я проснулась до рассвета, думая в испуге: "О, что же будет?" – как всегда в дни экзаменов в гимназии – то же самое чувство тошноты, та же дрожь. Я больше не смогла заснуть и решила записать всё это в свой дневник. Боже мой, уже восемь, и я слышу, как Няня поднимается по лестнице с завтраком.

Вечером того же дня

Итак, свершилось! Я официально обручена и не знаю, смеяться мне или плакать. В каком-то смысле всё это крайне комично, но в то же время, в глубине души, я несчастна. С точки зрения обстановки, всё было на высшем уровне и прошло как нельзя лучше. Утром первым делом привезли гигантскую корзину ландышей и белых роз, перевязанных белыми лентами шириной с кушак. Это была одна из тех необъятных корзин, которые, стоя на полу, почти достают до потолка. Два лакея оттащили её в мою скромную гостиную, и теперь она стоит там – небольшая гора очарования. Все домочадцы пришли на неё посмотреть, выразить своё восхищение и меня поздравить, что впервые в жизни заставило меня ощутить себя довольно важной персоной. Папуся и Дедуся, которые прошлой ночью во время пресловутого предложения уже спали, сегодня утром наконец дали своё официальное согласие, пусть и довольно неохотно и после крупной перепалки с Мамусей. Оба, похоже, считали Алексея "недостаточно хорошим для нашей Малышки", по крайней мере, так они говорили, чем сильно разозлили Мамусю, заявившую, что те являются парочкой старых "рэмолли́", что по-французски мило означает "людей с размягчением мозгов".

"Рэмолли́ или не рэмолли́, однако мне всё это не по нраву", – сердито вскричал Папуся, в то время как Дедуся, будто эхо, пробормотал себе в бороду: "Мне это совсем не по нраву". Ванька и Танька тоже были категорически против сего союза, протестуя громко и долго. Мужчиной, по их мнению, Алексей был никудышным, сильно пьющим, охочим до женщин, да и "вообще плохим типом".

Однако Мама, как водится, отвергла все их возражения, заставив "есть из её рук" – имея в виду, что в итоге они, сдавшись, меня благословили, пусть и против своего желания и с бурным роптанием. Я любила их за такие проявления, но, в конце концов, что мы, цыганская часть семьи, могли сделать против Мамусиной воли?

Около полудня объявился Алексей, принеся красивое кольцо с сапфирами и бриллиантами, которое в знак помолвки надел мне на палец, светясь новой и "такой счастливой" улыбкой, что, как я полагаю, должна была выглядеть сентиментальной и подобающей жениху, однако лишь сделала его похожим на варёную сову45. Я нарочно стояла на Мишке – медвежьей шкуре, – потирая о неё ноги и надеясь, что накопившееся во мне электричество кольнёт его и заставит подпрыгнуть. Но, увы, как и бывает, когда сильно хочешь, чтобы что-то произошло, и этого не случается, кольцо село на мой палец без малейшего потрескивания и искр. Это странно, учитывая заряд во мне и мою к нему неприязнь. Наверно, я тёрлась недостаточно усердно.

Папуся и Дедуся глядели, как он надевал кольцо, с таким отвращением на лицах, будто при этом унюхали некую смрадную вонь. Но, заметив упрёк в глазах Мамы, распрямились и произнесли мрачновато, хотя и достаточно вежливо: "Будь добр к нашей Малышке, Алексей". Затем рука об руку вышли из гостиной, как делают всегда, когда хотят выразить своё недовольство. Мамуся же не обратила на них никакого внимания и довольно скоро сама оставила нас с Алексеем наедине. Я боялась, что он меня станет целовать, но, слава Богу, он этого не сделал, а лишь, дёрнув носом, достал для меня из кармана ещё один подарок – на этот раз браслет, состоявший из семнадцати бриллиантовых сердечек. Мне стало интересно, будет ли он целый день вытаскивать из карманов подарки, словно фокусник кролика из цилиндра, но на сегодня это было всё.

Алексей остался на обед, затем в два часа пришёл священник и церемонно обручил нас в присутствии родни: Мамуси, Папуси, Дедуси, Ваньки, Бориса и Таньки, Бэй, всех дядьёв, тёть, кузенов, кузин, слуг – с моей стороны – и только княгини Агриппины Ивановны, матери Алексея (его отец отошёл в мир иной), двух толстых старых тётушек и одинокого косоглазого дядюшки – со стороны жениха. Ванька и Танька сверкали глазами и открыто выражали своё неодобрение, я же опять испытала к ним любовь.

Я впервые увидела мать Алексея и теперь знаю, на кого он похож: столь же высокая и стройная фигура; такой же нос (только у неё на конце бородавка – слава Богу, что он её не унаследовал!); такие же ярко голубые глаза и волнистые волосы. Я не могла видеть ни её ушей, ни ног, и, разумеется, она не косилась ниже моей шеи и от неё не пахло бренди. Но в остальном сходство полное. Ах да, чуть не забыла. У неё большие, как арбуз, чресла, обтянутые зелёным в полоску атласом. Все говорят, что у неё дурной характер, хотя сегодня она его не выказывала и вела себя со всеми крайне любезно. Она настаивала, чтобы я называла её "Мама́н", и я сказал: "Спасибо, княгиня, я так и буду делать", – но от одной мысли об этом у меня подступила тошнота. "Мама́н", надо же! Но как мне прикажете поступать? Я же должна её как-то называть! Не могу же я просто сказать сорокапятилетней пожилой даме: "Эй, Вы, привет!"

