Я проснулся до света от звуков обстрела. Уж отвыкнуть успел, но вроде пока далеко, вроде покуда не совсем к нам.

Щелкнул светом — а света-то уже и нету. Проверил воду — все так же. Как перебили водовод в Горловке, теперь либо частые капли, либо тоненькой струйкой. Попробовал включить газ…

Лучше бы не пробовал. Пыхнуло, взвыло и загорелось, но загорелось не на плите, а — выглянул в окошко — на трубе между мной и соседом. Видать, и к нам осколки долетали.

Спешно влез в резиновые боты — обрезки от сапог. Схватил разводной ключ, давно приготовил на такой случай. И прям как был, в трусах и майке, пошлепал в сарай за лестницей. Надо вентиль закрывать, надо гасить, пока еще где не рвануло.

Успел. Пришлось верхом на эту хренову трубу усесться. Нагрелась она знатно, но, видно, перекосорылило ее взрывом, и вентиль так туго проворачивался, что три раза проверял, не сорвал ли я пломбу на закрытие. Так-то нагретое должно ведь легче закрываться, а тут едва пупок не порвал. Да еще и задницу припекло — не до ожога, но основательно. Пришлось егозить кормой по трубе, как уж по сковородке, чтоб не свариться.

Пока спускался, ключ разводной и выронил. Это меня и спасло: солнце ведь еще не взошло, темень, и пока я на карачках его впотьмах под забором в кушарях нашаривал, аккурат над головой осколки и прошуршали. И вскользь — по железным воротам соседа: только искры, полосы содранной краски и звон. Тут я и ключ нашел, сел в траву и тем ключом перекрестился. И заново вспотел, да так, что впору опять на трубу лезть — сушиться.

Не, думаю, хорош на сегодня. И лестницу забирать пока не буду, нехай так стоит. Не выпрямляясь, на полусогнутых и рванул в собственный двор. Но, видно, слишком громко думал про «хорош». Где-то наверху услышали и надо мной посмеялись. Не успел в дом войти — ключ в угол, вторую дверь спиной закрыть, — так прямо за спиной и прилетело, и этими двумя дверьми меня в спину так аккуратненько да шмяк всей тушкой о ковер!

Хороший ковер, шерстяной, толстый. Видно, не соврал цыган, когда продавал, еще при Андропове. Может, и вправду хорасанский! И стенка под ним саманная, на дранке. Короче, когда я в себя пришел, проморгался, то лежу это я под дверьми, а ковер и подо мной, и на дверях за моей спиной. А на стенке — вмятина, точнехонько по моей фигуре. И в другой комнате, в спальной, из стены на компьютерный стол столько мусора насыпалось…

Не, видно, оглушило меня знатно. Окна давно без стекол, кирпичами заложены. Так вот часть этих кирпичей осколками внутрь повыбивало, а через щели солнце светит ярким днем. А рядом стоит ополченец, аварийщик в куртке «Горгаза», да еще морда сыто-бритая в белой жилетке с буквами OSCE. Слепоглухой ОБСЕ, значит, пожаловал. Буржуйством раздражает да жвачку жует. А еще сосед напротив, Фомич. И все что-то говорят, а я ни фига не слышу.

Поднялся. Голова кружится и болит, локти и коленки саднит, и ладонь свез. Но не тошнит и в глазах не двоится. Резкость, правда, плохо сводится, всё как в тумане. «Громче! — говорю, — говорите громче; видно, контузило меня, ни фига не слышу!»

Тут заскочили еще двое. Один в голубеньком таком костюмчике с шапочкой на волосах и при сумке с красным крестом. Другой — в оранжевом берете и серо-синей камуфляжной куртке с оранжевыми буквами «МЧС». Под руки меня приняли, табуретку в центр кухни выставили, меня на табуретку усадили. Медик давай давление мерить, пульс щупать, в глаза фонариком светить, через лупу разглядывать, по суставам молоточком стучать. А МЧСник на голову мне что-то вылил — ух, защипало! — и забинтовывает. А потом на руки мои глянул, что-то сказал — ополченец за тазик, с соседом Фомичом куда-то вышел, воды в тазике принес. Руки, локти и коленки мне отмыли, тоже щипучей гадостью обработали, забинтовали. Тут и доктор свои ковыряния закончил, бережно так меня под руки, и ведут в соседнюю комнату, в спальную. Туда, где я до обстрела спал.

