— Он… тот, кого я когда-то знала. Ты голоден? Я имею в виду, вы же тоже голодаете? Я заметила, что ты мало что ел с тех пор, как приехал сюда.

— Мы едим в основном ради вкуса и общения. — Гевин снова повернулся к картине. — Эти картины великолепны. Такие мрачные. Почти зловещие ноты. — Он сделал паузу, глаза сосредоточились на изображении, на котором особенно выделялась грубая рука, сжатая в кулак. — Этот человек когда-то причинил тебе боль?

— Он мой отец.

Гевин не удосужился повернуться. Это могло бы заставить её замолчать, а поскольку большинство суккубов не знали своих отцов, он внезапно был заинтригован.

— Он ушёл, когда мне было двенадцать. Ты спросил, причинил ли он мне боль? В тот день, когда он ушёл, он уничтожил меня.

— Значит, ты любила его?

— То, что он был в моей жизни так долго, было проклятием. Нет ничего лучше, чем чувствовать себя особенной. Отличаться от других представителей своего вида, которые никогда не знали своих отцов, не говоря уже о том, чтобы вырасти вместе с ними, — только чтобы обнаружить, что ты совсем не особенная. Было бы лучше, если бы она его осушила.

Гевин повернулся и увидел, как она с улыбкой возится с кистью.

— Раньше я верила, что связи между партнёрами нерушимы. Они бесполезны. Они ничего не значат. — Она бросила кисть в одну из канистр, стоящих рядом с мольбертом.

В большинстве случаев связи были нерушимыми.

— Знаешь, почему он ушёл?

— Неа. Плевать. Ублюдок может сейчас лежать лицом вниз в канаве, и для меня это не имело бы значения. Тринадцать лет без единого телефонного звонка, в то время как нас с сестрой таскали по всему городу от одного трейлерного парка к другому? Жизнь с мужчинами, которые разорвали бы нашу невиновность в клочья, если бы я не научилась использовать свои силы на раннем этапе.

— Почему так рано?

— Джевен. Парень, которого ты видел той ночью. Мой сутенёр. Полагаю, мне следовало бы ненавидеть его больше, чем сейчас, но он научил меня давать отпор. Он дал мне шанс. — Она начала убирать свои художественные принадлежности. — Мы не рождаемся с самооценкой. Большинству суккубов с раннего возраста заставляют поверить, что мужчина определяет нашу ценность. Этот мужчина — твой сутенёр. И с этого момента ты больше не являешься самой собой. Ты живёшь, ешь и дышишь, чтобы набить карманы этого человека. Так было бы и с Джевеном, если бы я не научилась обходиться без кражи душ.

— Я думал, что суккубы живут за счёт сексуальной энергии мужчин.

— Так и есть. Большинство суккубов получают от этого удовольствие. Я научилась манипулировать своими силами, чтобы получать энергию от их страхов.

— Значит, ты насыщаешься их страхом перед тобой?

— Это лучше, чем красть их души, верно?

— Мне нужно проверить, что ты никогда раньше не крала ни одной души?

Судя по тому, что Гевин знал, столетия существования рядом с суккубами требовали сексуальной поддержки, иначе они рисковали не только потерять свои силы, но и отвечать перед своими сутенёрами.

— Нет, я их крала. Просто… не так, как ты представляешь. По большей части, это был обычный поцелуй с ласками.

— Как это вообще возможно? Этот Джевен позволил тебе не доставлять ему души?

— Он не в восторге от этого, но именно благодаря ему я такая, какая я есть. Я уверена, что он мечтает, чтобы я начала свою жизнь заново и высасывала душонки из каждого мужчины, которого встретила бы. Но я не познала истинных удовольствий с мужчиной. И я не думаю, что это изменится в ближайшее время. — Её глаз дёрнулся, а губы поджались. — Понятия не имею, почему я рассказала тебе всё это.

Гевин подозревал, что небрежное отношение Джевена к её отсутствию поставки душ, могло быть больше связано с его собственным страхом перед ней. Очевидно, в Сабель было что-то большее. И если бы подозрения Гевина относительно Гриффина — те, которые он не собирался высказывать, если бы они не были обоснованы — были верны, у Джевена могли быть причины опасаться за свою жизнь

— У меня такое ощущение, что в тебе есть слои за слоями, которые ты каким-то образом держишь под замком. Что бы ни владело тобой… Я рад. — Он кивнул в сторону портрета с красной надписью. — Что это за татуировка?

Она пожала плечами.

— Я не знаю. Что-то, что он набил на руке. Я помню, что тату была там. Просто не помню, что там было написано.

— Она была набита красными чернилами?

— Черными. Что бы там ни говорилось, это было ложью. Поэтому я окрасила её в красный цвет. — Она подняла бровь. — Ты никогда не читал «Алису в стране чудес»?

Он ухмыльнулся.

— Умно. Странно, что ты помнишь всё, кроме самих слов.

— Да, ну, очевидно, мне не хотелось вспоминать об этом. — Она принюхалась. — Он для меня остался обычным донором спермы.