После окончания службы нас пришло поздравить множество людей. Забыла сказать, что по этому случаю я была облачена в новое платье нежно-голубого цвета, чрезвычайно мягкое и шелковистое, с настоящим "шлейфом" и огромным количеством кружев спереди в виде жабо. Пуговицы на лифе и манжетах выполнены из настоящего жемчуга и бриллиантов в форме маленьких колёсиков, самые крупные бриллианты расположены посередине, более мелкие – на косточках корсета, а жемчужины – на его окантовке. Эти пуговицы принадлежали моей Бабушке, и Дедуся подарил мне их сегодня утром – целую дюжину.

Я пережила неприятный момент, когда нас пришёл поздравить Гриша. К счастью, я увидела, как он появился в гостиной и достаточно долго стоял, беседуя, у двери. Это дало мне время взять себя в руки. Вероятно, он сделал это специально, чтобы меня не выдало моё лицо. Ведь окажись он передо мной внезапно, мои щёки заалели бы, как спелые томаты, и все бы уставились на меня, отпуская грубые замечания и пересказывая сплетни. Не то чтобы меня это действительно волновало, поскольку я поделилась с Мамусей и Алексеем тем, какие чувства всё ещё испытываю к Грише, и моя совесть совершенно чиста. Я никого не обманываю. Однако когда Гриша наконец подошёл и поцеловал мою руку, мне захотелось закричать: "О, пожалуйста, пожалуйста, прямо сейчас предложи мне быть твоей женой и забери меня отсюда! Скорее, скорее!" Тогда бы я подобрала свой шлейф и выскочила с ним из дома, как заяц. Как бы я была счастлива и какой бы из-за этого разразился скандал! Даже сейчас я смеюсь про себя, представляя лица Алексея, его матери и священника. Прелестно! Шокирующее, скандальное поведение!

Ох, почему бы нам всем не поддаваться внезапным порывам – жизнь была бы гораздо приятнее! Забавно ощущать себя внутри нецивилизованной и дикой, внешне соблюдая все приличия, присущие "пёти́т фи моде́ль"46 … Интересно, чувствуют ли то же самое по-настоящему взрослые или старики. Остаются ли у сорокалетней женщины какие-то чувства или она живёт только прошлым? Хотела бы я знать. Насколько я понимаю, двадцать пять лет – это предел молодости, затем начинается и длится до сорока средний возраст, а потом приходит старость. Что же касается пятидесяти, шестидесяти, семидесяти – и вплоть до ста лет, то все они должны быть абсолютно одинаковы. Я, разумеется, имею в виду дам, потому что с джентльменами всё по-другому. Ещё бы, ведь только позавчера старый адмирал Белый попытался поцеловать меня в оранжерее, а все знают, что ему уж семьдесят два. А ещё есть дядя Анатоль с его тисканьем и старый барон Шорский. Всякий раз, видя хорошенькую девушку, он вставляет монокль в свой стеклянный глаз, резко топает правой ногой и восклицает: "Ха!" Дальше этого он не заходит – имею в виду, просто топает и кричит, – но ведь он стар, как мир, и, вероятно, рухнул бы, как рассыпавшаяся горка песка либо муравейник, если бы предпринял нечто более энергичное.

Но я увлеклась рассказом о старом бароне Шорском вместо того, чтобы описать, что дальше случилось в день моего обручения! Что ж, Алексей у нас оставался, и оставался, и оставался. (Наступит скука смертная, если он будет продолжать делать это каждый день!) Он остался на чай, потом на ужин, а потом остался на весь вечер и пил красное вино, бокал за бокалом, пока уже его лицо не засияло, как лампа, глаза не стали маслянистыми, а нос не покраснел. И он придвигался всё ближе, дышал всё громче и подёргивался. В конце концов настал знаменательный момент – он меня поцеловал … чмокнул прямиком в губы, чего никто никогда раньше не делал, так как Папуся, Мамуся и Дедуся целуют меня в лоб, а все остальные – в щёку. Это было нечто новое и необычайно неприятное, поскольку он продолжал тяжело дышать, сжимая меня и толкая, пока я не прижалась спиной к стене. Тогда он практически меня к ней пришпилил, так что я почувствовала себя бутербродом или сдутым воздушным шариком, в котором совсем не осталось воздуха. И всё, что я могла видеть, – это его идеальный, совсем побелевший нос, его закрытые глаза и капельку пота, катившуюся по его лбу. В этот миг я как следует оттолкнула его обеими руками – так и закончился мой первый поцелуй.

Наверно, и глупо, и стыдно признаваться даже в своём личном дневнике, что я прожила семнадцать лет и меня ни разу прежде не целовали, но как мог кто-либо из молодых людей это сделать, если я никогда, никогда, никогда не оставалась наедине ни с кем из них? Когда мне было пятнадцать, я ждала, что меня вот-вот поцелует Иван Иванович. Он был такой милый, вальяжный, рыжекудрый и румяный, но оказалась ли я с ним наедине хоть единожды? Нет, никогда! "Жаме́, у грон жаме́"47, – так говорила наша учительница французского, желая выразиться эмоциональнее.