В кровать меня уложили. Хотя, вернее, усадили: под спину подушку, одеяло, еще надувную подушку. И какое-то тонкое, но теплое, с одной стороны блестявое, как фольга, покрывало ОБСЕшник приволок. А МЧСник увидел край монитора из кучи того, что из стенки насыпалось на стол. В тот самый тазик, из которого меня мыли, мусор собрал. А потом щеточкой такой, будто кисть малярная, только щетина короче, весь мусор и пыль с клавиатуры-мышки пососкребал-очистил — и включил компьютер.

Оба-на, думаю, так свет уже починили! Быстро… Или это я слишком долго валялся?

А он так профессионально в компьютере какую-то программу запускает — и печатает, и шрифт такой большой сделал, что мне с кровати хорошо видно:

«Не волнуйтесь, — печатает, — у вас просто контузия». Ха, а то я и сам этого не знаю. «У вас голова не кружится, не тошнит?» А я и отвечаю: «И не кружится, и не тошнит, и в глазах не двоится, нету у меня сотрясения! А что контузия — я и так понял, я ж сколько лет в горноспасателях!» — и киваю на стенку, где мой персональный иконостас.

Это бабка моя покойная, женушка моя родная, Мария Поликарповна… За неделю до того, как в нее прилетело, вдруг в шкафу, где фотографии, все мои грамоты-награды нашла и захотела на стенке развесить. Каждой место разметила и все пилила меня — мол, сделай рамки для грамот, хоть из штапика сделай. Я тогда две рамки сделал, даже покрасил лаком. А потом война, то да се… Забросил — мол, недосуг, потом как-нибудь. А когда ее сто двадцать вторым в огороде… да так, что в гроб куски мяса… вот как тогда я этот ее пилеж вспоминал… Сделал, конечно. И на те места, где она хотела, повесил. И даже пыль вытираю, когда не забываю, но ее-то этим уже не вернешь.

И вылупились все эти обормоты на иконостас! А там и грамоты, и благодарственные письма, и удостоверения к наградам, и фото разные, и даже как вручали орден в Кремлевском дворце съездов. Стоят, рассматривают, переговариваются, а про что — не слышу. Тут медик к компьютеру сел, печатает: «Ваши фамилия имя отчество помните?» Я и называюсь полностью, как положено. И сразу год рождения, и место рождения, и даже номер паспорта вспомнил. Правда, не этого, синего-укропского, а еще советского. Того, который сейчас тоже в рамке, вместе с паспортом жены. Она этого не просила, но я не смог. Как для себя иконостас, так и для нее. Она ведь тоже столько лет в образовании, заслуженный учитель, ветеран труда. Оба мы были ветераны, так-то вот.

ОБСЕшник что-то медику, а тот и печатает: «На фотографии — жена ваша? Где она?»

Ну тут я открытым текстом — так-де, мол, и так, в четырнадцатом, в июле, античеловечьей ВСУчьей бандеро-фашистской артиллерией при молчаливой поддержке и полном попустительстве Евросоюза и стран НАТО разорвана в клочья, когда на огороде злостно клубнику собирала. И что я с тех пор клубнику есть не могу, по всему огороду и повывел ее. Говорю, а сам на эту морду буржуйскую смотрю. И ополченец ему тоже что-то прямо в ухо тихонько. А переводит или комментирует, то мне неведомо. Хотя рожа у буржуя кислая стала.

