К счастью, мне удалось успешно выпуститься из гимназии. И за две недели до Рождества состоялся мой первый выход в свет в огромном особняке Дедуси на Английской набережной с видом на Неву. Белая мраморная лестница, бальная зала, три гостиные – зелёная, белая и голубая, – картинная галерея и столовая – всё было украшено цветами, специально доставленными по такому случаю с Ривьеры.

Алквист – знаменитый тапёр, то есть исполнитель танцевальной музыки – сидел за клавишами фортепиано, одетый во фрак с гарденией в петлице. Он был пожилым джентльменом шведского происхождения, рослым, голубоглазым и крепко сбитым, и его приглашали музицировать на всех дебютах со времён наших матерей, которых, по его словам, он знал "столь же хорошо, как своих собственных дочек". Естественно, он проявлял большой интерес и к их юным наследницам, взирая на нас с ласковым изумлением, как на своих "танцевальных внучат".

В пышном розовом платье, с букетом белых роз и маленьким венком на волосах, я стояла на верхней площадке мраморной лестницы вместе с Дедусей, Мамой и Папой. Когда подходили очередные гости и нам объявляли их имена, я делала перед дамами почтительный реверанс, пожимала господам руки и в волнении тайком пощипывала проходивших мимо меня подружек.

Была приглашена сотня гостей, и, когда все они собрались, Алквист заиграл первый вальс: "Та-тра-там, та-тра-там, та-тра-там-там". Это был тот же вальс, который он много лет исполнял в начале всех других дебютов, включая Мамусин и Танькин.

"Не окажете ли мне честь открыть со мною бал?" – степенно спросил Ванька, кланяясь мне, как доселе незнакомой леди. Он надел на торжество свой белый с серебром мундир, его рыжие лохмы были – по крайней мере, в данный момент – тщательно расчёсаны, и от него приятно пахло табаком и парфюмом "Свежескошенное сено" от Аткинсонс.

"Благодарю", – так же официально ответила я и положила левую руку ему на правое плечо, а он обнял меня за талию. Пару секунд мы покачивались в такт венскому вальсу, а затем заскользили по бальной зале – первой парой, вступившей на танцпол. За нами сразу же последовали остальные, и бал – "мой бал" – начался.

Я никогда не испытывала такого счастья! Мне чудилось, что я танцую с ангелами на Небесах. Я жила от танца к танцу, и ничто другое не имело значения, даже мои партнёры. Главное, чтоб они обладали парой хорошо двигавшихся ног и чувством ритма – вот и всё, что мне требовалось. Их внешность была не важна. Красивые или невзрачные, высокие или низкие, худые или грузные, умные или недалёкие, забавные или скучные – всё было несущественно, пока они помогали мне кружиться и скользить под звуки вальсов Алквиста по этому дивному, гладкому, похожему на золотой лёд полу.

Позже последовали контрдансы: кадрили и лансье; величественные па-де-катр и чакона; а напоследок мазурка и котильон с их привычной атрибутикой.

Именно тогда, как и на всех других балах, в центр залы были вынесены огромные позолоченные корзины с цветами – всё теми же изумительными дарами Ривьеры, что выглядели так неуместно пышно и по-летнему на фоне стылой зимы, ожидавшей нас за высокими, покрытыми инеем окнами.

Из этих корзин церемониймейстер, или, как его ещё называли, дирижёр, раздавал всем "кавалерам" букеты фиалок, жонкилей и нарциссов или одиночные длинностебельные розы, дабы они потом были преподнесены ими своим партнёршам.

А также там были длинные гирлянды из прелестных искусственных соцветий яблони или магнолии, что вешались девушками себе на шею; и белые шёлковые зонтики, вручную расписанные охапками розовых роз, перевязанных голубенькими лентами; и белые чехольчики для визитных карточек; и миниатюрные шёлковые сумочки; и узорные веера.

