Огромное алое солнце медленно скатывалось в море, окрашивая в кровавое и микрорайон разрушенных девятиэтажек на востоке, и свеженькие новостройки в шестнадцать и более этажей на западе, и госпиталь, расположившийся в практически не пострадавшем пансионате на севере, и костерок из обломков досок и топляка у раскрытой центральной сдвижки большого микроавтобуса прямо возле мариупольского пляжа.

Двое у костра пока только-только примеривались к беседе, бросали вроде бы ничего не значащие шары фраз и вопросов, но с подковыркой и двойным дном. Фомич, медленно вороша длинной палкой картошку в углях, цеплялся к молодому худому, бородатому и волосатому, кутающемуся в когда-то белую хламиду типа плаща и сидевшему на остатках снарядного ящика:

— Так значит, ты — стример, а стример — это как пишущий и снимающий режиссер? Сам себе и оператор, и режиссер, и автор сценария, да-а-а-а? — старик с абсолютно серьезным видом уточнил и пошевелил длинной палкой картошку в золе костра.

Только глаза оставались все теми же, издевательски-смеющимися. А потом, прикуривая от затлевшей палки, добавил:

— Пишущий режиссер — это, наверное, как играющий тренер? Чтоб с диким криком «да что же вы такие тупые, смотрите, как надо» выбежать на поле и забить пять голов в свои ворота? Да? Впрочем, лишь бы не как сам себя оперирующий хирург, это очень больно и безумно обидно, — и стал вдруг задумчиво-грустным.

Собеседник, представившийся Андреем, только головой покачал и осторожно вывернул разговор в свое русло:

— Не совсем, но приблизительно да. А что, были инциденты?

— С кем, с тренером или голами?

— Ну, или с хирургом…

— Так тебе все тут сразу и выложи, да? Да кто ты такой, чтоб тебе сразу душу открывать? Ты, такой волосатый-бородатый, и вправду москвич? Чёт мне морда твоя слишком знакома, а где видел — не упомню. А чем докажешь, что москвич?

— Вправду-вправду. А лицо просто похоже, многие путают. Могу паспорт показать. С регистрацией.

— Паспорт — это бумажка! Чем еще?

— Я видел вас. Там.

— Там — это где?

— Там — это в Донецке. Там, где всегда стреляют. Между Спартаком и Октябрьским. Там поселок есть. Он еще называется…

— Роща! Роща он называется! Я там живу, и что?

— Ну, это-то я понял, а здесь как оказались? Беженцем?

— В рот тебе грязный ершик унитазным утенком наружу! Чтоб я — да беженцем! Просто так жизнь сложилась…

— Так с тренером сложилось или с голами? — проговорил Андрей тихо, протягивая Фомичу флягу. — Или не сложилось? Я же не ради интереса, я понять хочу. Только между нами.

И двое в наступающих сумерках уставились поверх углей потухающего костра в глаза друг другу, а в стоящем сбоку светло-зеленом бусике всхрапывала во сне немолодая уже женщина в инвалидном кресле. И неумолчно, негромко шумело Азовское море. Море Асов, море начала всех морей, внутреннее море русского мира…

* * *

— Ой, а чего это? — Фомич удивленно воззрился на свой рабочий стол, весь уставленный коробками, пакетами, бантиками и фотографиями вместо привычного монитора с клавиатурой и гарнитурой.

И тут же догадался, мол, не только он один знает, что для его года рождения даже по российским законам на пенсию не в шестьдесят пять, а в шестьдесят три. И пока еще не успели набежать, начать поздравлять и на пенсию выпроваживать, даже чуть-чуть обиделся. Ну как не обидеться, если вдруг так показательно стал ненужным, что аж на пенсию? Может, поэтому, увидев заставку на бывшем своем, задвинутом за коробки в угол, мониторе, уже сварливо и едко спросил:

— А кто ж такие эти «ятахи»? И почему они на укропском суржике?