«У вас дети есть?» — опять медик печатает. Конечно, отвечаю, сын с женой и внуками сейчас в России, в Череповце. Его, токаря-фрезеровщика-инструментальщика шестого разряда, как в четырнадцатом среди беженцев выхватили, распределили, так и работает. И гражданство давно получил всей семьей. И дочка есть. Эта поближе, у родни мужа, на Кубани, в Приморско-Ахтарске. Да что я вам рассказываю? Вы ж в компьютере! Вот на ту желто-черную иконку нажимайте, где, как на шевроне разведки, мышь летучая. Там все их адреса есть, и переписка, и написать можно! Правда, есть ли связь, не знаю, а на мобильный у меня за интернет на «Фениксе» не уплачено, с пенсии собирался…

Открыли, смотрят, о чем-то своем лопочут. А я уже и звуки слышать начинаю, но так себе — далеко и неразборчиво.

«А кто вам эту программу ставил?» — опять МЧСник печатает.

Внук, говорю. Он военный, наше военно-политическое закончил. И в ополчении с четырнадцатого года. Заезжает, когда служба позволяет. Он не здесь, не в Роще, а под Авдеевкой, на промке, там его часть. И называю позывной. Тут они между собой и залопотали — быстро, часто, громко. Тут же медик в свой крестатый чемоданчик полез, какие-то ампулы достал, таблетки, на стульчике разложил, что-то на столе пишет. А МЧСник печатает: «Вот тут вот на столе под монитором будет лежать рецепт для вас. По этому рецепту в аптеке вы получите лекарства бесплатно. А то, что нельзя бесплатно, со скидкой. Но проехаться нужно будет в центральную аптеку, в Город, на Площадь. Там за трамвайными путями, знаете где? Можно будет попросить вашего внука этим заняться? А доктор сейчас сделает вам уколы, и вы спокойно уснете».

Я и отвечаю: да не дозвонитесь вы до него. Он же на боевых да вечно занятой, у него телефон все время в секретке, в штабе. Вы, как и я, ему эсэмэску напишите. Он, как прочитает, тогда приедет и все сделает!

И телефон по памяти диктую.

Переглянулись, смотрю, пишут эсэмэску. Тут «Горгаз» в дом входит. И уже не обращая внимания на них на всех, прямо как по стойке смирно передо мной встал. И докладывает, а МЧСник печатает. Мол, газ починен, труба заварена, благодарность за то, что не побоялся, под обстрелом центральный вентиль перекрыл. А сам «Горгаз» такой гордый-гордый, аж сейчас расплачется. И только в конце МЧСник дописал: «Правда, лестницу вашу осколками посекло, а потом по ней машиной проехало».

Тут я и спрашиваю: это какой такой машиной? Джипом? Белым ОБСЕшным?

А доктор мне тем временем уколы в вену делать начинает.

Ну и когда МЧСник напечатал три раза «да», уставился я на морду буржуйскую пролетарски-ненавидящим взглядом. И проехался по-шахтерски в три загиба о семи коленцах. Мол, тридварасы буржуйские, карандашом по забою гребаные, захребетники укропского подсоса с причмоком, хоть краснокрестовые, хоть ойвсешные. Все гады, все сплошные геи-в-рот-пейсы — уже у нищих стариков воровать начали?! Ведь там же еще ящик с инструментами был — где он?! Такой пластиковый, а в нем набор ключей и головок, от пятого до сорок пятого размера — не руками же я вентиль закрывал? Тоже джипом своим сраным переехали до полного исчезновения?! А к нижней ступеньке лестницы инвертор сварочный прикручен был. Да, китайский, но ведь легонький да мощный, от двести двадцать варил. И его сперли? А если б не сперли, зачем бы было по лестнице машиной ездить?! А я скажу зачем! Улики уничтожать, я ж вашу буржуйскую натуру насквозь вижу!

