Ощутимо грохнуло, по стенам подземелья прошла дрожь, дохнуло воздушной волной. Вновь грохот и удар о почву массой рухнувшего здания, и тишина, нарушаемая топотом ног, тяжелым дыханием идущих и редкими стонами раненых.

Как стало понятно почти сразу — обнаруженное разведчиками подземелье представляло собой целую сеть переплетающихся меж собой подземных туннелей, ходов, узких щелей и небольших рукотворных пещер. Иногда в пещерах попадались вырубленные из белого камня статуи и прямоугольные каменные блоки, возможно, служившие в древности жертвенниками. Чаще всего извивающийся подземный туннель оказывался выложенным из разновеликих, правильной формы камней, образующих круглый свод с отвесными стенами. Но иногда попадались участки, целиком вырубленные то ли из известняка, то ли из какого-то другого природного материала. Разведчики шли довольно долго. Ведший группу старший сержант Юрцев безошибочно находил оставленные на стенах метки, и им еще ни разу не пришлось задерживаться в поисках пути или, того хуже, возвращаться. Люди устали. Требовался отдых, но еще не истекло отмерянное на движение время, и они все шли и шли.

— Товарищ прапорщик, не подмените? — попросил рядовой Кондратьев, несший носилки с тяжелораненым капитаном Овчаренко, и словно оправдываясь: — У меня руки затекли.

— Да-да, само собой, — охотно откликнулся на просьбу Банников, — остановитесь. Ставьте носилки. Осторожно.

Носилки опустились на землю. Кондратьев отошел в сторону, а Вадим, присев, взялся за ручки и негромко скомандовал:

— Поехали.

— Поехали, — подтвердил Степанчук, державший носилки спереди, и начиная движение, он ворчливо потребовал: — Кондрат, десять минут и сменишь.

— Сменю, — с примерной покладистостью согласился рядовой Кондратьев.

В свете налобных фонариков стены туннеля то сходились, то расходились в стороны. Изредка Вадиму мерещились на камнях какие-то надписи, но он не мог, да и не пытался разобрать их. Да и были то действительно надписи или за многие столетия выела в породе столь витиеватые узоры конденсирующаяся здесь влага?

Постепенно руки наливались свинцовой тяжестью, до ломоты болели мышцы между лопатками, Степанчук уже дважды поменялся с Кондратьевым, а Банников все нес свою ношу, не желая никому уступать. Все устали, всем требовался отдых. Хотелось пить, но занятые руки не позволяли воспользоваться имевшимися водными запасами. «Еще двести метров и выйду на связь с командиром, потреб… попрошу отдыха, тогда и напьюсь», — думал Банников, начиная отсчитывать шаги. Но вот позади оставались двести метров, и все повторялось сначала. Кошелев гнал группу, стремясь за первый раз пройти как можно больше, ибо стоило остановиться, и могло недостать сил, чтобы продолжать путь в прежнем темпе, а время сегодня решало все.

Долгожданное «привал» прозвучало, когда казалось, что еще десяток шагов, и никакой команды не потребуется — люди сами попадают на землю.

— Осторожно, ставь, — скомандовал Банников и, опуская носилки, чуть не повалился вперед. Если бы не Кондратьев, он бы, наверное, не удержал равновесия и рухнул на раненого капитана.

— Вода, — Овчаренко открыл глаза, — вода есть?

— Очухался? — Вадим тяжело дышал, но все же попытался выдавить из себя улыбку. — Воды захотел? Сейчас будет тебе вода. — Банников смахнул с лица ливший ручьем пот и потянулся к висевшей на поясе фляге. — Чего-чего, а воды сегодня хватает. Запаслись, — балагуря, он вытащил из чехла пластмассовую флягу, открутил пробку и осторожно поднес к губам раненого. Тот начал пить. Мучившая Вадима жажда стала еще нестерпимее. Наконец, Овчаренко напился, поблагодарил одними глазами и, кажется, уснул, а возможно, вновь провалился в беспамятство. Банников подбросил на ладони флягу. До того наполовину полная, она оказалась пуста. Хмыкнув, он положил ее обратно в чехол и потянулся ко второй, висевшей на другом боку.