Под конец появились знаменитые традиционные символы, неизменно украшавшие всякий бал: длинные широкие атласные ленты, к коим были приделаны мелкие серебряные колокольчики, звеневшие при каждом движении в танце. Эти ленты, спускавшиеся почти до подола платья, обычно в цветах рода – синем с жёлтым, красном с серым и так далее, – выкладывались большими кучами и тоже вручались дирижёром каждому кавалеру, а тот потом дарил их по одной тем барышням, с которыми желал потанцевать. Ритуал был неизменен. Юноша подходил к позолоченному креслу избранницы, щёлкал каблуками, кланялся и протягивал ленту; она же, поднявшись так грациозно, как только могла, подношение принимала, перекидывая оное через правую руку, дабы то развевалось во время танца разноцветным серпантином.

Чем популярнее была девушка, тем больше лент она собирала, пока их ворох не становился столь тяжёлым, что та едва могла его держать. В обязанности дирижёра входило следить за тем, чтобы менее популярные тоже получали достаточное количество лент, и если он замечал бедную маленькую тихоню, сидевшую лишь с одной-двумя, то сразу подсылал к ней столько кавалеров, сколько мог, дабы те, хотя б разок покружив её по зале, дали б ей возможность пополнить свой улов.

После каждого бала мы обычно увешивали этими лентами свои трюмо, а в конце сезона раздавали их как юным девам, которые ещё в свет не вышли, так и нашим горничным да молодым селянкам в наших поместьях. Пара-тройка особо памятных экземпляров оставлялась в качестве сувениров.

Из всех атрибутов эти ленты, несомненно, являлись наиболее ценными. Они были нашими любимыми, нашими символами счастья, успеха и славы – пусть даже "славы утренней"38.

Позже об этом бале я не могла вспомнить ничего, кроме музыки, танцев, платьев и убранства помещений. Я была столь взволнована, что, пусть даже от этого зависела б моя жизнь, не сумела бы с уверенностью утверждать, болтала ли я без умолку или же, будто немая, хранила молчание, а также слышала ли хоть словечко из того, что мне говорили. В течение тех нескольких часов мой мозг был словно одурманен и я жила исключительно чувствами, блаженно плавая в море прекрасной музыки, вдыхая окружавшие меня со всех сторон пьянившие ароматы и повсюду видя только красоту.

Это стало ещё одной важной вехой в моей жизни – сияющим золотым столбом.

Вскоре после того бала (к удивлению всей семьи, ведь я была ещё слишком юна) меня уведомили, что я назначена фрейлиной обеих императриц – вдовствующей императрицы Марии и правящей, более молодой императрицы Александры – с вручением мне бриллиантового знака отличия, или шифра, как его называли. Сей титул всегда даровался девушкам из определённых семейств, более или менее понимавшим, что по праву рождения или из-за положения родителей при Дворе их когда-нибудь назначат фрейлинами – иногда, хотя и редко, во время их первого выхода в свет, но чаще всего только через пару лет, в день рождения или именин одной из императриц. Однако, если до наступления этого события девушка обручалась, шифр преподносился ей во время помолвки. Ведь, выйдя замуж, она больше не могла быть фрейлиной, но всю свою жизнь хранила данный вензель, всегда надевая его на придворные мероприятия. Кроме того, это давало ей право просить о представлениях для себя и своих дочерей не только при Российском, но и при всех иноземных Дворах.

Титул фрейлины (русское название произошло от германского фройляйн) существовал почти двести лет и присваивался юным девам из поколения в поколение. Во времена наших бабушек за вручением шифра следовало пожалование так называемых "денег на булавки", или годового дохода в размере, по-моему, трёх тысяч рублей, однако в наши дни Двор стал скуп, так что "булавочные деньги" были полностью отменены. Однако даже при этом, видимо, стоило немалых средств из года в год вручать определённому числу барышень золотые вензеля, состоявшие из двух букв "М" и "А" (инициалов Марии и Александры), увенчанных императорской короной, где всё это было покрыто крупными чистыми бриллиантами превосходного качества. Шифр крепился на банте, изготовленном из небесно-голубой муаровой шёлковой ленты, и преподносился в маленькой квадратной шкатулке для драгоценностей, выделанной из красной кожи и обшитой внутри белым бархатом, с императорской короной, выгравированной золотом на крышке.