И Гриша! Я знаю, он мечтал меня поцеловать, но мисс Бёрнс липла к нам, как банный лист, – дорогой, ненаглядный Гриша, как было бы чудесно, если б он это сделал! Но что же я получаю теперь взамен? Поцелуй от Алексея, в котором чувствуется привкус алкоголя и амбре парфюма! Это несправедливо, и я знаю, что меня лишили чего-то прекрасного. Даже мои тщательно помеченные фразой "пур ля жён фи"48 французские книги всегда восторженно описывали "лё прёмье безе́"49. И теперь я лишилась его навсегда. Что бы ни случилось, мне никогда не получить волнующий, поэтичный и прекрасный первый поцелуй от подходящего мужчины. Семнадцать, а уже разочарована! Что за ужасная удача!

С прошлой записи прошло всего пять дней, а всё уже перевёрнуто с ног на голову. На смену старому распорядку дня пришёл совершенно новый, и моя жизнь настолько изменилась, что я ощущаю себя совсем другой. Начнём с того, что больше нет "завершающих" занятий, и даже уроки музыки были отменены. Вместо этого я сплю по утрам допоздна, а затем у меня бесконечные примерки у портных, длящиеся до обеда. Во второй половине дня мы втроём – Мама, Алексей и я – разъезжаем с визитами по всему Санкт-Петербургу, оставляя карточки, когда нам везёт и мы не застаём никого дома, или входя в гостиные и выходя из них, если нас принимают. И процедура всегда одна и та же: Мамуся, как обычно, плывёт первой, медленно и с достоинством; за ней следую я, стараясь не подпрыгивать, как воробей, и не наступать ей на шлейф; а Алексей замыкает шествие, позвякивая шпорами, что звучало бы вполне приятно, если бы я не знала, на чьих они задниках. Затем Мамуся обнимает хозяйку, я делаю реверанс, а Алексей целует той руку. После этого мы вдвоём присоединяемся к компании молодёжи за большим чайным столом, в то время как старшие изящно рассаживаются небольшими группками, потягивая чай и переговариваясь вполголоса. Это страшно утомительно, поскольку после того, как я снова и снова говорю: "Добрый день – и добрый день – и добрый день", а ещё "Спасибо" – на каждое поздравление по поводу моей печальной помолвки, – мне приходится сидеть рядом с Алексеем, и одному Богу известно, каким это делается скучным.

В шесть мы возвращаемся домой, всегда таща с собой нашего "красавца". Ужин … а потом долгий вечер с ним одной! К счастью, он всё время болтает, потягивая бокал за бокалом красное вино. Потом же начинается тисканье – он мнёт меня до синяков и безудержно взъерошивает волосы. Я чувствую себя такой дурой, ведь приходится снова и снова приводить их в порядок, будто горничной, которую застукали в кабинете хозяина. А с поцелуями всё уже не так плохо, как в первый раз, потому что я придумала игру, в которую играю, пока он это делает. Я их считаю, задерживая дыхание так долго, как только могу. И неожиданно выпускаю воздух сквозь сжатые губы с характерным звуком. Слава Богу, это начинает его уже серьёзно раздражать, и он сердито бросает, что я холодная особа с обманчиво горячей внешностью. Быть может, если он сильно во мне разочаруется, то откажется от нашего союза. Однако это слишком радужная перспектива, чтобы осуществиться, и я даже не смею на такое надеяться.

Санкт-Петербург, март

Я давно не писала, так как моя жизнь с каждым днём становится всё нелепее и скучнее. Если это и означает романтику после помолвки, то благодарить вообще не за что. На самом деле ситуация всё более и более разочаровывает: обычные гигантские дозы моего жениха утром, днём и вечером; его горящие глаза и горячие руки; и его чудовищные приступы любовных ласк. Всё это так угнетает! Какая жизнь меня ждёт? Что мне уготовила судьба? Я бы хотела вернуться в школу мадам Курба́ и снова веселиться. Я бы не отказалась даже от математики после всего, что пережила за последние недели. Что же касается написания эссе и сочинений, я бы отдала свою правую руку, чтобы снова за них взяться. Радость от получения приза, постановка моей пьесы "Иван Грозный", похвала нашей директрисы, аплодисменты и вечеринка в мою честь! Как можно сравнить со всем этим происходящее теперь? И подумать только, что всё это закончилось! Всего девять месяцев прошло с даты окончания школы, три – после моего дебюта и два – с момента помолвки. А сколько важных изменений за столь короткий период времени! И как же мне раньше казалось, что время не движется, что я никогда не повзрослею и что так всё и будет. А потом стремительно происходит ряд событий и уносит меня в новую жизнь. Но разве это жизнь? Похоже, та, прежняя, и была настоящей … уроки, одноклассницы, игры, каникулы, даже детская со старой Няней и домашняя классная комната с мисс Бёрнс. Теперь я обручена и определённо ненавижу этот факт. Я всё ещё не могу Алексея выносить, хотя изо всех сил пытаюсь если не любить, то хотя бы терпеть, поскольку, в конце концов, он ведь будет моим мужем, нравится мне это или нет, и было бы гораздо приятнее, намного проще, если б он хоть чуточку был мне не безразличен. Но как, Боже правый, можно изменить свои чувства? Мамуся говорит: "Любовь приходит позже, после свадьбы". Но придёт ли она? И отчего она вдруг приходит? Если бы только у меня был кто-то, с кем можно поговорить, задать все эти вопросы, но рядом же нет никого, ни единой живой души. Такие люди, как Мама, мисс Бёрнс и так далее, отделываются лишь общими фразами и банальностями; а молодые замужние женщины, например, как Танька, держат себя невыносимо таинственно и надменно, будто знают так много важных секретов, которые из них не вытянет и табун диких лошадей (хотя между собой очень близки и откровенны, а ведут себя так только с нами, незамужними). И что мы знаем? Очень мало, хотя и притворяемся, что много … Честно говоря, что же мы знаем? Что младенцев не находят в капусте? Боже мой, это известно любой маленькой девочке, хотя Мамуся, бедняжка, твёрдо убеждена, что я считаю, будто дети берутся именно оттуда.