— Товарищ прапорщик, а у вас вода осталась? — рядом присел Кондратьев.

— Осталась, — мысленно вздохнул Банников и, протянув вторую флягу своему подчиненному, строго предупредил: — Не больше, чем треть!

— Да я маленько, — чуть ли не побожился боец и жадно припал к горлышку.

— Маленькими глоточками, маленькими, — посоветовал прапорщик и, видя, что его слова не возымели действия, мысленно плюнул: «Да и начхать».

Когда рядовой Кондратьев вернул емкость, влаги в ней оставалось едва ли наполовину. Банников сокрушенно покачал головой, но, ничего не сказав, отступил к стене и, опершись о ее каменную поверхность, принялся пить. Пил он долго, смакуя каждый маленький глоточек, но зато, когда отнял горлышко от губ, на дне фляги все еще полоскалось некоторое количество жидкости.

«Еще на раз хватит. Надо поспать», — подумал он, убирая емкость в брезентовый чехол и с наслаждением вытягивая ноги. Но едва Вадим успел сомкнуть веки, как рядом опустился Кондратьев.

— Товарищ прапорщик, а за что у нас «мужика» дают?

Вопрос был столь неожиданным, что Банников вначале опешил.

— Что? Ты о чем?

— Ну, орден «Мужества» за что положено давать?

— Тебе на какой хрен? — с легким раздражением отозвался Вадим.

— Интересно же. Может, и нам дадут.

— Дадут. Обязательно, — зло пообещал Банников, — посмертно. — И взорвавшись: — Может, посидеть спокойно дашь?

— Извините, — насупился боец, и Вадиму вдруг стало стыдно — его бойцы еще совсем юные, они рисковали и продолжают рисковать жизнью. Трое уже погибли. Кто знает, доживет ли этот сидящий рядом мальчишка до утра? А он, старый хрен, не желает сделать такую малость — ответить на простой в сущности вопрос.

— Слушай, балбес, — примирительным тоном потребовал Банников и, напрягши свою память, как по писанному начал декламировать когда-то прочитанные и хорошо запомнившиеся строки: «Орденом Мужества награждаются…»

Все.

— Все? — недоверчиво переспросил Кондратьев.

— Все, — подтвердил Банников, — точно по рецептуре, как доктор прописал. Чисто боевых наград у нас две — Отвага и Заслуги с мечами.

— Товарищ прапорщик, а нам что-нибудь дадут?

— Дадут, еще догонят и поддадут, — пошутил Банников. И на полном серьезе добавил: — Живой останешься, вот тебе и награда. Мы с командиром, конечно, вас представим, а вот пройдут — не пройдут…

— Должны, — с какой-то непонятной уверенностью заявил Кондратьев, и Вадим решил его не разочаровывать. В конце концов, должна же быть у человека какая-то светлая мечта?! Стать кавалером ордена Мужества, чем мечта хуже прочих? Банников невольно улыбнулся — он тоже когда-то мечтал «или грудь в крестах, или голова в кустах». Близ кустов голова оказывалась не раз, а вот с крестами… они по извечному закону подлостии чьей-то прихоти проносились мимо. Вернее, он сам как-то все время попадал на «день летчика», то есть был в «пролете». Так что мечты о «крестах» забылись, уступив место мечтам более прозаичным и обывательским: купить новую машину, поймать на донку огромного сома, уйти в отпуск летом.

Вадим потянулся рукой к находившейся в кармане сигаретной пачке, но на полпути вспомнив, что собирался завязать с курением, остановился. Курить хотелось нестерпимо.

«Еще одну и все.

— Нет. Если перетерплю в этот раз, то точно брошу.

— А пару затяжек?

— Даже прикасаться к сигаретам не стану.

— А зачем тогда носить их в кармане?

— Так, на всякий случай.

— Знаешь, что не выдержишь. Слабак!

— Я слабак? Не буду больше курить, решено. А сигареты… Пусть в кармане так и лежат, крепче воля».