Посыльный от придворного ювелира принёс мне шифр как раз в тот миг, когда я купала собак. Ванька увидел его первым и примчался по коридору с криком: "Беги скорее, нищая скотинка, там в холле человек, который что-то для тебя принёс. Вот это сюрприз! Поспеши!"

Сюрприз! Этого магического слова всегда было достаточно, чтоб я рванула куда угодно, и, не потрудившись вытереть руки и пригладить волосы, я побежала за Ванькой, вопя во весь голос: "А что там, Ванька? Что там такое? Скажи!"

В столь неподобающем для леди виде – мокрой, растрёпанной и визжащей – я ворвалась в холл, где стоял посыльный. С безупречными манерами, вежливо не придав значения необычности моего появления, тот важно поклонился и вручил мне пакет.

В нём был мой бриллиантовый знак отличия. Теперь я была полноправной фрейлиной Российского Двора! Посыльный удалился, а я в порыве радости сделала сальто и встала на голову, после чего Ванька проворно приколол шифр к задней части моих белых ситцевых панталон.

"Ну-ка, поглядите на новоявленную фрейлину!" – закричал он, когда семья сбежалась, чтобы выяснить, из-за чего весь этот шум.

Танька взвизгнула от восторга, все мужчины покатились со смеху, но Мамуся, возмущённо открепив вензель, отвесила мне звонкий шлепок по тому месту, где только что находились бриллианты.

То, что меня назначили фрейлиной в семнадцать лет, было, возможно, сделано в угоду Дедусе, являвшемуся близким другом покойного монарха, а потому часто пользовавшемуся разными небольшими привилегиями, которыми редко наделяли других.

Он даже дошёл до того, что всякий раз, когда при Дворе устраивалась церемония награждения и продвижения по службе, ожидал, что сие обязано коснуться и его. Где-то за неделю до "дня повышения" он начинал нервно расхаживать по дому, будто лев, запертый в клетке, а ближе к наступлению чаемой даты сидел и с нетерпением ждал радостных вестей. Получив то, что хотел: более высокое звание, крест, звезду, иной орден или знак отличия, – он был доволен, словно маленький мальчик новой игрушкой, громко восхваляя справедливость удостоивших его данной чести власть имущих. Когда же про него забывали, он в горьком разочаровании скрывался в своей спальне и сутками напролёт лежал там в темноте, отвернувшись к стене и отказываясь есть.

"Меня выбросили за борт, – скорбно бубнил он, глядя на нас большими, жалкими, печальными 'обезьяньими' глазами. – Со мной боле не хотят иметь дела. Моя держава во мне не нуждается. Никому не требуются мои услуги. Никогда больше меня не поощрят хотя б пустяшным признанием моей преданности и верности на протяжении всей жизни. Ведь списки кандидатов на повышение составляют имбецилы и ослы! Лучше б я умер". А мы вились вокруг него, умащая одеколоном его лоб, заваривая его любимый чай, обмахивая веерами, обнимая и целуя.

Это была подлинная трагедия, и вся семья погружалась в уныние.

В ином же случае, если его из виду не упускали, всеобщему ликованию не было предела и в доме несколько дней царил праздничный дух. Император, любивший Дедусю, об этой его слабости знал, а потому старался как можно чаще его "украшать", пусть даже при Дворе это стало расхожей шуткой. Таким образом, хотя Дедуся уже пребывал в отставке, его не преминули произвести и в генерал-майоры, и в генерал-лейтенанты, и в полные генералы, притом удостоив орденов, звёзд и крестов в таком количестве, что он, надев их все, выглядел как рождественская ель.

Посему почти нет сомнений, что именно в угоду ему меня, ко всеобщему удивлению, сделали фрейлиной в семнадцать лет, то бишь необычайно рано.

Мамуся, польщённая и обрадованная этим фактом, незамедлительно заказала мне красное бархатное расшитое золотом придворное платье со шлейфом длиной метра в три и белые атласные нижние юбки, расшитые серебром. Сей наряд завершал кокошник – традиционный русский головной убор, походивший на диадему и снабжённый длинной вуалью из белого тюля.