— Донор спермы, которого ты рисуешь часами?

Её челюсть выдвинулась.

— И какова твоя история, Гевин? — Она наклонила голову. — Какие тёмные тайны скрываются под твоей кожей?

Он фыркнул, приподняв бровь.

— Они там. Полагаю, столетия просто заставили меня окаменеть от них.

— Ты когда-нибудь встречал своего отца?

— Да. Несколько раз.

— И что ты о нём думаешь? — Она скрестила руки. — Он — всё, о чём ты мечтал видеть в отце?

— Даже не близко. Но я не виню его за то, чего он не знал. И мужчина явно никогда не чувствовал ко мне того, что отец чувствует к своему сыну.

— Что насчет твоей мамы? Могу поспорить, она была типа Золушки. Выросла без отца?

Гевин посмотрел на пол.

— Нет. Не совсем. — При упоминании матери у него внутри скрутилась боль.

— Скажи мне. Ты же всё равно окаменел, да?

Гевин сосредоточился на пятнах краски, разнесенных по деревянным доскам, и глубоко вздохнул, прежде чем откашляться.

— Она покончила жизнь самоубийством, когда мне было шестнадцать лет. — Он уловил проблеск раскаяния в глазах Сабель, вероятно, отражающий его собственное. Гевин не говорил о своей матери столетиями, и он не собирался заставлять её чувствовать себя плохо из-за этого вопроса. — Когда я был мальчиком, на сыновей принцев охотились. Я видел, как мужчина убил моего брата, прежде чем я смог его спасти. — Разговоры о Легарроде требовали гораздо больше смелости, чем он мог. Его младший брат был, пожалуй, единственным человеком в мире Гевина, который когда-либо причинял ему самую непреодолимую боль. Он сглотнул и снова прочистил горло. — Он был объемным мальчиком… рождённым от отца-человека. Даже не Гнева.

Когда он рассказал свою историю, глаза Сабель смягчились и стали тёплыми и печальными, что побудило Гевина продолжить.

— Я думаю, моя мать хотела умереть в тот момент, когда я познакомил её с Легарродом. В тот день она потеряла гораздо больше, чем моего брата. Я видел это по её глазам, по тому, как потускнел блеск, который она всегда несла в себе. Под её кожей стали видны кости. С каждым днём она, казалось, становилась всё более закрытой, как труп, поднимающийся из могилы и постепенно умирающий. — Старая знакомая печаль поднялась из глубины живота Гевина. — Как бы ужасно это ни звучало, когда она наконец сделала это, я почувствовал почти… облегчение. — Разноцветные пятна на полу слились в одно размытое, когда перед ним встало это воспоминание. — Каждый день я ждал этого — я знал, что это то, чего она хотела. Но я думаю, что она продержалась до тех пор, пока я не стал достаточно взрослым, чтобы постоять за себя, что не имеет смысла, потому что в конце я присматривал за ней. — Его язык провёл по задним зубам, пока он размышлял, признаться или нет в том, чего он никому раньше не говорил. Каким-то образом это событие всегда вызывало у Гевина лёгкий укол вины. Стыд. Как будто он каким-то образом подтолкнул её к этому. — Я нашёл её повешенной на стропилах в сарае. Она не хотела, чтобы я жил с воспоминаниями об этом в доме. Я даже не могу сказать, что в выражении её лица была борьба. Вскоре после этого меня нашла Цеферина. — Он поднял взгляд на Сабель. — Я часто задаюсь вопросом… что было бы, если бы я добрался до Легаррода быстрее. Если бы это был я. Я знал, что она любит меня. Я просто думаю, что она скучала бы по нему больше.

Брови Сабель нахмурились.

— Мне жаль. Я не знала… с моей стороны было неправильно насмехаться над тобой.

— Я верю, что иногда смерть забирает душу раньше тела. Я знаю, что она умерла в тот же день, что и Легаррод. Меня убивало то, как она день за днём терпела боль. Ничто не заставляет тебя чувствовать себя таким беспомощным, как наблюдение за тем, как исчезает тот, кого ты любишь.

— Иногда нет ничего, что могло бы устранить такую боль. Я не могу себе представить, что потеряю Ти Джея или Джени. — Она сморгнула слёзы. — Нет ничего страшнее для матери.

— Полагаю, ты права. — Он заставил себя улыбнуться. — И всё же я не могу не винить себя.

— Не вини себя, Гевин. Материнство — это состояние, не имеющее правил и границ, резервуар любви, неспособный когда-либо истощиться. Несмотря ни на что. Такое горе было не под силу исцелить сыну. — Её взгляд оторвался от него. — Ты планируешь когда-нибудь завести детей?

Гевин посмотрел вниз и улыбнулся.

— Думаю, каждый мужчина хочет передать наследие. Но дети никогда не значились в моих планах. — Даже если бы он хотел детей, Гевин не смог бы заставить себя стать отцом, сделав ублюдком своего сына, используя женщину, и вскоре вернуться обратно в Обсидиус, где ему в конечном итоге грозила смерть. — Могу тебя заверить, если бы они всё-таки появились, я бы сделал всё возможное, чтобы стать лучше, чем мой отец.