Устроив мысленный диалог с собой, Банников нарочито тянул время до окончания привала, чтобы действительно не сдаться на милость застарелой привычке.

С одной стороны двадцатиминутный отдых позволяет немного восстановить силы, с другой — приходится вновь разогревать и заставлять работать остывшие, забившиеся молочной кислотой и отдающие болью мышцы. Вымотавшиеся люди едва плелись. Каждая новая сотня метров давалась со все большим трудом. Колонна идущих все чаще останавливалась, чтобы несшие носилки могли смениться или хотя бы поменяться местами. Выход предстал перед разведчиками совершенно неожиданно. Вначале кому-то показалось, что впереди послышалось журчание воды, затем вроде бы наметилось какое-то свечение, и вдруг оказавшийся на тот момент первым Кошелев буквально уткнулся светом фонарика в густо переплетенное корневище какого-то дерева. Подойдя ближе, старший лейтенант обнаружил в них небольшой и причем совсем недавно прорубленный лаз, выделявшийся на остальном фоне светло-серым пятном света, исходившего откуда-то снаружи. Ощутимо веяло свежестью.

— Чи, — остановил Кошелев идущих следом. — Ждите, я сейчас, — и осторожно, старясь на хрустеть корнями, полез в открывающийся впереди проход. Почти тут же его негромко окликнули:

— Стой, кто идет?

— Свои, — отозвался Кошелев, опознав по голосу бойца из состава первой группы.

— Это вы, товарищ старший лейтенант?

— Нет, это кошки, — беззлобно пошутив, старший лейтенант оглянулся и, стараясь особо не нарушать тишины, негромко позвал: — Пришли, выходим. Выносим раненых.

Выбравшись из подземелий, вторая группа очутилась на берегу небольшой реки, с шумом утекавшей куда-то вдаль и быстро терявшейся в еще густых сумерках наступающего утра.

— Сюда, сюда, — донеслось едва слышимое — разведчик из первой группы махал рукой, призывая следовать дальше.

Опустив на речную гальку носилки с раненым, Банников уступил свое место Кондратьеву, а сам, вытирая пот, с интересом принялся рассматривать каменистый речной обрыв. Ночь еще не уступила свои права, но света полной луны оказалось достаточно, чтобы разглядеть и крутой откос, и росшее прямо над обрывом огромное раскидистое дерево. Вадим внимательно вгляделся в тот участок береговой стены, где находился выход из древнего туннеля — ничто кроме небольшого лаза не говорило о том, что там дальше начинается значительный по своему диаметру подземный ход. Стало понятно, почему никто не обнаружил его раньше — вход густо оплетали корневища дерева. Многослоистая сеть мелких корней, забитая землей, мелкими камешками и перегнившей листвой, сливалась с другими участками речных откосов.

— Мы когда добрались сюда, — к Банникову подошел боец первой группы, находившийся на охране туннельного выхода, — смотрим — тупик. Уперлись, значит. Назад думали повернуть, а тут этот — мальчишка посольский говорит: «Ручей журчит». Ротный скумекал, что к чему, да как зашипит: «Тишина! Поймали тишину!» Все, даже гражданские, примолкли, стоим, слушаем — и правда журчит! Ну, журчит и журчит, подземных речек тоже хватает. Но кто-то из ребят предложил фонарики выключить. Выключили, к стене парни из головняка подошли, увидеть ничего не увидели, а ветерок на лице почувствовали, и давай ножами землю и корни кромсать, полчаса резали, пока что-то мелькнуло, это потом сообразили — луна в волнах отразилась. Так и ковыряли целый час по очереди. Потом выбрались и вот туда перебрались, — рука бойца показала вниз по течению, — там кустарники небольшие, но спрятаться есть где.

— А что к морю сразу не двинулись? Что время теряли?

— Отсюда, говорят, берегом не пройти. Где-то впереди скалы будут почти отвесные. Только рекой.

— Рекой? На чем?

— Парни какие-то заросли неподалеку нашли, вроде бамбуковые, цепные пилы почти у всех есть. Слег напилили, сейчас вяжут. На плотах пойдем.

— На плотах? По горной реке? А пороги?

