— Нужна новая внешность, — сказала я Светке, входя в ее салон «Метаморфоза» на Старой площади.

Светка — низенькая пухлая блондинка с вечно растрепанными волосами и ярко-красной помадой — могла за полчаса превратить кого угодно в кого угодно. Наш тандем работал безотказно уже пять лет.

— Снова под прикрытие? — Она оценивающе оглядела меня. — Кем на этот раз?

— Журналистка. Солидного издания. Пишу статью о восточных культах.

— Умная, но сексуальная? — уточнила Светка, уже доставая инструменты.

— Именно. Чтобы мужчины хотели произвести впечатление, а женщины не воспринимали как конкурентку.

Через сорок минут из зеркала на меня смотрела шатенка с идеально уложенной стрижкой каре, в строгих очках с простой оправой и с безупречным макияжем, подчеркивающим скулы. В сочетании с деловым костюмом и блокнотом я выглядела как настоящая журналистка серьезного издания.

— Ты гений, — искренне сказала я.

Светка хмыкнула.

— Как обычно. За кем охотимся на этот раз?

— За китайскими демонами, — уклончиво ответила я, и Светка понимающе кивнула. Она никогда не задавала лишних вопросов.

Не узнающая в зеркале саму себя, я взяла машину в каршеринг, оставив свою на платной стоянке. И добралась до дома, наконец-то оторвавшись от странной слежки. Полтора часа я провела, изучая документы, найденные в тайнике Лаптева, но все равно вздрогнула, когда телефон разрезал тишину квартиры резким звонком. Этот звук в два часа ночи никогда не предвещает ничего хорошего.

— Татьяна? — голос был женским, дрожащим и едва узнаваемым.

— Да, — ответила я, уже инстинктивно напрягаясь. — Кто это?

— Это Елизавета, Елизавета Крутовская. Прости за поздний звонок, но… — Она судорожно вздохнула. — Мне кажется, я следующая. Он… он знает, где я живу.

Еще одна жертва в цепочке странных событий. Судя по дрожи в ее голосе, случилось что-то действительно выбившее эту обычно надменную женщину из колеи.

— Успокойся, Элизабет. Где ты сейчас?

— В машине, недалеко от твоего дома. Адрес мне дал Василий Петрович, — ее голос сорвался. — Я не знала, к кому еще обратиться.

— Поднимайся.

Через десять минут раздался тихий, почти робкий стук в дверь. На пороге стояла Крутовская, но от ее светской экстравагантности не осталось и следа. Плечи опущены, лицо без макияжа, волосы чуть ли не дыбом торчат, одета она была в простой темный спортивный костюм — полная противоположность той женщине, которую я встретила на собрании Клуба ценителей Востока.

Она быстро вошла, нервно оглядываясь через плечо, словно за ней действительно кто-то гнался.

— Кофе? — предложила я, запирая дверь на все три замка.

— Да, пожалуйста, — прошептала она, опускаясь на диван. Только сейчас я заметила, что ее руки дрожат, сжимая маленькую сумочку из крокодиловой кожи.

Пока я возилась с туркой, Крутовская молчала, погруженная в свои мысли. Когда перед ней появилась чашка дымящегося кофе, она наконец решилась.

— Вот. — Она достала из сумочки небольшой конверт из рисовой бумаги и положила на журнальный столик.

Я осторожно открыла его. Внутри лежала записка с каллиграфически выписанными китайскими иероглифами и их переводом: «Судьба — это тропа, проложенная твоими врагами».

А под ними было приписано по-русски: «Помнишь судью Ветрова и юношу, которого вы все отправили гнить в тюрьму?»

Помимо записки в конверте обнаружилась маленькая, не больше ладони, тряпичная кукла. С ужасающей детализацией она воспроизводила черты лица Крутовской, вплоть до родинки над правой бровью. В сердце куклы была воткнута длинная серебряная игла.

— Когда ты это получила? — спросила я, рассматривая зловещий подарок.

— Сегодня вечером. Конверт был подсунут под дверь моей спальни. — Ее голос дрогнул. — Понимаешь, не под входную дверь особняка, а именно под дверь спальни! Это значит…

— Что кто-то проник через всю твою систему охраны, — закончила я за нее.

Крутовская нервно кивнула.

— После того как я нашла это, я заметила странный запах в комнате… как будто благовония, но что-то древнее, незнакомое. И звук… — Она вздрогнула. — Клянусь, я слышала тихое постукивание, как будто кто-то перекатывал в руке маленькие камешки.