Всё это выглядело очень эффектно и сделало бы красавицей даже самую невзрачную деву.

Моя первая придворная церемония состоялась в Зимнем дворце в десять утра.

Накануне, уже в девять вечера, Мамуся повелела мне идти в постель, чтобы я хорошенько выспалась и выглядела наутро как можно лучше. Стараясь изо всех сил быть вежливой и почтительной, хотя внутренне кипя от негодования (точно так же, как перед своей первой ночной пасхальной службой тремя годами ранее), я как можно более покорно повиновалась и, ворча себе под нос, направилась в спальню, прекрасно осознавая, что от волнения не засну всю ночь.

Няня, как водится, ждала меня с той же грелкой, что всё так же иногда протекала, и стаканом тёплого молока, которое она только что подогрела на той же древней и вонючей спиртовке. Однако старая колючая фланелевая ночнушка канула в Лету, ведь ей на смену пришла коллекция новых батистовых с длинными рукавами, воротничками и оборками.

"Заходи же, заходи; для тебя всё готово, голубка моя".

Та же старая пестунья, повторявшая те же привычные слова, что я слышала тысячи раз. В том, что касалось Няни, ничего не менялось. И пусть я уже повзрослела, вышла в свет и сделалась фрейлиной, для Няни я была и всегда останусь не кем иным, как "этой деткой".

Она, как обычно, укрыла меня одеялом и прочла надо мною молитву, нежно поглаживая при этом по голове. Затем, хотя я и умоляла её остаться и поболтать или рассказать мне какую-нибудь историю, она на цыпочках покинула спальню, оставив меня бодрствовать, прислушиваться к четвертьчасовому перезвону белых фарфоровых часов и считать медленно тянувшиеся минуты.

В тусклом свете мерцавшей перед иконами лампады я разглядела контур своего висевшего на специально сделанной для этого вешалке придворного платья. Длинный шлейф лежал на полу почти посередине помещения, и мне казалось, что я вижу редкие отблески украшавших бордовый бархат золотых лилий.

Завтра, нет, уже сегодня, я облачусь в это чудесное платье и буду слышать, как позади меня шуршит огромный шлейф, когда я низко, согласно придворному этикету, присяду в реверансе, практически касаясь коленями пола. Мне не нужно этому учиться, ведь уже на первом уроке танцев нам показали, как это делают, и мы потом годами отрабатывали подобные реверансы. Но будет непросто приседать должным образом, имея за спиной такую длину и вес тяжёлого бархата. И мне оставалось только надеяться, что я не запутаюсь в нём и не упаду, как это случалось с некоторыми девушками прямо на глазах у императриц. Я уже ранее поведала Няне о своих страхах, и та пообещала молиться за меня во время всего моего пребывания во дворце.

Было ещё темно, когда она пришла меня "разбудить", принеся мне чашку горячего какао, которое, как она знала, я любила больше, чем молоко. И была потрясена, увидев, что я сидела, по её выражению, "будто попугай", и узнав, что я не сомкнула глаз.

"Хорошенькое же у тебя будет личико, мой зайчик, – глаза отекут и покраснеют, а нос распухнет, будто ты простудилась. И всё потому, что ты непослушная детка, даже не попытавшаяся заснуть. Государь-император и царицы удивятся твоей внешности и подумают: 'Что за дурнушка'".

Но, несмотря на её мрачные предчувствия, мои глаза не отекли и нос нисколько не распух. Напротив, я никогда раньше не выглядела более бодрой и менее "одутловатой". Один взгляд в зеркало показал, что мои глаза широко раскрыты и сияют от возбуждения, а нос идеально тонок и бел.

После того, как я приняла ванну, пришёл парикмахер. (И, ох, какой же у него был заспанный вид! А ещё от него пахло по́том, будто он утром не мылся как следует). Уложив мои волосы так, чтобы на них держался кокошник с вуалью, он скромно удалился, а меня стали одевать: сначала нижние юбки из плотного белого атласа, а затем уж само платье с огромным бордовым бархатным шлейфом. После этого он вернулся и, как мог, закрепил и кокошник, и вуаль, ворча себе под нос, сколь непослушны мои пышные волосы, не желавшие, по его словам, лежать как положено и казавшиеся живыми.