— Порогов, говорят, здесь нет, начальники-командиры карту смотрели, пороги далеко, почти у самого моря начнутся, — пояснил боец и добавил ни к селу, ни к городу: — А еще ротный ногу подвернул.

— Как так?

— Да кто его поймет? Шел, шел и подвернул.

— Оступился, наверное.

— Наверное. Его потом на руках тащить полкилометра пришлось.

— Сочувствую.

— А он себе обезболивающее впорол, — пояснил боец, неправильно истолковав направление сочувствующего вектора, и Банников не стал его переубеждать.

— Пошли, что ли, к остальным? — предложил Вадим, но разведчик отрицательно покачал головой.

— Мне здесь до самого «старта» сказали бдить.

— Тогда бди, — пронзительно заскрежетала под ногами галька. Вадим развернулся и вразвалочку зашагал вниз по течению.

Организованная первой группой дневка обнаружилась метрах в ста от выхода из туннеля. Собственно дневкой происходящее назвать было невозможно при всем желании — в зарослях кустарников вовсю кипела работа. Разведчики первой группы из спиленных где-то поблизости стволов небольших деревьев (и правда, похоже, являвшихся одним из видов бамбука, из числа шестисот видов произрастающих на Земле), вязали прямоугольные плоты. Дело спорилось, и работа подходила к концу.

— Петрович, где тебя носит? — навстречу Банникову выскочил старший лейтенант Кошелев, — посол на совещание собирает.

— Может, без меня?

— Глазунов сказал, чтобы был, а то зачем мне тебя разыскивать?

— Едрена вошь, а я так мечтал поваляться!

— Наваляешься, нагонят нас и будешь валяться, от ямки к ямке переползая.

— Да ты у нас оптимист! — Петрович провел ладонью по макушке, приминая пробившийся к свету ершик темных волос. — Я-то вначале подумал «будешь валяться» — это значит гнить-пованивать, а ты нет, еще подергаться предлагаешь.

— Я добрый, — усмехнулся группник.

— Об чем совещаться-то будем?

— Как жить дальше, — не слишком серьезно ответил Кошелев, и Банников понял, что тот пока тоже ни черта не знает.

Совещающиеся собрались на небольшой полянке, со всех сторон окруженной густыми и довольно высокими кустарниковыми растениями, и утренний сумрак в тени их листвы превратился в ночную мглу, в которой фигуры присутствующих скорее угадывались, чем виделись. Тем не менее, Вадим сразу догадался, кто есть кто: прямо напротив стоял, переминаясь с ноги на ногу, посол, справа от него каменной статуей застыл Роман Казимиров, слева Глазунов, подле Глазунова ротный, за ним по кругу: один из секретчиков-шифровальщиков, еще одного — полного, усатого дядечку Вадим видел мельком, но вспомнил, что он военный атташе.

— Прибыли? — спросив очевидное, Глазунов включил крохотный фонарик, рассеянным лучом осветивший карту, расстеленную на небольшом, сделанном из свежесрубленных веток столике. — Мы сейчас здесь, — веточка в его руке ткнулась в голубую извилину огибавшей столицу реки. Нам необходимо прибыть вот сюда, — кончик веточки переместился по карте, остановившись на границе соседнего государства. — И побыстрее, и как можно незаметнее, потому что мятежники обязательно станут нас искать.

— Не должны, — возразил Кошелев.

— Из чего сделан такой вывод?

— Мы подорвали здание. Противник должен решить, что мы погибли, — пояснил Кошелев свою позицию, впрочем, без особой уверенности в голосе.

Глазунов хмыкнул:

— Вряд ли наших оппонентов ввело в заблуждение обрушение здания. Мы же не клуб самоубийц. Значит, они поймут — мы каким-то образом ушли. Ушли незаметно. А как уйти незаметно из окруженной крепости? Правильно, подземным ходом.

— А зачем мы вообще им потребовались? И почему они в обязательном порядке станут нас преследовать? — проформы ради спросил Банников, уж кто-кто, а он-то прекрасно догадывался об истинной причине такой любви к ним со стороны наемников. К его удивлению, у Глазунова данному факту нашлось совершенно другое объяснение.

