Пока я вчера ездил по Жаботинску, у меня появился сосед Юра, позывной Вертолет, зенитчик. Проснулись мы в палате от вибрации моего смартфона и зуммера с мигающей лампочкой над дверью. Мигало табло «Обход», а в смартфоне — вот тебе на, спохватился! — недавний покойничек прислал мне какой-то файл. Но обход — главнее, все обождет, важно ведь не попалить всю малину! И мы кинулись вдвоем в санузел, умываться, скрывать следы вчерашнего «хорошо посидели».

Посидели и впрямь хорошо, Керим, хоть и муслим, но выпить не дурак, и даже Юрино сало с хреном так наворачивал — «пока Аллах не видит» — любо-дорого посмотреть! А все началось с того, что Митрич с Павкой там остались, а мы поехали, и Керим повез меня опять через автовокзал, через свой дом. Где набрал из холодильника и выпивки, и закуски. Да и у меня с собой было, и Юра не пустой лечиться приехал. Короче, набрались основательно.

Нет, как ни авралили, как ни сверкали свеженачищенными, что сапоги старшего офицера на разводе, зубами, как ни гулял через палату утренний летний ветерок через все открытые окна — опытных врачей не обмануть! Главврач — как приговор: «Вчера бухали! Точно-точно бухали! Ладно, встречу отметили, теперь до конца лечения — сухой закон! Или выгоню обратно в часть с волчьим билетом! И где же только берут? Нет, эти, понятно, с собой привезли, но остальные где берут? Тут по всей области сухой закон, а в нашем заведении тем более!» И увел Юрку на обследование, а мне процедуры прописал после обеда. Чтоб протрезветь успел.

Выдохнул я в стакан, нюхнул — мда, амбре мерзкое. Пили самогон, аж коричневый от добавок и настойки. Пился так легко, что можно было догадаться: поутру будет «лучше бы я умер вчера»… Уселся на кровать. Не выдержал, повалился: в голове вчерашние разговоры, настроения, события, встречи. Мало мне ожившего Павки с Митричем, так еще и Керим с Юркой. Кстати, а что там Павка от меня хотел?

Запустил мессенджер, увидел шифровку, сохранил. С трудом вспомнил, с еще большим трудом ввел личный 128-знаковый пароль в программу дешифровки. Она призадумалась — что-то большое Павка прислал. Эх, Павка-Павка! Когда наша ГБР закончилась, закончились мотоциклы и байкеры, которые умели на них укропам «цирк без проволоки» показывать, я стал мехводом бэтра. А Павка одно время на пикапе L200 подвизался, как сам шутил — «на очень быстром бэтре, только без бэ», то есть без брони. Ну и попал под раздачу, под обстрел из сто двадцатого миномета. Мицык L200 в хлам, груз в хлам, из четверых, кто был в кабине, трое трехсотые тяжелые, а у Павки ни царапины. И тогда он свои танцы с дальней разведкой танцевать начал. Через ленточку ездил, людей и бэка и туда, и обратно возил, грузы. И как раз в первую неделю СВО до нас слух дошел — мол, двухсотый Павка. Спекся. Товарища из укропского плена спас, а сам подставился. Говорили, что сгорел, что и хоронить нечего. Просто жуть тогда была — мы же его уже и в храме отпеть, и помянуть успели…

А он выжил! Он, гад такой, выжил! Изуродованный, постаревший, покалеченный, левой рукой и кусок хлеба не удержит, одна нога не гнется, другая хромает — но ведь выжил! Да, на себя не похож. Да, злой стал, как собака бешеная. Да, сразу видно, что, может, уже и на людей кидается. Но как только за руль сел — да тот же Павка, все тот же артист, пижон и ас! Как он вел, нет, как он эту громадину вел — я поражался! Ногами по педалям — как Бах на органе! Рулем — что дирижер оркестром! И все выверено до мельчайших деталей, до отрывков каждого мгновения! Специально в боковые зеркала смотрел, там по два-три сантиметра от края протектора до обрыва оставалось, как по проволоке!

Ага, вот оно, открылось! Читаем… и хренеем. Ну ни фига себе Керим Артурович! Мда… Читаю — и не верится! А ведь старый уже Керим Артурович, как мой тесть, а то и старше, как Волька. Но ведь смотрится лет на десять-пятнадцать моложе! Сын агронома и учительницы, армянина и азербайджанки из-под Степанакерта. Получил в СССР образование мелиоратора, служил в погранвойсках. Сам женился на азербайджанке из соседнего села, тоже учительнице. Сельская горская кавказская интеллигенция, одним словом. Но случилась горбачевщина, и Нагорный Карабах запылал.

Когда отец и сын Вартарьяны были в отъезде, в их село пришли даже не ополченцы, а отморозки. Армяне, из соседнего села, вроде бы даже родственники, двоюродные дядья Керима. И сожгли их дом, изнасиловали мать и жену. На глазах единственного ребенка, дочери. Жена была беременна — выкидыш, сошла с ума; мать не выжила. Отец с сыном ушли в партизаны.

Дальше, как в случае любой войны — никакой точной информации, только слухи и сплетни. Достоверно известно, что Керим принял ислам, что деревня, откуда были родственники-отморозки, уничтожена (впрочем, как и родное село Керима), что Артур Вартарьян на войне пропал. А Керим Артурович еще при Союзе привез больную жену и дочь к родственникам-армянам в Жаботинск. И успел еще и дом в селе, в Задорожном, купить, недостроенный.

Но тут рухнул Союз.