— Николай Фомич, ты же сам активист русского мира, ты же знаешь, мы уже почти Россия! Вот к нам и заходит Россия, и это — Яндекс. Такси — как раз и есть Россия у нас! Ты не волнуйся, все твои маршруты за полгода мы в рабочие карты добавили! Куда не надо, не заведет, и ведь сразу многих одновременно! Это ж современные технологии, двадцать первый век!

Генеральный их госпредприятия аж светился от гордости и радости за Я-Taxi, и Фомич вдруг прожевал то, что крутилось на языке, мол, «а что сотрудники скажут». Тем более, когда вспомнил, что практически все шоферы-таксисты, да и ремонтники тоже, сейчас не на постоянной работе в таксопарке, а совместители-почасовики: и по налогам выходит меньше, таксисту больше денег на руки, и у конторы никаких головняков с больничными, страховками, социалкой. И тут привычные взгляды и нормы Фомича отстали от практики бизнеса, опять он устарел, как дерьмо мамонта.

А вокруг!.. А вокруг играла музыка, лилось шампанское и чего покрепче, произносились речи и тосты: веселились, поздравляли, танцевали, чокались и выпивали все настолько давно привычные, что уже почти родные лица. И смотрел Фомич на них с обиженным удивлением:

«Ведь радуются?.. Да, и вправду радуются! Чему они радуются? Тому, что я ухожу, что меня здесь больше не будет? Что, может быть, меня больше вообще ни разу в жизни не увидят? Что, я всех достал? Аж так достал, чтоб радовались? Как? Когда? Что я сделал такого или сказал? Может, подумал? Боже, в чем моя вина, хоть и невольная?»

И вот эту безвозвратную обреченность пенсионера не смогли скрасить ни премии, ни награды, ни подарки. И даже ключи от яркого, светло-зеленого, как самый ранний весенний салат, пятнадцатилетнего полноприводного бусика «Шевроле», когда-то бывшего инкассаторским броневичком. Восстановили, кузов от брони облегчили, переоборудовали в грузопассажир категории «B», который Фомич всегда рассматривал с радостью и восхищением, что такое чудо есть в природе… Даже этот подарок не заставил новоявленного пенсионера плакать от счастья или преисполниться благодарности предприятию, в котором проработал больше двадцати лет. Подлая мыслишка грызла мозг и не хотела прогоняться: «Да-да. И транспортный налог, и страховка на такое старье ого-го, и теперь в бухгалтерии все будет чики-пуки…»

И в результате затянувшегося на весь рабочий день чествования уходящего на заслуженный покой все и всех понимающий Фомич напился. Впервые за двадцать лет и впервые на рабочем месте. Даже казалось, не таксопарк прощается с Фомичом и провожает его на пенсию, а Фомич, как нечто большое, цельное, но такое древнее, такое же архаичное и вечное, как ядро Земли, прощается и отпускает таксопарк, как непутевого блудного сына, в опасное самостоятельное плаванье. Домой его привезли уже бывшие сотрудники.

Вслед за наступлением пенсии наступила дождливая осень, переходящая в дождливый декабрь. А что городскому пенсионеру под плачущим дождем делать? Вот и Фомич, наверное, маясь от безделья, вдруг впал в медвежье состояние, стал сутки напролет спать. Нет, просыпался, как и прежде, в пять, быстро делал, что по дому нужно сделать, завтракал, собирался, а потом опять ложился спать до обеда. Опять что-нибудь важное по дому, обед и после обеда поспать. А после ужина уже сам Бог велел спать ложиться. А жена уже три года на пенсии, она уже к пенсионному режиму дня привыкла.

Так и в тот раз было. Всю ночь шел дождь. Утром Фомич встал, печь протопил, поздние листья со двора замел, ливневки почистил, воду из бочек в большую цистерну слил, ночной свет погасил, позавтракал, жене кофе приготовил — и лег спать.

Проснулась Галина Филипповна, кофе из термокружки с сыром выпила, и вдруг захотелось ей выпечки, свежей и сладкой, лучше кексов. Глянула, что муж спит, и засобиралась за творогом к молочнице, в конце переулка налево. А в конце переулка, сразу за двором молочницы, с утра, кроме листьев, вдруг еще и «лепестки». И детвора соседская шныряет, гадость взрывающуюся рассматривает, еще чуть-чуть — руками потянется.