— Новая власть хочет быть легитимной. — Поведав не столь великую тайну, он продолжил — Свергнуть кровавый режим, в своей последней агонии уничтожавший все и вся, сам Бог велел. Не это ли прямой путь к быстрому признанию мировым сообществом? Мертвых легче списать на прежнее правительство, чем, упустив живых свидетелей обратного, годами доказывать свою непричастность к кровавым преступлениям.

Глазунов говорил убедительно, но Банникову в его словах послышалась какая-то фальшь, некоторая недоговоренность. Но в целом, то есть в том, что их станут искать, он был совершенно согласен — если наемники не простили гибель своих на крыше того здания, то они тем более не станут спускать кому бы то ни было многочисленные потери при провальном штурме. Вадим взглянул на Кошелева и тот незаметно кивнул — похоже, их мысли развивались параллельными направлениями.

— Вопрос, — подал голос ротный, — почему следует добираться до границы к каким-то посредникам, если есть возможность направиться к морю и погрузиться на свой корабль?

— По реке мы не пойдем, — возразил против высказанного предложения Глазунов. — Слишком большой риск.

— Почему? — искренне недоумевая, вмешался в разговор Кошелев, уже успевший вглядеться в карту местности и освежить ее в своей памяти. — Думаете, мятежники сумеют каким-то образом определить, куда мы могли бежать? Но даже если и так. Подходы к реке ограничены скальными участками, техника не пройдет, пешим ходом нас не перехватить, остается река. Вы думаете, наши враги быстро раскопают завалы, обнаружат подземный ход и помчатся сюда? Даже если и так, это все равно потребует значительного времени. А еще надо нарубить бамбук, связать плоты, при условии наличия случайным образом захваченных веревок, топоров или пил.

— У вас же они с собой были! — перебил говорившего военный атташе.

— Пилы у нас при себе всегда, а кое-что из горного снаряжения, в том числе и веревки, взяли потому, что проводник проводником, а работать предстояло в горной местности, — пояснил подобную предусмотрительность старший лейтенант.

— Почему же у них… — начал военный атташе, но его резким возгласом перебил Глазунов:

— Хватит, — рявкнул он. — Мятежники не пойдут по реке и не станут заниматься раскопками взорванного здания. Они перестрахуются и начнут искать сразу. Поэтому, как я уже сказал, по реке мы не пойдем. На водной глади от вертолетов не укрыться.

— От вертолетов? Откуда у них вертушки? — подал реплику Кошелев. — Даже у правительственных войск не было вертолетов, только несколько самолетов.

— Устаревшие сведения. Правительством …еи недавно закуплена целая партия военно-транспортных и боевых вертолетов, — уверенности Глазунова можно было только позавидовать, но у Банникова вновь возникло ощущение исходящего от куратора лукавства, некоей недоговоренности.

— По горам с ранеными… — Банников качнул головой.

— Я реалист, — заявил Глазунов, — я не предлагаю тащить раненых в горы, я предлагаю разделиться.

— Бросить раненых? Здесь? Это подло, — первым сообразив, что к чему, возмутился Банников. Он не мог разглядеть лица куратора, но нисколько бы не удивился, узнав, что тот, услышав столь нелицеприятные слова, даже не поморщился.

— Нет, не бросить, — легко парировал Глазунов, — мы оставим часть людей для их охраны. Затем по возможности эвакуируем.

— По возможности? Значит, через десять дней? — гневно прошипел Банников.

— У кого-то есть другой вариант? — Евгений Иннокентиевич слегка повысил голос. Окружающие задумались.

— Тогда я остаюсь с ранеными, — вместо предложения заявил Банников.