— Бывают дни, когда я задаюсь вопросом, приняла ли я наилучшие решения, чем моя мать. Не то чтобы это место было намного лучше или у нас было намного больше, чем у меня, когда я росла.

— Извини моё отсутствие родительского опыта, но я бы рискнул ответить, что твоим детям плевать, где вы живёте и что у вас есть. Жизнь — заключается в том, как ты её проживёшь и с кем ты её разделишь.

— Знаешь, для демона ты иногда говоришь довольно глубокие вещи.

Он ухмыльнулся.

— Полагаю, у меня проскакивают моменты просветления.

Она вернулась к рисованию, и, господи, её бедра, выглядывающие из-под шорт, чуть не сломили его выдержку. Она единственная рыжеволосая, которую встречал Гевин, была с медовым оттенком кожи. Мышцы её напрягались, когда она потянулась, чтобы покрыть верхнюю часть холста черной краской. Черный. Тёмный. Роковой. Цвет возник в голове Гевина в образах кружевного нижнего белья и кожаных ремней. Её босая нога поцарапала заднюю часть икры, когда она опустилась, чтобы добавить ещё краски на кисть. На подставке мольберта, в стороне от красок, лежала крохотная золотая цепочка, видимо там она сняла свои украшения.

— Итак… ты обнаружил моё тайное убежище. Присаживайся. — Она указала на табурет, стоявший сбоку. — Мне нужен новый сюжет для этой картины. — Её глаза просканировали окружающие их белые лица. — Что-нибудь менее депрессивное.

— Ты хочешь меня нарисовать?

— Да.

Неохотными шагами Гевин пересёк комнату и опустился на стул.

— Тут?

— Да.

— Мне снять рубашку?

— Если хочешь. — Держа кисть в руке, она наблюдала, как он просунул пальцы под черную футболку и стянул её через голову. Её грудь приподнялась от глубокого вдоха, и её взгляд снова обратился к холсту. Она прочистила горло.

— Твоё телосложение… чтобы достичь такого, нужны часы работы над собой.

— Отчасти это генетика, но по большей части да.

— Мышцы… очень точно расположены. Симметрично.

— Тебе будет трудно?

Казалось, она посмеялась над этим вопросом.

— Я уже видела мужчину.

— Я имел в виду необходимость нарисовать что-то симметричное, как ты сказала. — Он усмехнулся, увидев, как румянец залил её щеки. — Ты уже рисовала полуголого мужчину?

— Я рисовала обнажёнку, если тебе интересно.

— Тогда ты не будешь возражать, если я также сниму штаны? — Ему не следовало шутить над ней, но, чёрт, Гевин просто не мог остановиться. Он решил использовать немного юмора, чтобы смягчить мрачное настроение, возникшее между ними всего несколько минут назад.

Она переступила с ноги на ногу, держа кисть наготове, как будто ждала начала стриптиза.

Поднявшись с табурета, он спустил штаны до щиколоток, оставив черные трусы там, где стало очевидным его явное возбуждение от всей их игры. Она откашлялась, второй раз за несколько минут, его губа растянулась в кривой улыбке.

— Это искусство. В этом нет ничего сексуального.

— Значит, это искусство заставило тебя покраснеть? — Помимо поднятия настроения, их игра каким-то образом не завела его зверя. Возможно, его тело не посчитало эту ситуацию сексуальной. Тем более, что Гевину вдруг захотелось продолжить.

— Ты надеешься заставить меня чувствовать себя некомфортно? Это не сработает. Я художник. Ты субъект искусства.

— Я понял. — Он снова поднялся, засунув палец под трусы.

— Стой! — Ладонью она потёрла лоб. — Что… что ты делаешь?

Гевин пожал плечами, подавляя желание рассмеяться над её очевидным дискомфортом.

— Ты уже рисовала обнажённых. Я решил, что будет приемлемо, если я также сниму ещё и это.

— Не делай этого.

Прикусив внутреннюю часть щеки, он почти не сдержал улыбку.

— Почему? — Он наклонил голову и чуть стянул трусы, пока верхняя часть его задницы не выглянула наружу.

— Гевин! — Звонкий шлепок ударил его в грудь, и он посмотрел вниз и увидел, как чёрная краска скатилась к его животу, а кисть покатилась по полу. Она закрыла лицо обеими руками и задохнулась в приступе смеха. — Прости. — Хотя в её голосе было больше веселья, чем извинения. Опустив руки, она открыла два пятна краски на её щеках.

Гевин усмехнулся и наклонился вперёд, подняв кисть с пола, прежде чем небрежно пройти через комнату.

— У тебя, э-э, что-то на лице.

Нахмурившись, она коснулась рукой щеки, оставив после себя ещё одно пятно, а затем вытянула их перед собой.

— Вот дерьмо. Краска попала мне на руки.