На днях, заглянув в свой старый дневник, я увидела, что мне было четырнадцать, когда однажды вечером она позвала меня к себе в комнату и, выглядя очень смущённой и расстроенной, поделилась тем, что Танька "в положении". (Конечно же, она понимала, что я не слепая и не могла не заметить, что с Танькой произошло нечто необычное).

"Это означает, – продолжила она мягко, но внушительно, – что Бог поместил ей под сердечко ребёнка, и она станет носить благословенного ангела, пока тому не придёт время родиться".

Но когда я попросила её объяснить, как этот ребёнок попал в Таньку и как он оттуда вылезет, она страшно покраснела, и рассердилась, и сказала, что это тайны, которые люди узнаю́т только после свадьбы.

"Ты можешь спрашивать меня обо всём, что хочешь узнать, дитя моё", – неизменно говорила она, сколько я себя помню. Когда же я прямо задала ей пару этих вопросов, она по-настоящему разозлилась и вскричала, что у меня извращённый ум и греховное воображение, хотя ей непонятно, откуда всё это взялось. Без сомнения, эта отповедь заставила меня замолчать, и я больше никогда не задавала ей подобных вопросов.

Что касается детей, я всегда знала, что те растут, подобно грибам, внутри своих матерей, потому что в нашей деревенской церкви я видела молодых замужних селянок, которые собирались причаститься перед рождением своих чад. И они, бедняжки, были похожи на имевшие ножки воздушные шары. А потом, когда я встречала их вновь, они были худыми и стройными, держа на руках одного-двух младенцев.

Забавно, необъяснимо, отчего люди зрелого возраста, такие как Мама, думают, что мы, молодые, вообще ничего не знаем. Возможно, в их юности так и было, но времена изменились, и мы тоже. В школе, естественно, мы обсуждали "тайну жизни", но, несмотря на все объяснения и неустанные споры, всё равно не смогли толком разобраться. Книги тоже в этом смысле помогли несильно. Очевидно, личный опыт должен многому научить, и хотя мне страшно интересно, всё же неприятно думать, что моим учителем будет Алексей. Вчера Мама сказала, что накануне моей свадьбы проведёт со мной "библейскую беседу" и объяснит текст о том, как оставить отца и мать и прилепиться к мужу, или что-то в этом роде. "Прилепиться" – означает приклеиться, и именно это делает Алексей, клеясь ко мне у нас дома утром, днём и вечером. Вряд ли мне необходима библейская лекция, чтобы это разъяснить!

Санкт-Петербург, май

Хорошие новости! В следующий вторник мы уезжаем из города, и я вновь целых четыре месяца буду свободна! Да, Алексей обещал навестить нас в сентябре, но это будет всего на пару дней, а потом мы не увидимся вплоть до нашей октябрьской свадьбы. Они – Мамуся, его мать и он – решили, что октябрь – идеальное время для медового месяца, так что пусть это будет октябрь. В этот период в Петербурге не будет ни единой живой души, и я бы лично предпочла венчаться в нашей собственной деревенской церкви. Но Алексею надлежит венчаться в его полковом храме, а к тому времени полк уж вернётся из Красного Села. Однако всё это ещё очень далеко, и у меня впереди целых четыре месяца полной свободы. Ведь нынче мы даже вместе ездим кататься на авто, только Алексей и я – ужасно!

20 мая

Мы снова в нашем поместье, и как же я всё это люблю! Как приятно опять оказаться в старом доме и спать в своей собственной кроватке в детской. То ли она сильно укоротилась, то ли я стала ужасно долговязой, но так забавно просовывать между балясинами ноги. Всё это так естественно, так по-настоящему, и не похоже на ушедшую зиму в Петербурге. Ведь это место, которому я принадлежу, где я провела бо́льшую часть жизни. Как бы я хотела остаться здесь навеки. Это же моя родная земля, мой воздух (лишь только он попадает в мои лёгкие, я снова чувствую себя сильной), это моё всё! Подумать только, что я должна, оставив всё это, последовать за чужим мне мужчиной, которого не люблю! Это же кажется совершенно невозможным. Это кошмар, и я так или иначе должна из него выбраться … У меня впереди четыре месяца, чтобы придумать, как его избежать, и я обязана избежать. Я могу убежать и где-нибудь спрятаться, или притвориться безнадёжно больной, или заставить Дедусю и Папу встать на мою сторону против Мамы. Нужно ведь что-то сделать! Конечно, для девушки расторгнуть помолвку – это позор, почти такой же позор, как развод, и я стану практически изгоем, но я смогу вынести шумиху, и в конце концов та скоро уляжется. Единственная проблема в том, что это причинит Мамусе страшную боль, а я ненавижу саму мысль об этом. Она ведь всей душой настроена на этот брак. Вчера она поведала мне, что всегда его желала, с тех самых пор, как я была крохой. И теперь я буду вынуждена её разочаровать!