— Вадим Петрович, — Глазунов впервые назвал Банникова по имени-отчеству, — я ведь недаром желал видеть вас на совещании. Я видел вас в деле. Вы мне нужны. Я понимаю вашу озабоченность судьбой боевых товарищей. Но подумайте и о других, о женщинах, о детях, наконец, подумайте, — Евгений Иннокентиевич целенаправленно высказался о находившихся в их рядах женщине и ребенке во множественном числе, так, по его мнению, звучало убедительнее, — ни у кого из здесь присутствующих нет такого боевого опыта, как у вас, — Банникову послышалось, как зашипел в протесте капитан Бойков, ему, как той лягушке из сказки, хотелось выкрикнуть «Я, я, а я?», но помня о своем недавнем конфузе, он сдержался, — поверьте, я бы и сам с радостью остался защищать раненых, но кто сказал, что нам предстоит легкий путь? Кто сказал, что нам на пути не встретятся враги? Будь я уверен в безопасности маршрута, разве я стал бы настаивать на вашем участии? Наш путь может оказаться безопаснее лишь немногим. И помните о своей основной задаче — спасти гражданский персонал посольства. Это приоритет. Поэтому вся вторая группа, за исключением раненых, пойдет в горы.

— А раненые? — желая расставить все точки, спросил Кошелев.

— Раненые, в том числе и легко, останутся с командиром роты. Раз уж он столь неудачно подвернул ногу, то он и останется здесь за главного.

— Вот спасибо! — неискренне поблагодарил Бойков.

— Не за что! — парировал Евгений Иннокентиевич.

— Что мы будем есть все эти десять суток? Пайков у нас на два-три дня.

— Есть? Самое главное, вокруг много воды. Больше пейте, — без всякого издевательства посоветовал Глазунов, — вода помогает обходиться без пищи.

— Вы мне еще расскажите про среднестатистического человека, что может прожить без пищи до семидесяти суток, — огрызнулся Бойков.

— Командир, — забыв все былые трения, обратился к ротному Банников, — предлагаю вам выдвигаться прямо сейчас. Как рассветет — причалить к берегу, переждать день и вновь пуститься в путь ночью.

— Ночью по горной реке? На самодельных плотах? — Бойков покрутил пальцем у виска, — идиотизм.

— За десять суток мятежники перероют все и вас обнаружат. А ночью будет хоть какой-то шанс.

— Можно подумать, ночью вероятность нашего обнаружения будет меньше?

— Да. Думаю, значительно.

— Похоже, кто-то возомнил, что на недавно приобретенной технике нет телевизионных приборов?

— Нисколько не сомневаюсь, они есть. Но сильно рассчитываю на то, что противник тоже подумает — ночью по горной реке могут решиться сплавляться только идиоты.

— А что, может и получится, — внезапно поддержал Банникова Глазунов, — река здесь не такая и стремительная, дойдете до порогов, а там попробуете связаться с кораблем. Расстояние должно позволить.

— Может, тогда сами и поплывете? — огрызнулся ротный.

— Я не сказал, что это так просто, я сказал, может и получится. Во всяком случае, вам выбирать: ждать здесь или садиться на плоты.

— Мы поплывем, — решил ротный.

— Только раненых не забудьте закрепить, — посоветовал Глазунов, — чтобы случайной волной не сбросило.

— Да уж как-нибудь, — буркнул вконец разобиженный Бойков.

— Вот и определились, — подвел черту Глазунов. — Тогда командирам пять минут довести наше решение личному составу и еще через пять минут выходим. И еще, в пути возможны трудности с водой, просьба к первой группе: передать все имеющиеся емкости во вторую, а личному составу помнить: половину имеющейся воды надлежит передать гражданским.

— И на мужиков тащить? — возмутился Кошелев. — Сами не осилят?

— Справедливо, — согласился Глазунов. — Тогда фляги распределить равномерно. А на ребенка и женщину?

— Мы возьмем, — отозвался Банников. — Да, командир?

Поставленный перед необходимостью быстрого ответа Кошелев согласно кивнул. А Глазунов обратился к так и не проронившему ни одного слова послу:

— Альберт Моисеевич, заканчиваем?

— Да, — с непонятным раздражением ответил тот.

Приняв его ответ как сигнал к окончанию совещания, его участники спешным порядком отправились выполнять поставленные задачи.

Старший лейтенант Кошелев в сопровождении Банникова вернулся к своему личному составу и принялся отдавать указания.