Тут и Фомич в комнату входит. И, вижу, к нему с вопросами. Ну, думаю, Фомич, не подведи, не сдай! Ты ж с нами со всем поселком в одной лодке, в общей нашей нищете! Сделал Фомич глаза такие большие, круглые. Важно так и серьезно головой кивает. Ну прям как тогда, в детстве, когда был Фомич еще просто Колькой и малявкой, на восемь лет меня младше. И меня, тогда просто Вовку, от мамки отмазывал.

Что тут началось! Доктор даже уколы делать бросил. Вскочил, ОБСЕшника за грудки схватил — и ну душить! Ополченец давай их разнимать, а МЧСник из дому выскочил. И да, правильно: двух минут не прошло, притягивает крышку коробки от набора инструментов, который я описывал!

Я почему тот набор так хорошо помню? Оно еще в июле четырнадцатого было, за день до того, когда жену мою… Тогда наскочил к нам в поселок разъезд фаше-гадов, на КрАЗе с красно-черным флагом. А им навстречу вдруг джип попался с иностранными номерами. А у джипа на лобовом стекле флажок государства Израиль. И нацики тот джип КрАЗом в лобовую приняли — вся морда в гармошку. А еврейцев невезучих из салона вытащили да прямо перед воротами Фомича и разменяли всех. Дырки от пуль Фомич из принципа заделывать не стал… А что от джипа осталось, фашистюги размародерили. И мы через заборы и щелочки смотрели, вмешаться боялись, чтобы рядом не лечь. Вот там такой набор инструментов и был, ну прям мечта! Нацики за хабар с того джипа мало не передрались. А за набор открытый схватились двое, и тянули каждый к себе, пока пополам не разорвали. Но тут подлетел КамАЗ с ополченцами-востоковцами. И бросили укропы трофеи, в КрАЗ посигали — и драпать! Где-то уже за Донецком-Северным, за вагонным депо их и расколошматили из гранатомета.

Понятно, все, что от израильтян осталось, мы и пальцем не тронули, мы же не нацики. Отдали «Востоку» — мол, пусть у вас, пока не сможете передать наследникам. Но от набора инструментов половинки-крышки разорванные на земле остались. Без ключей, конечно. И одной крышкой — вот той, что МЧСник приволок, — Фомич дыру в заборе затыкает. А нам бы на наш поселок хоть один такой набор ключей… Это ж насколько бы жизнь всем проще стала!..

А про сварочник… Видел я такой, и часто вижу, когда в город на рынок выбираюсь. И давно на него зубы точу. Но ведь стоит он совсем дурных денег. Больше, чем две моих пенсии. Могу я помечтать, будто был у меня такой?

Тут и ополченец сообразил, подключился. Калаш на ОБСЕшника навел, мушкой ему в кадык. С предохранителя снял, и что-то от остальных требует. МЧСник откуда-то бумагу достал, и крупными печатными буквами сверху пишет: «Протокол». Тут ОБСЕшник аж на колени упал и залопотал что-то часто-часто, а что — я еще не слышу. И как-то оно вдруг мирно, тихо стало в комнате. И пошел совсем другой разговор. Негромкий, но часто-прерывистый, как будто на рынке торгуются. Договорились, убрал ополченец калаш. Встал ОБСЕшник с колен. Потный, красный, отдувается, смотрит на меня задумчиво-недоверчивым взглядом. А потом достает свой телефон и к той бумажке, на которой телефон внучка записан, тянется.

Звонить удумал, проверять? Звони-звони, так ведь без толку! Этот номер, как мы с внучком договорились, только для эсэмэс, и то несрочных. Внучок-то у меня, хоть и молод еще… Нет, звезд у него немного, всего одна. А вот просветов на погоне два, и позывной отличается от позывного известного комбрига одной буквой. И вправду стоит на промке, но ведь разведка! А я… я ведь старый, я и заговариваться могу. И не только как сейчас, в свою пользу. Так хрен чего ты из этой одной буквы вытянешь. И ничего не проверишь, а вот номер свой засветишь. И тебя у них пробьют, и откуда ты звонил, как это… о! — локацию пробьют. И даже если эти трое никому ничего не расскажут… И ведь говорили мне знакомцы из серой зоны, что и ОБСЕшники тоже мародерят, когда за руку поймать некому, да не верил я… Ан, выходит, дыма без огня не бывает! Если вымолил и согласился, значит, водятся за тобой грешки, гнида толстомордая! Значит — вычислят, запомнят, а когда надо — привлекут и посадят. На короткий поводок или на кукан, как приманку для другой добычи, покрупнее…