Весь план должен быть прекрасно продуман и решён как математическая задача.

По счастью, доктор Руковский утверждает, что я слишком худа и перевозбуждена и мне нужен долгий тихий отдых за городом, прежде чем венчаться.

"Тогда и детишки пойдут", – подмигивая мне, засмеялся он, но Маму его слова вывели из себя, и она сурово отрезала: "Пожалуйста, давайте не будем это обсуждать".

Позже она ни с того ни с сего заметила, что тот очень мил, но иногда отличается чрезвычайно плохими манерами.

С хорошими манерами или без, но Папуся сказал то же самое, что и Доктор. Они с Мамусей вошли в гостиную, не заметив, что я задремала в углу на медвежьей шкуре. Их голоса меня разбудили, и я услышала, как Папуся сказал: "Я всё ещё думаю, что Малышка для замужества слишком юна. Почему бы не подождать ещё годик-другой? Иначе уже в следующем году в это же время у неё родится ребёнок. Это нелепо!"

"Совсем нет, – возмущённо возразила Мама. – Очень многие девушки выходят замуж в семнадцать лет, а то и раньше. Возьми мою бабушку – ей было четырнадцать, когда её обручили. И та затем родила кучу детей, и ей от этого было ничуть не хуже. А посмотри на крестьянок – как рано те выходят замуж и заводят огромные семьи".

"Да, и в сорок выглядят как старухи", – проворчал Папуся. Было странно, даже как-то неприлично слышать, что они беседуют вот так – естественно, открыто, без того, чтобы Мама делала круглые глаза и говорила своё обычное: "Тише, Дорогой, не сейчас, не при Детке". Как бы она ужаснулась, если бы узнала, что "Детка" там была и слушала их шокирующий разговор. Осознав это, я проползла на четвереньках мимо дивана и большого стола в соседнюю комнату. Они не могли меня видеть, так как сидели, повернувшись ко мне спинами, перед камином, но, должно быть, услышали шорох шёлковой портьеры, поскольку Мамуся воскликнула: "Послушай, что это было?" – и Папа ответил: "Да, я тоже кое-что слышал. Должно быть, пёс".

А я, не став дожидаться дальнейших откровений, на цыпочках промчалась по коридору прямо в свою спальню. Там я захлопнула дверь, заперла её и внимательно осмотрела себя в огромном зеркале. Моя фигурка казалась столь маленькой и худенькой, что трудно было даже представить, как она растолстеет подобно Танькиной три года назад.

Все эти разговоры о "моём ребёнке" вызвали у меня странное чувство, и я жалею, что их услышала. Во всей этой истории есть нечто откровенно неприличное. Как мне теперь смотреть Алексею в глаза? Слава Богу, что я его не увижу ещё довольно долго.

Июнь

Алексей мне пишет каждый божий день! Ужасно длинные и витиеватые послания, буквально усыпанные любовными мелочами. Я так и вижу, как он, Сахар Медович, готовится к поцелуям и объятиям.

И он не перестаёт присылать мне подарки: золотой браслет с рубиновой застёжкой, нитку жемчуга, серьги с крупными жёлтыми бриллиантами, слишком тяжёлые для моих ушей, и усыпанную алмазами диадему в форме пары распростёртых крыльев и одним особо крупным образцом посередине, соединяющим их вместе. Она выглядит абсурдно, так как в точности напоминает эмблему одной компании по производству спальных вагонов, и я ни за что её не надену, если только не пойду на костюмированный бал в образе "Вагонного Духа". Вместе с дурацкой тиарой он прислал карточку, содержавшую первые строчки из старой популярной песни:

"Я сплету для тебя диадему

Из волшебных мечтаний и грёз,

И на шейку твою я надену

Ожерелье из жемчуга слёз".

Это тонкий намёк или мрачное пророчество?

Регулярно прибывают конфеты и коробки с цветами, доставляемыми прямо с Ривьеры в специальных морозильных вагонах: фиалки, мимозы, розы и нарциссы … Как же глупо заказывать их из Ниццы, когда наш сад полон гораздо более прекрасных цветов, чем те бедняжки, в которых искусственно поддерживают льдом свежесть и жизнь.

Он пишет, что будет здесь 20 сентября. О, как я могу помешать его приезду? Как мне из всего этого выпутаться? Зачем я вообще сказала "да"?

5 сентября

Итак, я это сделала! Я написала ему длинное, серьёзное письмо, в котором сообщила, что он мне совершенно безразличен и я хочу разорвать нашу помолвку. Буду теперь считать дни и часы до его ответа.

8 сентября

Для ответа ещё слишком рано!

9 сентября

Ответа нет!

10 сентября

Всё так же нет ответа!

11 сентября

Телеграмма! Он приезжает завтра. Ох, батюшки, какая кара! Вместо письма он явится лично. Теперь меня ждёт скандал. Господи, помилуй! Мама ничего не подозревает и страшно рада. Она распорядилась приготовить для него лучшую свободную комнату и всё самое вкусное, чтоб накормить и напоить. А мне приказано носить свои новые летние платья … Это будет ужасно!