Не стерпела Галина Филипповна, отложила молочницу с творогом на потом. Ведь с детства в ней казачье «чужих детей не бывает», а внуков — так и тем более. Свои-то ведь далеко — не понянчишь, не наездишься. Шмыг обратно в свой двор, лепестковую лопату — сделанный Николаем Фомичом агрегат из хитро обрезанной пластиковой бутылки на трехметровой легкой ручке — хвать, и пошла «лепестки» с дорожек собирать. Как муж учил, издалека и очень осторожно снизу поддеть — и на мягкое, на кучу листьев, ведь осень все же, аккуратно выложить. И следующий. А потом, как сама Галина Филипповна позже говорила, жадность ее подвела: сразу три «лепестка» так кучно и удобно лежали. Вот и не донесла, один из трех с лопаты свалился. И, как на грех, прямо на кучку гравия — гравием воронки в асфальте после прилетов засыпают.

Не было бы гравия — максимум лопата бы сломалась, расстояние-то три метра. А так получилось, что фугасный «лепесток» взорвался и разбросал взрывом гравий. И Галина Филипповна, по ее словам, сама себя гравием и покалечила.

Николай Фомич тут же перестал спать вовсе, просто боялся уснуть. Особенно когда услышал от вояк, прибывших с медиками на взрыв — мол, старая дура сама себя покалечила и сама виновата. Ибо нефиг тут своевольничать, нужно просто вызывать МЧСников. А до приезда саперов не бегать где ни попадя с одороблом наперевес, а выставить флажки и охранять. Много чего мог бы сказать Фомич, но, как ни странно, понял и эту логику. Понял и принял, хоть и не мог согласиться, как тогда, в таксопарке. И в одну ночь поседел.

К больной маме, чтоб ей ноги сохранить, примчался из Крыма старший сын, Филипп Николаевич. Хоть и работает в клинике красоты, но все же хирург, и хирург знатный, запись к нему со всей России за полгода. Потолкался в операционной, как сам признавался, почти ничем и не помог, разве что новые лекарства и средства для пластической хирургии пригодились. Ведь тут совсем не так, как там, у него — никаких долгих размышлений и кропотливой укладки тканей, никакой эстетики или естественной красоты человеческого тела, даже реабилитация дело десятое, все на потоке. Операция прошла удачно? Воспалительных процессов нет? Как кровь, давление, температура? Поврежденное приживается? Вот и прекрасно, в общее, в терапию, готовьте следующего, в реанимации больные в коридоре лежат. На нарах в два яруса.

И смотрели коллеги по профессии на Филиппа Николаевича с его скрупулезной дотошностью, как аборигены на инопланетянина, ну или царь Горох на Змея Горыныча: «Чем-чем питается? Девственницами?! Жаль зверушку, сдохнет он у нас от голода!»

А потом… Потом, когда чудо-лекарства заморские закончились, походил-потерся Филипп Николаевич по медучреждениям Города, насмотрелся на житье-бытье донецкое, измучился, как и батя, бесполезной своей ненужностью… И в начале февраля двадцать второго пошел в военкомат.

Сам.

Добровольцем.

Ну, это он так хотел, «добровольцем». А оказался в рядах мобилизованных в СВО. И там на его гражданскую специальность — хирург — вообще никто не смотрел. Калашмат на плечо, саперную лопатку в руки — и вперед, на передовую, закапываться в землю и отражать, невзирая на снег и мороз.

И только ближе к весне, когда и Галине Филипповне полегчало, медицинское начальство части обратило внимание на правильную первичную обработку и вообще малое количество осложнений у раненых из подразделения, в котором и санинструктора-то нету. Собрали комиссию, приехали разбираться. И остались всей комиссией «в коричневом, но не в шоколаде», когда рядовой устроил экспресс-экзамен проверяющим и выдал на-гора целый букет абсолютно правильных в полевых условиях методик и рецептов, до того им незнакомых.