Что-то заговариваться я стал даже в мыслях… А, вот и доктор возвращается к моей руке, к торчащей в вене иголке. И кровь из нее чуть-чуть сочится, толчками — густая такая, ленивая, будто и не моя.

Укол, от которого жар по вене разлился. А потом и по всему телу, как будто опять задницей на горячей трубе приплясываю. И сразу задышалось легко, муть перед глазами отступила. И подумалось: как хорошо, что эти трое не забрались ко мне в подвал — не отбрехался бы. Там ведь инструментов да станков… И токарный, и фрезерный, и сверлильный, и отрезной-расточной, и сварочник на тележке — старый еще, плоской шиной медной намотанный, и на двести двадцать, и на триста восемьдесят, на три фазы, разве что я уже старый, даже из подвала эту тележку выволочь не могу…

Это еще батя мой, казак кубанский, расстарался. После войны их кавалерийскую дивизию на Кавказ отправили. В Степанакерте нашел мамочку мою, езидку, христианку-азербайджанку, и поженился по демобилизации. И поехали они по комсомольской путевке Донбасс поднимать. И тут в сорок восьмом родился я, и им, как молодой семье с дитем, выделили землю под дом. А на той земле оказался то ли бункер какой, то ли бомбоубежище фашистское, но с проваленной крышей и засыпанный землей. И батя на этом бункере, как на фундаменте, саманку построил. Но толщина стенок бункера в земле — метр, не меньше. Потому позже, когда всю землю из бункера выгребли и ничего не нашли, уже я с сыном обложил саманку в полтора шлакоблока, а снаружи еще и облицовочным кирпичом! И получил дом восемь на десять. И стены такие, что можно второй этаж поднимать! Я и ствол от укропского танка, что рядом с поселком разорвало, когда он из башни с казенником выломался, уже под будущий опорный столб в подвал спустил. Я этот второй этаж мечтал для внучика выстроить.

Батя, хоть и казак, всю жизнь любил с металлом возиться. На железной дороге ремонтником подвижного состава, потом уже и инженером. А я к железу равнодушен был, мое дело — шахта. Я ведь тоже в Закавказье служил, погранцом. Там и жену нашел, точь-в-точь как батя: вроде черкешенка, но русская, и по образованию учитель русского. Конечно, и знал, и умел на станках работать, но не любил. Азарта в этом нету, азарта и риска. То ли дело в забое, в проходке, а особо в ВГСЧ! Есть где и удаль свою показать, и доброе дело сделать, и скорость, и ювелирная точность, и риск, и на-гора потом так вкусно воздух дышится, и ласково небо тучками хмурится, когда сердце ровнее бьется. Сын мой, Юрка, что в Череповце, в деда пошел. Тоже всю жизнь с железом, со сталью. Для него я эту мастерскую в подвале и собирал. А потом…

А потом оказалось, что вот это все, что внизу — оно, конечно, крутое да мощное… Патрон да бабку смени — на моем токарном хоть колесную пару вагонную точить можно. Но оно ж электричество жрет, как танк соляру. Это при Союзе энергия копейки стоила, а потом… Опять же, современное — оно, конечно, мелкое и маломощное, но и энергии ему нужно тьфу да ничего. И ведь колесные пары точить каждый день не будешь. Чаще как раз вот такого, маломощного, и хватает за глаза. И по размерам, и по весу оно для меня сейчас ой как лучше. После шестидесяти пяти слаб я стал, не то что в молодости. Но на современный инструмент у меня уже доходов не хватает.