Когда всё было готово, я пошла в будуар Мамуси, где та стояла перед огромным, в человеческий рост, зеркалом, а старая Фрося ползала вокруг неё на четвереньках, нанося последние штрихи на тёмно-зелёный бархатный шлейф, расшитый золотом и отороченный чернобуркой.

Всем фрейлинам полагались совершенно одинаковые придворные платья из красного бархата. Замужние же дамы могли выбирать любой цвет по своему вкусу, и только покрой и длина платьев должны были целиком соответствовать придворному уставу.

Танькин наряд являлся бледно-зелёным и чрезвычайно шёл к её рыжим волосам, а Бэй довольствовалась точно таким же, как у меня, поскольку тоже была фрейлиной.

Когда в конце концов мы приоделись, к нам присоединились, ослепляя своими мундирами, Папуся, Дедуся и Ванька. Мы тут же расселись в два наших ландо: Мамуся, Дедуся, Танька и я – в одно, а Папуся, Ванька, Борис и Бэй – в другое, – и отправились к Зимнему дворцу, влекомые парами "первоклассных" и "второсортных" лошадей. А Смелую и Белую пришлось оставить в домашней конюшне, поскольку те были недостаточно красивы для столь торжественного события.

Казалось странным ехать по улицам в столь ранний час, будучи разодетыми в придворные наряды. Я сидела, дрожа от волнения, и молилась, чтобы со мной не случилось ничего ужасного, чтобы я не споткнулась, не упала, не потеряла ни нижние юбки, ни панталоны, либо, что было бы несравненно хуже, не почувствовала на глазах у всего Двора сильную боль в животе или тошноту и не впала в громкую икоту.

"Посмотрите на Тамару; ей, кажется, дурно", – вскричала Танька.

"Да, похоже", – в тревоге воскликнула Мамуся, сразу же достав из своей шёлковой сумочки флакончик с нюхательной солью, чтоб я хорошенько вдохнула, а Дедуся, поспешно открыв на всякий случай окно, похлопал меня по руке и промолвил: "Всё хорошо, Душенька, с тобой ничего не случится! С тобой всё будет в порядке, и ты прекрасно проведёшь время. Поверь мне – своему любимому Дедусе".

Вскоре мы присоединились к длинной веренице экипажей, и с этого момента начался бесконечный процесс трогания и остановок, трогания и остановок до тех пор, пока я не почувствовала, что больше не могу этого выносить и в любую минуту готова выскочить из ландо и побежать. Но вот в конце концов мы въехали под арку подъезда Зимнего дворца, где нас торжественно встретил старый швейцар в красной ливрее – тот самый старый швейцар, которого я видела каждое воскресенье, сколько себя помню. Ободряюще мне улыбнувшись и протянув руку, он пробормотал в свою седую бороду: "Взгляните-ка на неё, она уже стала взрослой – фрейлина, ц-ц-ц! Как же летит время!" Как и после слов Дедуси, я сразу почувствовала себя ещё немного лучше, и, сбросив накидку, взошла вместе с Папусей и остальными по знакомой лестнице, в то время как Мамуся поднялась наверх на необычайно медленном лифте, объявившемся там намного позже нас.

Затем меня и Бэй направили в Концертный зал, где собрались все фрейлины под присмотром церемониймейстеров, державших в руках свои традиционные тросточки из чёрного дерева и слоновой кости, которыми они аккуратно поправляли наши громоздкие шлейфы, дабы те лежали на полу, должным образом раскинувшись во всей своей дугообразной красе без каких-либо складочек, изломов и загибов. Кроме этого, теми же тросточками церемониймейстеры громко стучали об пол, чтоб возвестить о том, что Их Величества должны вот-вот прибыть.

