— Вот он! — я открыл створки ворот и показал Рафику с Керимом свой наследный бус. Ну как наследный — это брата. Он его где-то вот в таком виде, с ходовкой от «Хёндэ», с двигателем «роллс-ройса» и полностью простреленным кузовом от ПАЗика подобрал, восстановил и легализовал. А когда в Турцию с отцом из Херсона лететь собирался, в аэропорту на стоянке оставил. В аэропорту их и убили. Мне потом, как наследнику, в больничку счет на оплату стоянки пришел, я его забрал и перерегистрировал. Разве что прожорливый, падла, да тупой: я, пока отец мне «эволюшен» вместо «ланцера» не подарил, «Мицубиси L-200» водил и каждый день проклинал за неспешную динамику. А тут… Да в этом уснуть можно, пока от нуля до сотни разгонишь! А потом еще и хрен остановишь… У меня постоянно его продать руки чешутся. Если б не последняя память о брате и отце…

Доказывать Рафику, что я — это я, а не зомби, пришлось долго. Митрич сначала ржал, а потом за Керима принялся. Если бы я знал, что он не разубеждает Керима в том, что я — колдун, а наоборот — убеждает и запугивает, я бы, наверное, обиделся. А так, под разговоры о прошлом, вспомнил родителей. И стало пофиг. И вот я «хвастаюсь». Или горюю. И двое водил — местный таксист и наш, донецкий, военный, — смотрят на меня с завистью, а на этого уродца с обожанием. И я, глядя на них, в очередной раз терзаюсь: что я понимаю в любви и дружбе? И что я понимаю в пользе? И вообще, что я про эту жизнь знаю?..

Щелкнул пультом сигнализации, нажал «секретную кнопку» под крылом, открыл водительскую дверь, сел в кабину и вдавил клавишу открытия двери. Двери с шумом и посвистом распахнулись — заходите, пожалуйста! Пока Рафик, Митрич и Керим рассаживались в салоне — щупая, встряхивая, восхищаясь! — я прогрел свечи и завел дизель. Мотор утробно заурчал, как, должно быть, урчал огромный сытый доисторический кот, какой-нибудь саблезубый тигр ростом со среднего слона. Полминуты — давление поднялось, лампочка потухла, хоть температура еще не норм, но ведь лето, можно по чуть-чуть трогать. Оборачиваюсь в салон — мол, куда вас отвезти, а Митрич уже подмигивает: «А отвези ты нас, мил человек, на эстакаду над старым складом, пусть люди сверху на Жаботинск глянут!»

Не вопрос, можно и туда! Видно, Митрич давно эту экскурсию наметил, потому как и маршрут туда, и вид оттуда, и, самое главное, спуск — это экстрим! Дело в том…

Дело в том, что когда-то — еще при Союзе, когда Жаботинск был районным городишкой, — основой его экономики была переработка. И не только рыбы, которой в сталинские годы в море было полно. Прежде всего — мясо-молочной продукции. И вот маслосырзавод в те годы — одно из ведущих предприятий. А сыр по классической технологии должен вылеживаться. Доходить. Вот в подземных карстовых пещерах — а их вокруг города, да и в самом Жаботинске, полно — его и хранили. Вылеживали. Равно как и рыбу, и мясо коптили-высушивали тоже в пещерах. За счет этого получали очень необычный, пикантный вкус сыра. А потом война — не наша, Великая Отечественная. А потом поднялись грунтовые воды, пещеры подтопило — куда сыр девать? Вот над старыми пещерами выстроили новые хранилища, а потом еще и еще, и все это землей засыпали — так и получилась посреди маслосырзавода двадцатиметровая рукотворная горка. В которой, как дырки в сыре, склады и склады, со всех сторон въезды и выезды, и не только машинами, даже желдорвагонами. А ремонтировать где? Вот так поверх складов и появилась эстакада, и рядом были еще и ремонтные мастерские. Были. Только фундаменты от этих мастерских сохранились, и без всякой войны, еще задолго до нее, самостийники нахозяйничали…

Еду. Небыстро, но лихачу однозначно: поворот на сто семьдесят пять градусов из спуска в подъем с крутизной уклона градусов в тридцать-сорок — слабо? А на четырехтонном монстре с очень высоким центром тяжести и аэродинамикой табуретки? А на сорока-пятидесяти километрах в час? А через сорок-пятьдесят метров еще один, и так раз пятнадцать по серпантину? Вот тут вот весь наш старый шахтерский стрит-рейс и работает, и эту махину железа, проходимой мощи и дури двигателя чувствую, кажется, кончиками нервов где-то там, в районе копчика, ногтей и кончиков волос на спине. Даже Митрич молча вцепился во все доступные поручни и прожевывает уже третью сигарету. Керим вслух молится Аллаху, а Рафик лег грудью на двигатель, вцепился руками в правое кресло кабины, радостно сверкает глазами и в самых острых местах восхищенно матерится.