Зато внучок, дочкин сын — он в меня пошел. Хотя, вернее, даже не в меня, а в прапрадеда, в батю отца моего, в лихого казака. Тот в пластунах до революции, в буденновцах в разведке. И этот — как в войну в разведку пошел, так будто второй раз родился.

Закончил доктор уколы делать — и такой расслабон на меня напал, глаза сами закрываются. Вытащил медик затычку из надувной подушки, она сдулась — и опустился я на кровать уже считай в лежачем положении. Аккуратно укрыл меня той ОБСЕшной блестящей накидкой, вышел из спальной и свет выключил. Лежу — и вдруг слышу! Будто через гул, через шум ветра в ветвях или грохот прибоя, но ведь слышу! Отчетливо так слышу, как во дворе, за окном разговаривают:

«И не дай бог тебе этого деда хоть чем-нибудь обидеть! Любой, самый зряшный его каприз не исполнить! Слышишь?»

«Я, я. Слышу».

«И окна! Чтоб окна новые, пластиковые, привезли да вставили! А то негоже, что кирпичами заложено. Как в пещере какой или в чулане, а не в человеческом жилье!»

«Я, я…»

Эх, думаю, а лесенка? У меня ведь такая чудная лесенка была, стремянка раздвижная. Трехметровая, легкая да прочная, из авиационного дюраля. И почти новая, я ее всего-то лет за десять до войны купил, ну не больше пятнадцати! Как же я без нее буду второй этаж для внучка строить? Как мне грузы наверх подымать? Окна-то что, окна я вместо выбитых давно сделал. Рамы из дерева, конечно, не пластиковые, но дерево отличное, высший сорт доска. Тоже в подвале стоят. Оно, конечно, на второй этаж тоже окна пригодятся, но лесенка! Эх, дурья голова, забыл! Забыл про лесенку сказать! За ключами да сварочником погнался, а про самое нужное в хозяйстве, про лесенку-стремянку — и позабыл!

И тут в комнату Фомич входит. Я бы в темноте и не узнал, но этот его шоферско-таксистский запах… И, самое главное — шаги! Я ж его шаги услышал, я ж его с детства знаю, вот шаги и на слух узнаю! Значит — слышу уже, как раньше, прочухался!

Входит Фомич, почти на ощупь пробирается к моей кровати и что-то плоское мне под подушку засовывает. Думаю, фляжечку со своей фирменной наливкой персиковой, на мяте и полыни настоянной. И, вовсе уж засыпая, слышу, как он приговаривает:

«Вовка-Вовка, Володька ты мой Кузьмич! Эка ж тебя угораздило!.. И ведь и вправду герой… Под обстрелом, на трубу, на четыре с половиной метра, с лестницы, на забор поставленной, забрался. Не сверзился в темноте и газ перекрыл! Оно разошлось бы — весь поселок бы наш сгорел. Все по домам сидели, как газ загорелся, все видели, а на трубу ты один полез! Эх…»

И ничего, думаю, удивительного. Это ведь я печку запалил, это ведь я газ поджег. Значит, кому, как не мне, тушить? Стыдно оставлять другим свое дерьмо выгребать! Вот еще выдумал, геройство… Обычное дело. Я хоть и старый, но все-таки спасатель! Вот и полез спасать положение…

«А с инструментом… Ну ты и ухарь, ну и враль! Да ведь если у тебя такое дело выгорит, тебя же вся Роща на руках носить будет! Но успеть удумать, момент ухватить, и буржуя-ойвсёшника на этом деле прищучить да нагнуть! Ну ты, Кузьмич, и жук!»

А я во сне уже, считай, только думаю — а как же иначе-то? Ведь я и взаправду есть Жук! Владимир Кузьмич Жук, фамилия-имя-отчество у меня такие. И уже совсем сквозь сон: «Ну, Фомич, гад — из фамилии обзывалку сделал! Спасибо, хоть не Жучара…»

С тем и заснул.