С малолетней дочерью и больной женой не сильно-то себя проявишь в общественной жизни. Культурой земледелия и образованием мелиоратора на черноземном юге Украины, где каждый сам себе агроном — тем более. До девяносто четвертого года Керим с семьей просто выживал. Наблюдали за ним, пасли его — и СБУшники, и бандюки местные, а через них и менты. Хватался за любую работу, дома строил, электриком пахал в пансионате, растил теплолюбивые фрукты в товарном количестве — никакого успеха. И ушел Керим в медресе.

Тут, к слову, ему хоть чуть-чуть помогли. Жену в больницу, потом от мечети сиделку, дочь в спецшколу с религиозным уклоном. А сам Керим то ли к роли муфтия себя готовил, то ли к роли кади, но не муллы точно. Его даже на год в Турцию стажироваться отправляли, и дочь вместе с ним. Именно там он свою скандальную речь и опубликовал, причем по-турецки, по-английски, по-русски и по-армянски. А ну-ка, всему христианскому бомонду кинуть в лицо абсолютно европейское, практически греческое по логике рассуждение «О самооправдании собственной греховности в глазах Аллаха как главном отличии иудеохристиан от правоверных»! Околорелигиозные круги присели. Саму речь, если верить присланной ориентировке, очень внимательно изучали и в радикально-мусульманских кругах Турции, и в американском посольстве. И не получил Керим гранта на дальнейшее обучение, именно как слишком уж радикальный, нетолерантный, негибкий и окончательно правоверный. Мол, в политике таких не нужно.

Вернулся в девяносто пятом, и, видно, хоть и с дочкой на учебу ездил, но денег поднакопил. Потому купил себе жигуля и начал таксовать. Автомеханик из него получился так себе, за три года убил одну машину, продал, купил другую. Так и до сих пор ездит, правда, сейчас у него в автопарке уже два жигуля: на одном сам катается, второй внаем сдает. Дочка папе подарила, когда замуж в Крым вышла.

Больше вроде бы вообще никаких телодвижений, привлекающих внимание силовиков. Ни в войне в Арцахе, ни в бандитских разборках, ни в браконьерстве с рыболовством, даже в нашей войне и потом СВО — нигде, ничем, никак. СБУшники после четырнадцатого к нему нездоровым вниманием воспылали, но и те к восемнадцатому и наблюдение сняли, и дело сдали в архив. Только таксер, только фрукты по чуть-чуть на рынок, даже отдыхающих летом к себе не берет. Ну это-то понятно: Задорожное в трех километрах от Жаботинска, и если Жаботинск — дыра, то у него и вовсе конец географии, кто туда поедет. Хотя, если подумать…

А в восемнадцатом он отдает дочку замуж и хоронит жену. Покупает дом между рынком и автовокзалом. Убитый в ухнарь дом, практически только стены, даже крышу заново делать пришлось. И вот с этого момента начинается складская деятельность Керима, вызвавшая пристальный и недобрый интерес и бандюков, и полицаев, и бандеровцев. Был-таки в полиции один эпизод, когда охамевшего рэкетира-бандеровца кончили рыбаки-бандюки. Там Керим вроде как проходил то ли свидетелем, то ли еще одним пострадавшим, но и это дело рассыпалось «в связи с отсутствием улик», то есть опять мимо пропетлял. И ни рыбу, ни валюту, ни наркоту у него на складе никогда не находили. Даже при внезапных обысках. Хотя насколько они «внезапные», если хозяева товара сами полицаям платили…

В общем и целом, ни в Павкино ведомство Керима не возьмут, ни к Митричу, ни даже в мое. Даже если он захочет сесть за рычаги пехотной бронетехники, той же бэхи. Стар. Стар и судьбой сильно битый. Зачем же Павка мне его личное дело прислал? Неужто для развития эрудиции? Мол, посмотри, с кем ты дружишь и водку пьешь. Так если бы водку, а то самогонище…

Ага, вот, нашел. В сопроводиловке. Ага, опер-следак. Артем Никитич. Помню вчера такого, еще не был пьян. Ага… Надо с Митричем посоветоваться.

С трудом вспомнил, куда же я записал его номер. Помню, что на визитку — но на какую? Ага, просто на визиточницу, вот! Звоню…

— Але! Илья Дмитриевич? Рафик вас беспокоит, помните такого жителя края многих низких черных гор? Ага-ага, горца с донецким душком, да? Посоветоваться надо. Вы, конечно, знаете Артема Никитича, ну, того, который наши документы вчера смотрел. А сегодня ему зачем-то потребовался наш вчерашний попутчик, таксист… Да, тот, который меня привез… Ага, и увез… Ну, не без этого, и напоил тоже. Нет, пока эскулапы меня не выгнали, слава богу!.. Как не до него? Ого, даже так? Сильно прилетело? Все на выезде в Рыбачке? Разрушения сильные? И двухсотый мирняк? Тогда почему же… М-м-м, я понял! Нет, ни в мою службу, ни в вашу, ни в Павкину он не подойдет, прошлое… Да нет, не здесь, давно, на Кавказе. Не хочу по телефону долго, если есть айди в системе, могу прислать то, что мне Павка прислал… Ага-ага, записываю! Мне подождать? Как «отдыхай пока»? Что значит «сходи на море»? Нет, не был, но… Есть отдыхать. Есть ближе к вечеру. Понял, принял, жду звонка!

Зашифровал принятое от Павки, вошел в систему, отправил на айди Митрича. Смотрю на часы, смотрю в окно, думаю. Начало десятого, завтрак я того, да и после вчерашнего кусок в горло не лезет. Сходить, что ли, действительно на море? Где-то я вчера себе плавки покупал… Такие — шортами, ядовито-зеленые с оранжевыми вставками, с пальмами и попугаями…