— Задача группы сопроводить штатских. Раненые остаются с капитаном Бойковым и сплавляются на плотах, — вздох недовольства не произвел на Кошелева никакого впечатления. — Возражения не принимаются, пойдем по горам. Я не собираюсь тащить на себе кого-нибудь, у кого не достанет сил идти, — сказано было жестко, но справедливо, — протестов и других проявлений эмоций не последовало. — Забрать все фляги и прочие емкости у первой группы, наполнить водой, разделить поровну, включая гражданский персонал, мужики потащат сами, фляги на мальчика и женщину сложить в мой рюкзак.

Вадим хотел было возразить, но потом понял — командир специально облегчил ему ношу как идущему в авангарде и ничего говорить не стал.

— Флягами занимается первое отделение, второе оборудует переправу. — Распределив обязанности, старший лейтенант добавил: — И семь спальников на посольских захватите. В горах ночью холодно.

— А зачем переправу оборудовать? Тут течение вполне сносное, — высказал свое мнение сержант Логинов.

— Вот именно — сносное, — усмехнулся каламбуру Кошелев. — Ты, может, и не заметишь, со своей массой как танк пропрешь, а гражданских точно снесет. Короче, закончили балаган. В целом все, приступаем. И давайте ребята в темпе, скоро совсем рассветет. Надо успеть от реки подальше отойти. Неуютно мне здесь.

Личный состав занялся выполнением поставленных задач, Банников тоже собрался идти вслед за вторым отделением, когда к нему подбежал Кондратьев.

— Товарищ прапорщик, чуть не забыл: Вас тут эта, врач спрашивала.

— Что? Кто? Любовь Алексеевна? — он почувствовал, как радостно забилось сердце.

— Ну да, она. Жив, ранен — интересовалась.

— И что?

— Живой, сказали.

— А где она?

— Здесь где-то, — едва подавив хитрую улыбку, нарочито небрежно отозвался боец. А Банников вдруг сообразив, что практически раскрылся в своих чувствах, попытался сгладить момент, переведя смысл разговора в другое русло:

— Хороший врач. От наших ребят уходить не хотела. Говорят, с трудом уговорили. Меня тоже заштопала.

— Ну-да, ну-да, — несколько раз подряд качнул головой Бурденко и с хитрой улыбкой на лице утек в утреннюю полутьму.

«Где она?» — Вадим подумал, что непременно должен с ней увидеться, но будет ли это прилично, не скомпрометирует ли он ее в глазах персонала посольства? Так и не определившись, Банников нерешительно шагнул в направлении, откуда доносились приглушенные голоса собиравшихся в путь гражданских. Сделав пару шагов, остановился, повернул обратно, вновь остановился и замер, вслушиваясь: отчетливо расслышал быстрые шаги. Он подумал, что мог бы отличить эти шаги от тысячи других и поспешил навстречу.

— Вадим?! — тихо, но радостно воскликнула Любовь Алексеевна.

— Да, это я, — с не меньшей радостью отозвался он.

— Я так боялась, — призналась она.

— Я тоже, — едва слышно произнес он.

Они стояли в полуметре друг от друга, желая, но не решаясь сделать последний, такой короткий и такой гигантский шаг. Ему хотелось прижать ее к груди, приласкать, но не позволяло стремительно ускользающее время. Ему казалось, что стоит сжать ее в своих объятьях, и у него никогда не хватит воли раскрыть их.

— Ты с нами? — с надеждой спросила она.

— Да, теперь мы рядом.

— Рядом…

Послышались шаги, показалась худая фигура старшего советника:

— Любовь Алексеевна, — разнесся над рекой его хриплый голос, — Альберт Моисеевич беспокоится. Просил найти вас и передать: необходимо собираться в дорогу.

— Иду, я иду, — со вздохом отозвалась она, с сожалением делая шаг назад.

— Вода на… — он сделал незаметную паузу, не решившись при посторонних назвать ее на ты, — на вас и Вениамина будет у командира группы.

— Спасибо, — поблагодарила она, незаметно от советника посылая Банникову воздушный поцелуй.