Кости. Гадальные кости. Имитация звука, с которым они ударяются друг о друга перед броском.

Я внимательно посмотрела на Крутовскую. Ее состояние требовало срочного вмешательства: зрачки расширены, руки дрожат, мысли путаются. Типичная картина острого стресса.

— Елизавета, сейчас тебе нужно успокоиться и отдохнуть. Оставайся здесь, это безопасное место. — Я встала и пошла к шкафу, откуда достала чистое постельное белье. — А утром мы вместе подумаем, что делать дальше.

— Но моя коллекция… дом…

— Сейчас важнее твоя безопасность, — отрезала я. — Охрана ведь осталась в особняке?

Она кивнула.

— Вот и хорошо, пусть присматривают за домом. А ты останешься здесь.

Когда Крутовская наконец задремала на моем диване, я взяла свои гадальные кости, которые всегда держала в ящике письменного стола. Мне нужен был совет, направление.

Кости выпали: 26+8+14. «Участие в неприятном соперничестве, где вы одержите верх».

Значит, правильный путь — продолжать расследование, несмотря на опасность. И похоже, меня ждет столкновение с тем, кто стоит за всем этим.

Посмотрев на спящую Крутовскую, я задумалась. Что объединяет все известные мне случаи подмены? Дорохов лишился своих гадальных костей, Гордеев — статуэтки божества здоровья, у Крутовской исчез старинный японский веер. Казалось бы, разные предметы, разные коллекционеры… Но все они принадлежали к одному кругу и, судя по намеку в записке, все были причастны к тому самому судебному делу, где фигурировал молодой китаец.

Остаток ночи я провела, анализируя записи из тайника Лаптева. Среди прочего там была подробная опись работ по «состариванию» подделок, причем с какой-то маниакальной точностью отмечались все этапы: подбор материалов, специальная обработка, имитация патины времени. Особенно детально были описаны работы для Дорохова — по всей видимости, реставратор оставил эти записи как своеобразную страховку.

Но больше всего меня заинтересовала папка с фотографиями. На одной из них были запечатлены пятеро мужчин, стоящих перед красивым двухэтажным особняком — тем самым домом на Ольховой, 17. Сделана фотография была, судя по дате на обороте, одиннадцать лет назад. Я узнала Дорохова, Ветрова и Лаптева. Двое других были мне незнакомы — один мужчина азиатской внешности средних лет в безупречном костюме и молодой европеец атлетического телосложения.

Утром, сварив свежий кофе и убедившись, что Крутовская все еще спит, я отправила эту фотографию Гарику с просьбой установить личности двух неизвестных.

Ответ пришел через полчаса: «Азиат — антиквар Чжоу Лян, позже отсидевший два года за подделку антиквариата и депортированный из России. Молодой парень — Антон Беляев, бывший офицер СОБРа, затем начальник службы безопасности Дорохова. Сейчас живет в Таиланде».

Итак, на фотографии коллекционер, судья, реставратор, охранник и антиквар, покойный уже брат владельца антикварной лавки Ли Чжана. Все они стояли перед домом на Ольховой, 17.

Что там произошло одиннадцать лет назад?

Крутовская проснулась только к полудню, выглядя немного лучше, но все еще напуганной.

— Элизабет, — начала я, подавая ей чашку свежего кофе, — мне нужно, чтобы ты вспомнила все, что связано с судьей Ветровым и неким молодым китайцем, которого судили около десяти лет назад.

Крутовская вздрогнула, едва не расплескав кофе.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Из записки, которую тебе подбросили, — терпеливо объяснила я, не раскрывая деталей о своем расследовании. — Там прямое упоминание этого дела.

Она отставила чашку в сторону и глубоко вздохнула.

— Это было десять лет назад. Чжоу Лян, китайский коллекционер, привез в Россию уникальную коллекцию восточных артефактов. Официально — для выставки, но на самом деле искал покупателей. Коллекция была… бесценной. Большинство вещей вывезены из Китая нелегально.

Она сделала паузу, глядя куда-то мимо меня.

— Дорохов первым узнал об этом. Он свел Чжоу Ляна с нашим кругом коллекционеров. Мы все были очарованы редкостями, которые он привез. Особенно Василий Петрович — он буквально загорелся идеей заполучить те гадальные кости. Но Чжоу Лян отказался их продавать, сказал, что они слишком значимы для его семьи.

— И тогда Дорохов решил получить их другим путем? — предположила я.

Крутовская кивнула.