12 сентября, 10 утра

Мама велела мне встать в четыре и вместе с Маней, моей новой горничной, прогуляться по аллее, чтобы встретить Алексея. Так мы и сделали. Утро было чудесным. Когда взошло солнце, на цветах, листьях и траве заискрилась роса. Это было похоже на прогулку по алмазному миру, и я ощущала себя такой здоровой, сильной, молодой и полной жизни – мне почудилось, что я могу взлететь. Итак, я раскинула руки, словно крылья, навстречу освежавшему утреннему ветерку и сразу пожалела, что у меня на них вместо перьев лишь кожа в мурашках и пушок. Но если б только вместо Алексея появился прекрасный принц, всё было бы идеально.

В конце аллеи мы с Маней уселись на бревно и стали ждать. Вскоре мы услышали топот несущихся лошадей и звон бубенцов. И из-за поворота в облаке пыли показался вёзший "Жеманство-и-улыбки" открытый экипаж. Завидев нас, Иван рывком остановил галопировавшую тройку, что вылилось в страшный хаос и шум из резкого и сердитого сотрясения бубенцов, скрипа колёс, скрежета о землю копыт и пыхтения лошадей, покрытых пеной и практически присевших на хвосты. Из этого бедлама вынырнул Алексей, выглядевший очень довольным тем, что я пришла его встречать. Он весь покрылся пылью, а его лик был заспанным и опухшим. И, увы, от него пахло водкой. По его приглашению мы с Маней забрались в ландо, и то помчалось по аллее с бешеной прытью – Ивану явно хотелось покрасоваться.

"Я приехал, Малышка, чтобы лично ответить на Ваше письмо", – прошептал Алексей, взяв меня за руку и окунув в одну из его обжигавших ванн горячих взоров, тогда как Маня, примостившаяся на сиденье напротив, тактично отвернув голову, посмотрела куда-то вбок.

"Пожалуйста, Алексей, не надо", – нетерпеливо отдёргивая руку, попросила я. Но он только рассмеялся и сказал: "Как же Вы милы!"

Он не выглядел обескураженным, и у меня упало сердце. Очевидно, моё письмо не произвело на него никакого впечатления. Ну, что ж, я поговорю с ним и заставлю его понять.

С оглушительным цокотом и перезвоном мы подкатили к дому. И там, посреди колоннады парадного входа, стояла Мамуся, столь милая и свежая в своём белом льняном платье, которая, радостно улыбаясь, протягивала к нам руки. (Папуси там не было).

"Мой дорогой мальчик, какой же приятный сюрприз! Как мило с Вашей стороны, что Вы навестили нас немного раньше, чем обещали. Мы все в восхищении!" – воскликнула она, запечатлевая воздушный поцелуй на Алексеевом пыльном лбу, тогда как тот почтительно целовал ей руки. Потом мы позавтракали на веранде, и вскоре после этого он отправился спать, уведомив, что проспит до ужина. Хвала за это Небесам!

Почти полночь

Как я могу написать, как я могу доверить это своему дневнику? Это так ужасно! Так ужасно! Я бы хотела умереть. Если б только я могла кому-то рассказать, если б только я знала, что мне делать. Мне так плохо, я до сих пор вся дрожу. Я с трудом держу карандаш. Зачем я вообще написала то письмо? И вот он дал мне свой ответ. О, что же мне делать? Как от всего этого стыдно. И у меня в голове такой сумбур – я должна что-то сделать, иначе я сойду с ума. Возможно, станет легче, когда я изложу всё на бумаге.

Алексей проспал до ужина. Потом ел, и ел, и пил, и пил, и пил, а после попросил показать ему сад.

"Я буду зорко оберегать её, княгиня Марина", – как водится, улыбаясь, пообещал он Маме, а та, просияв, промолвила: "Конечно, мой дорогой мальчик, я знаю, что Вы так и сделаете".

Так что мне ничего не оставалось, как проводить его и показать цветочные клумбы, затонувшие сады и террасы. Он непрерывно всем восхищался, хотя я уверена, что ему было совершенно всё равно. Затем он сказал: "Я хочу посмотреть парк. Я слышал, что это одно из самых прекрасных мест в стране".

Я ответила: "Да, но сейчас уже слишком темно. Лучше завтра утром".

Однако он настаивал: "Нет. Завтра утром я уже отбываю назад в Красносельский лагерь. Мне дали отпуска всего три дня, так что у меня не так много времени для осмотра местных красот".

Я тут же подумала: "Господи Боже, какое благословение!" – и так обрадовалась хорошей новости, что согласилась: "Ладно. Я покажу Вам парк, и мы сможем там всё обсудить".

"Да, – произнёс он странно севшим голосом, – там я и отвечу на Ваше письмо". Вскоре он обещанное и сделал, заявив, что написанное мной являлось полной чепухой и мы всё равно поженимся.

Итак, мы спустились по склону, пересекли большую лужайку и вышли на главную аллею. Там было уже совсем темно, и я сказала: "Вот видите, я была права. Вы ничего не сможете разглядеть".

Но он отшутился: "О, я вижу в темноте, как кот. Давайте пойдём дальше".

Потом мы шли ещё минут десять, пока не добрались до старого летнего домика – Храма Венеры.