Всё это являлось чрезвычайно впечатляющим и даже пугало не склонных к веселию людей. Однако для девушки, умевшей разглядеть забавную сторону происходившего, да к тому же бывшей прирождённой хохотушкой, любая неверная реакция ну ничего путного не сулила. Из-за того, что ей приходилось держать себя в руках, делать глубокие реверансы и при этом выглядеть донельзя хладнокровной, собранной и спокойной, оставалось не так уж много возможностей для приступов неприличного смеха. Для таких проявлений не было ни времени, ни места, но, увы, именно это со мной и случилось!

За несколько минут до того, как массивные двери должны были распахнуться перед величественным прибытием монарха и императриц, и когда все уже выстроились в ряд в ожидании процессии, один из церемониймейстеров, перемещавшийся по залу от девы к деве, суетливо тыкая в их шлейфы, внезапно поскользнулся, наступив на какой-то из них. Рухнув ничком, он уткнулся носом в поднятые волны бархата, а его рука судорожно вцепилась в тюлевую вуаль бедняжки. Раздался треск, слабый вскрик, и перед нашими глазами предстала следующая картина: несчастная девушка в съехавшем набок кокошнике и с жуткой дырой в вуали и церемониймейстер, распростёртый на её шлейфе и делавший судорожные попытки подняться. По счастью, событие развернулось в дальнем конце зала, так что у неё было время поправить свой головной убор, а у него – встать на ноги, правда, растеряв в суматохе всё своё достоинство, поскольку при этом с него слетел парик.

Мне этого хватило. И, хотя удалось не издать ни единого постыдного звука, я всё тряслась и тряслась от смеха, пока мне не стало казаться, что я вот-вот лопну.

И я продолжала смеяться, когда появились император и императрицы, последняя из которых сверкала бриллиантами и имела красивейший шлейф из серебряно-золотой ткани – по крайней мере, мне так сказали. Но, хоть убей, я сама ничего не видела, за исключением кончиков своих белых атласных туфелек и пола, так как не поднимала глаз, боясь, что, рискнув сделать это, могла бы взорваться.

Я смеялась и тогда, когда мы попарно проследовали за императрицами в Дворцовую церковь, в то время как другая половина моей "пары", Маша Васлова, тревожно щипала меня, чтобы я наконец прекратила.

С редкими перерывами смех накатывал и на протяжении всей службы, пока у меня уже не заболели бока, а также не отпускал и на обратном пути.

Это был типичный фу-рир39, выплеск всего моего накопившегося волнения, которое, как я опасалась, должно было проявиться резью в животе, тошнотой или громкой икотой.

Однако, по счастью, никто его не заметил, кроме шокированной Маши, поклявшейся, что больше никогда и нигде не встанет со мной в пару. После богослужения нам торопливо подали горячий бульон и бутерброды. И вскоре был дан старт собственно церемонии представления.

Сначала в Николаевском зале все мы, фрейлины, под зорким присмотром церемониймейстеров, выстроились в длиннющую очередь, где каждая из нас держала шлейф впередистоящей. Затем, неспешно двинувшись таким змееподобным строем, мы одна за другой подошли к гигантским бело-золотым дверям, ведшим в Концертный зал, где уже стояли монарх и царицы, окружённые великими князьями и княгинями и готовые нас принять. И там, на пороге, каждая из нас на секунду замирала, пока шедшая позади отпускала шлейф и церемониймейстер быстро поправлял его своей вездесущей тростью. Чувствуя себя совершенно одинокими в этом мире и стоявшими на самом краю безбрежного замёрзшего моря – сиявшей глади пола, которую предстояло пересечь, – мы и делали свой первый реверанс.

Согласно этикету, мы должны были присесть четырежды: сначала при входе, затем в середине зала, где стоял самодержец, и последние два раза перед царицами, целуя им руки. Когда каждая, сделав это, выскользнула из зала, церемония завершилась.

Возвращаясь домой, лично я ощущала себя очень взрослой, ибо разве я не стала теперь полноправной фрейлиной и разве сам император и императрицы не санкционировали печатью своего одобрения моё вступление во взрослую жизнь? И я поклялась себе, что буду напоминать об этом всем членам своей семьи, если когда-нибудь хоть кто-то из них вновь станет относиться ко мне как к ребёнку!