— Кто-то — я не знаю, кто именно, — сообщил в органы о нелегальном ввозе культурных ценностей. Но не на Чжоу Ляна, а на его сына, Чена. Мальчику было всего двадцать два или двадцать три года, он учился в нашем университете на искусствоведа, помогал отцу с переводами и оценкой коллекции. При обыске у него нашли несколько свитков, которые якобы были оригиналами династии Мин, вывезенными контрабандой.

— Якобы?

— Да, — она отвела взгляд. — Чен утверждал, что это копии, которые он сделал для учебных целей. Но экспертиза, которую проводил Лаптев, установила, что это оригиналы. А судья Ветров… он вынес максимально суровый приговор — десять лет. Для мальчика, который просто помогал отцу… Самому Чжоу Ляну дали всего два года, после чего депортировали.

Она замолчала, нервно кусая губы.

— А коллекция? — подтолкнула я.

— Была конфискована и продана на закрытом аукционе. Дорохов купил большую часть, включая кости. Я приобрела веер, Гордеев — статуэтку. Ветров тоже что-то купил, не помню точно что.

— И что стало с Чжоу Ляном?

Крутовская побледнела.

— Его жена… она не выдержала позора и ареста сына. Через месяц после приговора она покончила с собой в их доме. То ли повесилась, то ли выбросилась из окна — не знаю точно. Сам Чжоу Лян исчез — ходили слухи, что вернулся в Китай. А может быть, умер. И вот теперь, десять лет спустя… — ее голос задрожал, — кажется, он вернулся. Или его сын вышел из тюрьмы. И теперь они мстят всем нам.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Я дала ей время успокоиться, а сама тем временем обдумывала ситуацию.

Итак, группа коллекционеров воспользовалась ситуацией, чтобы заполучить ценные артефакты. Судя по тому, как дрожал голос Крутовской, она прекрасно понимала, насколько непорядочно они поступили. И теперь кто-то методично лишал их того, за что они заплатили такую грязную цену, — своей человечности.

— У тебя есть фотография Чена Ли? — спросила я, когда рыдания стихли.

— Нет, но… я помню его лицо. — Она вздрогнула. — Худощавый, с умными глазами и какой-то особенной интеллигентностью во взгляде. Не могу поверить, что он был виновен. В глубине души я всегда сомневалась…

— Но не выступила в его защиту?

Она отвела взгляд.

— Мне нужен был тот веер. Он приносил удачу прежним владельцам…

«И теперь он приносит вам, бывшим владельцам, соответствующую неудачу», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Элизабет, тебе лучше остаться здесь еще на некоторое время. Это моя конспиративная квартира, о ней знают всего несколько человек. Здесь ты будешь в безопасности, пока я разбираюсь с ситуацией.

Оставив Крутовскую в квартире с запасом продуктов и строгим наказом никому не открывать дверь, я отправилась к своему университетскому знакомому, профессору Никишину. Среди прочих областей знаний он специализировался на восточных культах и верованиях, и если кто-то мог пролить свет на странные события последних дней, то именно он.

Небольшой кабинет Никишина на четвертом этаже факультета востоковедения был завален книгами и свитками. Сам профессор, невысокий седовласый мужчина с живыми проницательными глазами, встретил меня с искренней радостью.

— Таня! Какими судьбами? Неужели решила вернуться к учебе? — Он указал мне на единственный свободный от бумаг стул.

— Не сегодня, Михаил Борисович. У меня к вам профессиональный вопрос. Что вы знаете о китайском поверье, связанном с «передачей судьбы»?

Улыбка Никишина медленно угасла, а взгляд стал настороженным.

— Откуда ты знаешь об этом?

— Я не знаю, — призналась я. — Я догадываюсь, основываясь на нескольких странных событиях.

Я рассказала ему о подменах артефактов и последовавших за ними несчастьях, опустив имена и конкретные детали.

Никишин внимательно выслушал, затем поднялся и подошел к одному из книжных шкафов, откуда извлек древний манускрипт в шелковом переплете.

— «И-Цзин», «Книга Перемен», — пояснил он, бережно листая хрупкие страницы. — Одна из самых старых классических книг Китая. И в ней есть понятие «бянь мин» — изменение судьбы.

Он нашел нужный раздел и прочел:

— «Если человек создаст копию предмета, наделенного силой Дао, и проведет обряд замены, энергия судьбы перейдет от истинного владельца к тому, кто осуществил подмену».

Никишин закрыл книгу и посмотрел на меня.