Именно там внезапно произошла ужасная вещь: Алексей буквально сошёл с ума – совершенно, бесповоротно. Я никогда и никого не видела в похожем состоянии, кроме бедного старого Шарика, подхватившего бешенство. Он заключил меня в объятия и принялся сжимать, шепча: "Значит, Вы не выйдете за меня замуж … что ж, хорошо … поглядим … поглядим". И повторял эти слова вновь и вновь, дыша мне в лицо своим винным перегаром и сдавливая до тех пор, пока у меня не затрещали кости и я не завопила: "Оставьте меня в покое", – отпихнувшись что было сил.

Тогда он ещё больше разозлился и, толкнув меня в грудь, сбил с ног, после чего всем весом придавил к земле, причиняя мне боль, страшную боль. Я решила, что он собирается меня убить. Я была ужасно напугана. Я пиналась, царапалась и сопротивлялась, однако он был слишком для меня силён. Я продолжала орать, и тогда он рукой зажал мне рот так, что я стала задыхаться. Это был настоящий кошмар. Я, должно быть, почти задохнулась, потому что всё вокруг потемнело и в ушах стоял звон. Когда же я очнулась после того, как практически умерла, или побывала в глубоком обмороке, или каким бы ещё ни был тот провал в небытие, он нежно держал меня на руках, уже не ведя себя как сумасшедший, а плача, действительно плача.

"Я сделал своей маленькой девочке больно, сделал ей больно, но она выйдет за меня, она выйдет за меня", – повторял он таким чудны́м тоном, что мне стало не по себе.

Я была так напугана, что в голове крутилась лишь одна мысль – как можно быстрее от него убежать, пока он вновь не сошёл с ума. После того ужасного припадка он выглядел очень ласковым и тихим, и я, легко вырвавшись из его рук, бросилась прочь. Некоторое время я слышала, как он меня преследовал, но вскоре отстал, ведь, разумеется, я знала тут каждый куст, тогда как он совершенно не представлял, куда идти. Итак, он меня потерял. Я не знаю, как он вернётся в дом, и мне всё равно. Надеюсь больше никогда его не увидеть. Конечно же, Мама ни за что не позволит мне выйти замуж за человека с такими припадками, в которых он может пытаться кого-то убить.

Я бежала и бежала, ещё сильнее порвав своё новое платье и совсем испортив чулки. Наконец я добралась до реки и, сняв с себя одежду, вошла в воду. Это, похоже, немного помогло. Я вся горела, однако при этом у меня стучали зубы. Я долго там пробыла, плавая на спине. Вскоре боль стала утихать и я даже прекратила дрожать. И тогда я оделась и пробралась домой, время от времени останавливаясь и прячась за деревьями и кустами, чтобы убедиться, что он не поджидает меня где-то поблизости. Но нет, его нигде не было видно, и я, никем не замеченная, благополучно достигла цели. Прокрадываясь мимо освещённой гостиной, я увидела, что Мама вышивала, а Папа читал. Они выглядели совершенно умиротворёнными и счастливыми. Алексей же отсутствовал. Я надеюсь, что тот заблудился или, что ещё лучше, свалился в гравийный карьер и переломал себе все кости.

Из тёмного сада я проникла на веранду, а потом – вверх по лестнице в свою комнату. Там я быстро сбросила с себя испорченные тряпки и облачилась в ночную рубашку. Всё вокруг выглядело так же, как и всегда: мебель, книги, знакомые безделушки, старые игрушки, свет свечей, луна в окне. Но при этом всё изменилось. Должно быть, потому, что я сейчас чувствую себя такой испуганной, такой больной. И вот, когда я поделилась всем этим с дневником, мне снова сделалось дурно – невыносимо дурно.

Три часа ночи

Мне было плохо, ужасно плохо, и наконец я вызвала колокольчиком Маню. Та, увидев моё покрытое ссадинами лицо, запричитала: "Боже мой!" – и тут же бросилась за Мамой. Прибежала Мама, и я сказала ей, что упала с качелей, ушиблась и порвала своё новое платье. Когда я произнесла "ушиблась", она немедленно послала за Доктором. Ох, как же я была рада его видеть! Он такой добрый, ласковый и надёжный. Он дал мне выпить лаврово-вишнёвых капель и маленький стаканчик шерри, а затем уложил в постель, снабдив грелками и накрыв большим количеством одеял. Все думают, что, помимо падения с качелей, я, встав очень рано утром, ещё и простудилась. Конечно, я никому не рассказала о купании в реке. О, если бы я только могла поговорить с Доктором, он бы понял и помог. Но я не могу, я не могу.

Подумав, что я заснула, они все ушли. Я же снова на ногах и пишу. Это единственное, что помогает. Я словно с кем-то беседую, но мои мысли так мечутся, так мечутся …

13 сентября

А. утром уехал, и я его не видела. Я спала, и Няня запретила всем и каждому меня будить. Мама пообщалась с ним прошлой ночью и поведала мне, что он очарователен – столь сильно меня любит и так беспокоится из-за того, что я упала с качелей. Он написал мне письмо, совсем коротенькое, и в нём говорилось: "Дорогая моя Малышка, я столь сильно Вас люблю, что пла́чу. Ни о чём не беспокойтесь. Скоро, совсем скоро – меньше чем через шесть недель – мы пойдём под венец, и я сделаю Вас самой счастливой маленькой невестой в мире. Молю, простите меня, если я прошлой ночью Вас напугал и причинил Вам боль, однако я так Вас люблю и Вы просто свели меня с ума, сказав, что нам вместе не быть. А помимо этого, я, похоже, выпил за ужином слишком много вина. Теперь я стану считать дни и часы до нашей свадьбы. Если я вам понадоблюсь, просто пошлите за мной, и я немедленно примчусь".