Тут же вспомнили о военной кафедре в мединституте. И рядовой стрелок на Восьмое марта оказался уже старлеем и начальником сортировочно-эвакуационного пункта. Одного из многих сортэвакопунктов медбата, но полевого, без помещения и без подчиненных.

Понемногу обрастал и знакомыми, санинструкторами обслуживаемых подразделений, и подчиненными — подаренная волонтерами «Газель» и Володя, водитель-медбрат, приписанный к сортэвакопункту, — и имуществом… Появились матрасы и койки для раненых, палатки, даже одну под перевязочно-операционную выделил, и сам же в ней раны и чистил, к дальнейшей эвакуации готовил.

Вот именно в этой палатке все и произошло. По случаю яркого дня и очередного пропадания электричества чистил Филипп Николаевич бойца от осколков ВОГа при распахнутом входном пологе: ночами ведь еще холодно, вот и поймал боец ВОГ с беспилота сзади снизу еще в зимнем, в ватном. Осколки мелкие, почти на излете, да за ватин затормозились, засели неглубоко, если сразу вычистить, то из медсанбата, может, и повезет сразу в часть вернуться. Потому, пока Володя из прежней ездки не вернулся, Филипп Николаевич не мешкал, а очень и очень спешил.

Ну и на залетевший прямо в перевязочную укровский беспилот внимания обратил не больше, чем на муху или жука. Просто отмахнулся от жужжащей помехи. Хорошо, что отмахнулся левой: на подвесе у гадости висел такой же ВОГ, и Филипп Николаевич по нему рукой.

Осколки попали в шею, скулу, бровь и ладонь. Больше всего в ладонь, а руки для хирурга… Потому, закончив с бойцом, взялся Филипп Николаевич за себя, за руку. Вот, собственно, на свою левую руку его и хватило: без обезболивающих вычистил, перебинтовал, взялся за осколок в скуле, под глазом — и потерял сознание. И вернувшийся Володя доставил в медсанбат уже двоих: спящего от наркоза бойца и врача в бессознательном состоянии.

В телефоне Филиппа Николаевича номера родителей были, но звонить маме, зная, что она ранена, Володя не решился. Позвонил отцу. Николай Фомич как раз Галину Филипповну в больницу на процедуры отвез и в аптеку за лекарствами ехал… Галина Филипповна уверенно шла на поправку, уже даже ходила с костылями, хоть и недолго. А вернувшись к себе на Рощу, увидел отъезжающий от того, что было их домом, пожарный расчет: стены выстояли, но ни крыши, ни окон. Прямо в центр дома попал укропско-американский снаряд. И гараж с любимой «реношкой-сарафанчиком» от еще одного из «трех топоров» тоже того, до фундамента.

Дело было как раз перед майскими праздниками. Походил Фомич по пожарищу, собрал уцелевшие вещи, не пострадавшие резервные консервы, энзэ концентратов, сахар там, крупы, нашел спрятанные в подвале разные документы, сложил это все в подаренный таксопарком бусик и поехал за Галиной Филипповной. А вместе с ней — сразу к морю. Мол, впереди — длинные выходные, Первое, потом Девятое, и Республиканский праздник, Одиннадцатое. Только в госпитале уже сказал матери, куда едут, рассказал о судьбе сына.

Казалось бы, что́ здесь до Мариуполя ехать? До войны и подальше мотались одним днем — в море искупаться, шашлык приготовить-съесть, а теперь… Местами еще стреляют, объезды через хамыри с бебенями, местами мосты разрушены, через город то нет проезда, то, наоборот, по объездной не проехать, петляй через город. А в городе — мирняк, только-только из подвалов выползший. Голодные, грязные, оборванные: ни еды, ни воды, ни лекарств, ни одежды, ни-че-го. Сама Галина Филипповна большую часть продуктов, собранных в дорогу Николаем Фомичом, местным и раздала. И топлива на заправках нет.

