Обиднее всего даже не то, что мы с сестрой посрались из-за этого недомерка-татарчука, этого засранца. И не то, что эта затраханная наркоманка выбросила меня, перворазрядницу по тхэквондо, из окна второго этажа. И даже не то, что я грохнулась как раз между клумбой и стеной в открытый мусорный бак, ушибла и пятки, и затылок. Смех! Жуткий, громкий и протяжный смех и охраны, и обслуги, и девок из «Золотой рыбки». И чей-то хриплый коммент: «Шо, дерьмо к дерьму?»

Под спиной что-то хрустнуло, в бок что-то укололо, между лопатками раздавилось и разлилось что-то жидкое и липкое. На голову, на волосы, на мою любимую прическу плеснуло чем-то белым, густым и кислым, в голове помутилось, в глазах потемнело. За один раз перекинуть ноги и выбраться из бака не получилось, задница перевесила. И я еще раз плюхнулась в густое и вонючее лицом, грудью, руками. Только с третьей попытки смогла выползти ногами вперед из мусорки, но тут-то и отказали, подогнулись отбитые ноги. Опять я растянулась возле бака. А сверху светило, давило, жарило уже вечернее, но все так же неумолимое азовское солнце.

Под градом насмешек и издевательств, придерживаясь за металл мусорного бака, встала на нетвердые ноги и, покачиваясь, похромала в обход кабака, на городской пляж. Не могу же я в таком виде по городу шляться, я же себя все-таки уважаю! Охрана при входе на пляж тоже ржала и демонстративно затыкала нос, отдыхающие показывали на меня пальцами, а дети издалека забрасывали песком и мусором. С трудом доковыляла до парапета, нашла пустую лестницу спуска в море. Туда, где о груды дохлых медуз и вонючих водорослей разбивались высокие и злые азовские волны. И совсем уже хотела прямо в одежде, так — и в воду. Лучше быть мятой и мокрой, чем вот такой, как я есть сейчас. Но тут в кармане зазвонил телефон.

Уселась на лестницу, достала телефон — звонил Старый. И после этого разговора мне стало совсем уже не до того, как я выгляжу.

— Але, Сула?

— Да, Старый, что-то случилось?

— Трапылося. Я не ту тачку угнал. Щось дывне: меня догоняють, окружають, но не стреляють. Я и рад бы удрать, но не могу: цiя старюча «Победа» не едет!

— Старый, бросай машину и уходи пешком! Спасай себя, хрен с тем татарчонком! Найдем через кого легализоваться!

— Не могу, обложили круто, их тут машин двадцать.

— Ну, спетляй в частный сектор, бросай машину и уходи огородами через заборы!

— Уже не выйдет. Першый сквад нашого плутонгу зараз меня от погони отсекает, а по них мэнты стреляють… В меня — не, а по них — з усих стволов. Если с хлопцямы зацепятся — задавят числом, наших всего пятеро, а их не меньше сорока, и с машинами.

— Старый, что за дела?! Что за паника? Ты же сможешь и сам уйти, и сквад спасти! Ты ж и не такое на фронте делал! С чего ты взял, что здесь, в краю непуганых идиотов, не сможешь?

— Я не за то звоню, Сула. Нас тут, на мусорнику, де був маслосырзавод, вже зажимають, потому слухай та запоминай, доню. Поперше. У другому сквадi вас шестеро, трое хлопцiв та три бабы. Вам силову акцiю без нас неможлыво. Тому… Тому початок акцii не через пьять днiв, а зараз. Вже зараз запустять ракеты, та мы спробуем спетлять. А по друге. Ось покы мы тут шарились… Знаешь, що я побачив? Буса комбата! Да-да, той самый, кузов вiд ПАЗа, дизель вiд ройса, а повный привод вiд Хундая! И кенгурятнiк никельованый, и кольоса вiд Хаммера, лише не жовтый, а синий, синий-синий, як вечiрне небо! Ты, Сула, зрозумiла, що це значить? Це ж общак усього нашого батальона, Санта-Марii! А хто за рульом буса був, угадаешь? Той самый татарчонок, що мы тогда недоубили! Думай, доню, думай! И прощавай, живи довго, а менi тут, скорiше всього, пiзда!..

И гудки отбоя…

«Доню». Меня в семье «дочкой» называли, когда поругать хотели. В остальное время и умницей, и красавицей, и Сабинкой, и Сабинушкой. А вот если виновата, то эдак с подковыкой, с русским акцентом — «дочька». Вот я всю жизнь и рвалась в первые ряды. А ведь всего-то надо было, чтобы с лаской и нежностью, как Старый сейчас. Что-то в нем такое я всегда чувствовала, отцовское. И вот теперь сижу вся в дерьме и вони на лестнице над вонючим и дерьмовым морем, внутри тоже дерьмо и воняет, а слезы из глаз сами — не остановить…