Мама, естественно, его письмо прочла. Она была довольна любовными фразами, но, судя по всему, её озадачили эти слова: "… простите меня, если я прошлой ночью Вас напугал и причинил Вам боль … и Вы просто свели меня с ума, сказав, что нам вместе не быть".

"Я никак не возьму в толк. Детка, что он имеет в виду? 'Напугал, боль, вместе не быть'. Что ты ему сказала? Ты что, расстроила бедного мальчика?" – с тревогой спросила она. А поскольку я не ответила, она на цыпочках покинула спальню, подумав, что я снова заснула. Позже пришли цветы и телеграмма. Ничего не изменилось, вернее, стало только хуже.

Оправившись от страшного испуга и простуды, я вновь встала на ноги. Всё выглядит так безнадёжно, только если я не убегу. Но куда мне бежать? У меня нет денег, я не знаю, как зарабатывать на жизнь, и если я поеду навестить родственников и друзей, то через некоторое время мне всё равно придётся вернуться. Если б я только могла рассказать об Алексее Мамусе или Папусе – да кому угодно, – однако я не могу подобрать слов – у меня не поворачивается язык описать, как ужасно он себя вёл. Это так унизительно!

20 сентября

Доктор Руковский не перестаёт краешком глаза за мной наблюдать. Он неизменно делает это, когда я чем-то больна: скарлатиной, ветрянкой, корью. Я очень хорошо знаю этот взгляд. Он притворяется, что беспокойства нет, но это не так.

Вчера, когда я качалась на старых качелях, он подошёл и присел рядом. А затем, не глядя на меня и уставившись в какую-то точку вдали, серьёзно промолвил: "Тамара, тебе не обязательно выходить за Алексея, если ты этого не желаешь. Никто не может тебя заставить. И помни, что твой старый Дока всегда рядом, чтобы помочь и защитить".

Мне захотелось его крепко обнять и поделиться всем-всем-всем, как я делала в детстве. Но слова почему-то застряли у меня в горле, и единственным, что я смогла выдавить, было: "Да, я знаю".

"Ну, не забывай, что я сказал – я всегда рядом", – повторил он, слезая с качелей, которые терпеть не может, поскольку от них у него всегда кружится голова, и ероша свои седые волосы, как постоянно делает, когда волнуется. Потом он медленно пошёл прочь, задумчиво пиная по пути белый камешек. Я хотела позвать: "Доктор! Доктор! Вернитесь, скорее! Помогите – мне никак нельзя становиться женой Алексея – он же сумасшедший – у него припадки".

Но я вновь не смогла на это решиться, и будущее видится столь же безнадёжным, как и прежде.

22 сентября

Ну, наконец-то мне удалось рассказать Маме, что той ночью произошло. Но почему-то мои слова прозвучали неубедительно и весьма глупо.

Я начала с того, что поведала ей о своём письме, где просила Алексея разорвать нашу помолвку. Она была крайне шокирована и, как я и ожидала, устроила мне грандиозный разнос. Она сказала, что я "коварная, лживая, непослушная, неблагодарная, невежественная" и всё в таком духе. Что ж, эти нотации выбили меня из колеи, и когда я дошла до того, что произошло в Храме Венеры, всё прозвучало совсем неверно.

Я попыталась ей доказать, что он слишком много выпил, но она парировала, что он точно не был пьян, поскольку она бы это заметила и запретила гулять в парке (хоть бы раз она заметила, как повар навеселе подаёт ей вечернее меню с красным, как помидор, лицом и остекленевшим взглядом, что, как всем известно, означает водку).

Тогда я повела речь о том, как Алексей ответил на моё письмо, очень грубо меня схватив, прижав к себе и пугающе бормоча: "Ты выйдешь за меня замуж, выйдешь". Как сдавил меня столь крепко, что я, закричав, его отпихнула, после чего он меня толкнул, и я упала, и он тоже упал сверху, и у нас началась настоящая драка. А когда я стала царапаться и визжать, он чуть не задушил меня до смерти.

На это я "получила по полной". Нет смысла даже перечислять, что Мама обо мне наговорила. Я снова была не только непослушной и лживой, но и отвратительной, с совершенно неподобающим юной леди поведением, маленькой девочкой, которая на самом деле и затеяла драку.

"Ты прекрасно знаешь, что ни один джентльмен никогда бы так не поступил. Ты говоришь, что его толкнула, визжала, царапалась и дралась! Неудивительно, что он в итоге обошёлся с тобой так грубо. А удивляет меня то, что он тебя не отшлёпал; в конце концов, он твой будущий муж. О, Дорогая, Дорогая, какой ужас! Это чудо, что он тебя простил и написал столь доброе письмо. Оно явно показывает, как же сильно он тебя любит".

Ни слова осуждения в его адрес! Во всём только моя вина! Разве я не говорила, что это безнадёжно? Должно быть, со мной и правда что-то не так: либо я такая идиотка, что не могу ничего нормально объяснить, либо Мама действительно не видит в Алексее ничего дурного. И она запретила мне говорить хоть слово Папусе, или Доктору, или кому бы то ни было ещё, заставив дать ей честное слово.