— Это древнее поверье, Таня. Согласно ему особые предметы — талисманы, реликвии, артефакты с долгой историей — накапливают энергию судьбы своих владельцев. Эта энергия может привлекать удачу, здоровье, богатство. И если создать идеальную копию такого предмета, настолько совершенную, что даже владелец не сразу заметит подмену, а затем провести особый ритуал замены… — он сделал паузу, — то можно перенаправить поток удачи от владельца к тому, кто организовал подмену.

— Звучит как суеверие, — заметила я.

— Конечно, — согласился Никишин, — но для многих восточных коллекционеров эти верования реальны. Они действительно убеждены, что их редкости приносят им удачу. А если такой человек узнает, что его талисман подменили… — он щелкнул пальцами, — психологический эффект будет разрушительным. Он начнет сомневаться во всем, принимать неверные решения, видеть знаки беды там, где их нет.

Я задумалась. Именно это и происходило с членами Клуба ценителей Востока. Финансовый крах Крутовской, болезнь Гордеева, паника Дорохова — все это могло быть результатом не мистического ритуала, а простого психологического воздействия. Они сами разрушали свои жизни, поверив, что лишились своих талисманов удачи. А смерть Лаптева — убийство, и никакой флер мистики здесь ни при чем.

— А если человек не просто провел ритуал, но еще и искренне ненавидит владельца артефакта? Если его цель — не получить удачу себе, а отнять ее у другого?

Никишин пристально посмотрел на меня.

— Тогда это уже не «бянь мин», а «бао чоу» — месть. И в китайской традиции месть может быть очень изощренной, растянутой на годы. Умный мститель не убивает врага сразу — он заставляет его страдать, лишая всего, что тому дорого.

Я вспомнила слова Венчика Аякса о молодом китайце, недавно освободившемся из колонии. Десять лет заключения — достаточный срок, чтобы обдумать план мести. Особенно если ты был осужден несправедливо, а твоя мать не выдержала позора и покончила с собой. А потом и отец умер от инфаркта. И из родственников остался только дядя…

— Еще один вопрос, Михаил Борисович. Что значит кукла, похожая на человека, с иглой в сердце?

Никишин нахмурился.

— В китайской традиции это символ «застывшего сердца» — человек, который получит такую куклу, должен понять, что ему отказано в прощении. Его сердце будет «заморожено» — он потеряет способность радоваться жизни, обретет лишь страх и паранойю. Кукла — это последнее предупреждение перед тем, как мститель перейдет от психологического давления к реальным действиям.

Я поблагодарила профессора за консультацию и вышла из кабинета с тяжелым сердцем. Картина происходящего становилась все яснее, и она не сулила ничего хорошего ни Крутовской, ни остальным членам клуба.

Вечером, вернувшись в конспиративную квартиру, я нашла Крутовскую в гораздо более спокойном состоянии. Она сидела в кресле с чашкой чая, листая какой-то журнал.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Лучше, — призналась она. — Но я все еще боюсь возвращаться домой.

— И правильно делаешь. — Я села напротив нее. — Элизабет, мне нужно задать тебе еще несколько вопросов о том давнем деле. Ты упоминала, что сомневалась в виновности Чена Ли. Почему?

Она отложила журнал и задумалась.

— Его защита была слишком слабой, как будто специально проваленной. А экспертизу проводил только Лаптев, без привлечения независимых специалистов. И потом, приговор был несоразмерно суровым — десять лет за контрабанду культурных ценностей и подделку документов…

— А Ветров? Как вел себя судья во время процесса?

— Странно, — она нахмурилась, вспоминая. — Он торопил все стороны, почти не задавал вопросов, не вникал в детали. Как будто решение было принято еще до начала слушаний.

— И Дорохов…

— Василий Петрович был очень доволен исходом дела, — она вздохнула. — Я помню, как он произнес тост на ужине после аукциона: «За справедливость, которая всегда найдет путь к тем, кто умеет за нее платить».

Я невольно поморщилась от цинизма этой фразы.

— А что произошло с домом Чжоу Ляна после его отъезда?

— Он был продан за долги, — ответила Крутовская. — Кажется, его купил какой-то застройщик, но проект так и не реализовали. Дом стоит заброшенным.

Когда она наконец легла спать, я снова достала свои гадальные кости. На этот раз выпало: 30+16+2. «Ваш новый знакомый не тот, за кого себя выдает».

Я задумалась. О ком предупреждают кости? О Ли Чжане? О его сыне? Или… о самой Крутовской?

С этой тревожной мыслью я отправилась спать, положив под подушку свой верный «макаров». В этом деле слишком много тайн и лжи. А значит, доверять нельзя никому.