Но доехали: местные жители помогали, подсказывали, почти что за руку довели. Они к главврачу, прямо с Галиной Филипповной в инвалидном кресле. Главврач — лечащего. Лечащий врач так популярно и подробно и доложил: мол, пятый день у нас, осколки отовсюду, кроме шеи, удалили, раны закрылись, воспалительный процесс купировался, только в сознание не приходит. Посмотреть, конечно, можно, только пациент их не увидит, вообще на происходящее не реагирует.

Ну, медленно, тихо и аккуратно вкатывает Фомич кресло с Галиной Филипповной в послеоперационную, а там шесть человек в приблизительно одинаковой бессознанке. Осторожно подкатывает к кровати Филиппа Николаевича, а тот вдруг и говорит, глаз не открывая:

— Батя, а помнишь? Мне тогда лет пять или шесть было, когда на Должанской косе ты камбалы наловил и жарил ее?

— Помню, сына!

— Шесть лет тебе было, — а сама Галина Филипповна чуть не плачет, и никакого внимания на тот шухер с сабантуем, который среди медицинской братии завертелся.

— Да, мам, у бати тогда не сразу получалось… Сразу камбала разваливалась, а ты меня на руках держала и шептала: «Больше муки и меньше масла! Рыба сама жирная, ей в муке удержаться нужно». Помнишь?

— Конечно, сынок, помню! Костлявая же была рыба!

— Не бойся, мама, я выздоровею. Ерунда у меня, заживет все через месяц. А как встану, так и займусь твоими косточками. Ты еще на конкурсе красоты женских ног призы брать будешь! Помнишь, я тогда спросил, почему ты папе не подскажешь, как надо, а ты ответила: «Он же сам взялся, вот и должен сам справиться». Помнишь?

— Кхе, это ты меня тогда так учила? — привычно взъелся, встопорщив гонор, Фомич.

Но тут же отыграл обратно:

— Но ведь справился же?

— Ну конечно, справился, ты же мой батя, ты же лучший! А учила мама тогда не тебя, а меня. Мол, если взялся, то делай как папа, через не получается, через не могу, до тех пор, пока не получится! Ты тогда пять калканов поймал, а дед Филипп с дедом Максимом тебе по одному в ведро подкидывали, пока ты на седьмом не подобрал муку с маслом правильно. Все видели, один ты не замечал! Дед Максим тогда долго под нос бурчал: «Справный казак».

— Да какой я казак!.. — стушевался Фомич, вспомнил свои сны про казачий спецназ и еще сильнее погрустнел.

— Вот… А я тут слышу — море рядом, море где-то шумит, сейчас бы камбалы, калкана жареного, как тогда! Но ведь война, никто в море не выходит, нет рыбы…

— Нет, сына…

— Вы мне, наверное, снитесь. Откуда вам на фронте взяться… Но все равно, хороший сон! Приходите ко мне во сне еще, ладно? А сейчас я еще посплю, организму надо. Пока, батя! Мамочка, целую, мы еще поговорим, но потом!

И уснул.

После такого начала каждый день приезжали мать с отцом к сыну, каждый день к этому времени раненый Филипп Николаевич приходил в себя, общался, а потом опять засыпал. Врачи боялись эвакуировать его, очень уж тревожил их осколок, застрявший в шейном отделе позвоночника. Как раз между позвонками. И сам Филипп Николаевич радостно хвастался папе с мамой — мол, видите, пальцы на левой шевелятся, как будто не замечая полной неподвижности ног и головы. Но дело вроде бы шло на поправку, воспалительный процесс в голове прекратился, потому, глядя на положительную динамику, посещения родителей больному не запрещали. Наоборот — даже в распорядок внесли.

