Не успела скорая с Павлиной уехать, еще даже посетители «Анка-Ры» не успели отойти от шока, охранник Мелахмана еще только подбирал рассыпавшиеся фотографии, как за моей спиной раздалось «во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного», причем по-русски.

От неожиданности чуть было не подпрыгнул. Я-то ведь всегда усаживаюсь спиной к стенке, конкретно тут — к кустам, за которыми сетка ограды горуправления полиции. Так что, в сетчатом заборе есть калитка?

Быстро крутанулся на стуле — и увидел Керима, уже в милицейской полевой форме, но с шевроном ФГУП «Охрана» Росгвардия. И абсолютно на автомате ответил:

— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас! — и перекрестил правой напугавшего меня паршивца. А тот вдруг наклонился, поймал двумя ладонями мою поврежденную левую и поцеловал.

Тут я вообще охренел, но с тона соскочить так и не смог:

— Что привело тебя, Керим, в это утро ко мне?

— Благослови, учитель! Меня на работу зовут, нужных людей на благое дело возить надо!

А я к нему наклоняюсь и тихонько, чтоб никто другой не услышал, спрашиваю:

— С чего бы умный человек, мелиоратор, понюхавший пороху и знающий цену вкуса крови врагов, вдруг поверил в колдуна и назвал его учителем? Что-то ты темнишь, Керим! Или ты все-таки Карен?

Он вздохнул, помолчал и, не поднимая головы, так же тихо ответил:

— Ты, хоть и молод, ведь тоже знаешь цену вкуса крови врагов, верно? И здесь ты не просто так, и в какую игру тобой играют — тоже не ведаешь, как и я тогда. А масть у тебя тут козырная, не то, что у меня тогда. Посмотри, какие люди с тобой работают, кто из тебя колдуна делает! Много видел, много вытерпел, молод, удачлив, даже в чем-то знаменит — зачем? Делай свою игру, становись для местных упырей чем-то бо́льшим, мне будет проще их за жабры взять. И быстрее получится.

Помолчал, глаз не поднимая. Вздохнул тихонько.

— А Керим, Карен… Я паспорт не менял, мама меня Керимом назвала. Папа звал Карен, но когда отец поймал своего брата-убийцу и вместо «за что убил» начал про деньги… Нет, я теперь только Керим! Хотя муслим все так же хреновый…

Я только крякнул в голос, но вернуться на прежний тон все же сумел. И возвестил громко, как поп с амвона:

— Знаю, Керим, уже по форме вижу, понимаю и поддерживаю! Но при чем здесь благословение?

— На опасное дело едем! В Рыбачку, на разминирование!

— Ты повезешь саперов? Но ведь это МЧС, а не Росгвардия?

— Знаю, учитель! Но надо, очень надо, а некому! Помолись за нас Богу, чтоб никто не пострадал, а успех был с нами!

— Но почему я?

— А некому больше! Как везти больше некому, кроме меня, так и благословить некому, кроме тебя!

И тут меня понесло. Совершенно неожиданно для себя слепил суры с аятами и псалтырью и выдал:

— Аузу би-Лляхи мин аш-шайтани-р-раджим! Прибегаю к Аллаху от Сатаны, побиваемого камнями! Бисмилляхи рахманир-рахим! Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! Ангела-хранителя вам, Керим, тебе и тем, кого повезешь ты на богоугодное дело защиты бедных и страждущих от шайтанов смерти! Да пребудет с тобой Бог, да поможет Он в трудном деле! С молитвой и верой в Бога, вперед, не мешкай!

Выдал с чувством, как в детстве, в школьном театре. Ну или когда отца покойного (мир праху его!) пытался раздразнить и к чему-нибудь склонить. Керим вдруг сверкнул слезой в глазах и спиной вперед исчез за кустами. Я вместе со стулом медленно повернулся к столику — и обмер: на меня смотрели все. Нет, не такими глазами, как на Павлину, но абсолютно осоловело-оловянно и молча.

Я не выдержал этой паузы — с раскрасневшимися щеками спрятал глаза в недопитую чашку кофе. Тишина просто давила: ни шепотка. Казалось, даже машины с птицами затихарились и молча смотрят. А от стойки кафешки с новым кофейником ко мне спешила сама хозяйка, Анька Рафайлович.