Володя все личные вещи своего начальника отдал Фомичу, в том числе и служебные средства связи. И вот по ним шло такое…

Не поседей Фомич после ранения жены, задумайся он над тем, как это все понять, соединить вместе, он поседел бы еще раз. «За проявленный героизм при спасении военнослужащих наградить старшего лейтенанта медицинской службы Филиппа Николаевича внеочередным званием капитана». И тут же: «За неоказание помощи раненому Филиппу Николаевичу, руководителю сортэвакопункта Филиппу Николаевичу объявить строгий выговор с занесением, дело о неполном служебном соответствии передать в квалификационную комиссию». И вслед: «Циркулярно. Опыт уникальной операции по восстановлению кисти, проведенной на самом себе военврачом Филиппом Николаевичем, требует всестороннего изучения и рекомендован к внедрению. В связи с этим направить после излечения капитана медицинской службы Филиппа Николаевича на курсы повышения квалификации преподавателем…»

А так как седеть было уже некуда, начал Фомич лысеть и очень сильно сдавать. Ведь столкнулся он и с другой проблемой: им просто нечего было есть. В городе, далеко на востоке, еще гремела обстрелами не взятая «Азовсталь», а на западе Мариуполя ни магазинов, ни продуктов не было вообще. И банков нет, с карточки наличку не снимешь. И солярки нет, никуда особо далеко не уедешь.

Пару раз Фомич с женой срывались в поездки по окрестным селам, но и у сельчан с продуктами было настолько негусто, что за любые деньги, даже за непривычные рубли, в мае удавалось приобрести максимум прошлогодней картошки. Местные — они в городе могли и гуманитарку получить, им вся Россия помогала, а Фомич — он кто? Явно не местный, потому… Галина Филипповна уже вслух мечтала о настоящем хлебе…

* * *

Каждый день выезжал бусик Фомича из-под навеса при входе на когда-то блатной пляж в полутора километрах от госпиталя. И каждый вечер возвращался обратно. К нему уже даже привыкли, патрули документы проверять перестали, просто убеждались, что внутри те же двое стариков. И вот сегодня к ним прибился этот странный стример, весь такой невоенный, ну прямо хипарь или какой другой, вдруг даже церковный шалопай. Но у него с собой было целых пять буханок хлеба! Кирпичиком, но настоящего хлеба!

Послать его после таких царских подарков? Фомич — не мог, тем более, Галина Филипповна о хлебе мечтала. Приютить, накормить? Да чем, кроме уже постылой картошки? Вот спать положить, особо в комендантский час, Фомич опасался, но была надежда. Обычно в районе двадцати ноль-ноль проходит первый патруль, вот проверят его документы — тогда будет ясно, есть ли доверие стримеру, а пока…

А пока Фомич развлекал гостя чем мог. Пек картошку, базлал и балагурил, боясь сболтнуть лишнего, боясь не заметить опасного и важного, и очень сильно боялся уснуть. Хотя под веки как песка насыпали, глаза сами закрывались.

Так, размышляя, что же ответить на глупый вопрос про тренера, голы и хирурга, Фомич на полуслове и уснул. Просто привалясь к борту. Последние дни это часто с ним случалось, засыпал минут на пятнадцать и просыпался в ужасе, с диким сердцебиением: вдруг опять в кого прилетело? А вдруг он за рулем уснул, в движении, сбил кого?!

Стример увидел, что Фомич спит. Грустно улыбнулся, вытащил из-под своей хламиды ладони со стигматами, подхватил выпавшую из рук Фомича палку. Осторожно выкатил из золы костра спекшиеся картофелины, положил на угли две камбалы, завернутые в листья салата, вздохнул:

— Умаялся? Отдыхай!

И протянул руки к глазам лысеющего старика. Но вдруг задержался, прислушался к чему-то в себе, искоса бросил взгляд на небо и еще раз вздохнул:

— Да знаю я, он еще нужен. Он еще ИМ будет нужен. Пусть отдохнет, пусть спит каждый раз до утра, нормально спит!

Как ребенка спящего или товарища раненого, взял Фомича на руки. Бережно уложил внутрь бусика, укрыл невесть откуда взявшимся бело-желтым верблюжьим пледом, а в ногах, прямо поверх пяти кирпичиков хлеба, поставил старое даже на вид деревянное блюдо с шестью картофелинами и двумя уже приготовленными здоровенными рыбинами.

И, не прикрыв сдвижную дверь, пошел на восток — прямо сквозь приближающийся патруль Росгвардии…