И — бинго! — после последнего поворота втопить педальку газа где-то на две трети, вдавить и отпустить, чтоб монстр разогнался в горку и буквально вспрыгнул на двухметровой высоты эстакаду. И остановиться на самом ее на краю. Заглушить двигатель, открыть двери. И сверху видно все — далеко-далеко. Хоть в море, хоть в любую сторону суши, прогретой заходящим солнцем насквозь, сверкающей, как море, как драгоценность, как мечта ювелира — плоской, просторной, как богатый праздничный стол, как ладонь Бога!

И все, выйдя наружу, офигели. От воздуха, от солнца, от вида, от простора. И молчат потрясенно — да, это то, чего я хотел. Думаю, Митрич тоже.

Сверху видно все, но и все слышно. Сразу Донецком пахнуло: частая-частая стрельба, стрелковка. Снизу справа, за забором — давно заброшенная часть маслосырзавода, одни фундаменты от бывших цехов. Сейчас — мусорка, свалка, но свалка умная, с сортировкой. И между квадратами отсортированного мусора — движ со стрельбой. Даже разволновался, наблюдая.

Юлит, мелькает, сверкает между кучами мусора блестящая темно-шоколадная «Победа» — кабриолет. А вокруг нее вьется с десяток авто, каждый на прямой «Победу» сделает, как гепард черепаху. Но у «Победы» — клиренс, и у «Победы» двигатель низкооборотистый, и водитель у «Победы» опытный да умелый: прыгает кабриолет с места то в одну сторону через фундамент, то в другую прямо по кучам мусора. Два УАЗика вслед за «Победой» тоже рвут, но двигатель другой, потому тупят, не сразу и не вдруг успевают, а куча легковушек все время по кругу, все время «Победу» стремятся загнать. И преследователи по раритету не стреляют, зато с нее…

Вот, высунулся откуда-то из кучи прессованной бумаги один, по одежде вроде как бомж, в руках «Форт» укропский с явно увеличенным магазином, патронов на двадцать. Чуть ли не очередью по УАЗику, лобовое стекло пробил. Тот тормознул, из открытых окон заднего ряда два АКСУ-«укорота» по стрелку короткими очередями. А бомж в кучи бумаги нырнул, вдруг выскочил, петляя, как заяц, за «Победой» и на бегу через борт, через багажник, через откинутую крышу внутрь перевалился. И как только он оказался рядом с «Победой», тут же стрельба прекратилась.

Но пока бомж в кабриолет запрыгивал, с другой стороны из «Победы» вывалился по одежде вроде как рыбак. И, не приподымаясь, почти что на четырех нырнул вбок, в другую кучу мусора. Там какой-то металлолом, и оттуда с двух рук по полицейской «Приоре»: колесо разорвало, задние боковые двери насквозь, внутри заорали, через разбитое стекло еще одна «ксюха» врезала по груде металлолома. Грохот, звон, дребезг, рикошеты… А этот «рыбак» уже сбоку, и вслед «Победе» на полусогнутых — бегом. И все это приближается к горе с эстакадой, к нам: тут высокая стенка и тупик, сюда «Победу» загоняют. А мы стоим и сверху на все это смотрим. И ни у кого никакого ствола нет, хотя сверху — лучшая позиция для стрелка. Аж обидно.

Тут водила «Победы» голову поднял и нас увидел. И, видно, понял, куда и зачем его загоняют. Я даже глаза его увидел — дикие, затравленные, злобные. Прямо как у тех правоссученных, которые меня тогда уродовали. Бросил водила руль, вдруг два ствола в руках, с обеих рук в нас по пуле! Только Керим, местный, присел, испугался, мы же, донецкие, и так понимаем: с такого расстояния да на такую высоту из короткоствола — только ворон пугать да патроны тратить.

И такое зло меня взяло! Может, ты водила — ас, может, ты вообще где-то в чем-то бог, но меня да на такое фуфло, как стрельба из пистолета вверх метров на пятьдесят-семьдесят, ловить… Это уже даже обидно будет! Не прощу!

— А ну, — кричу, — орлы! Покажем этим пижонам, как настоящие шоферы умеют в загонялки играть? Только держитесь за воздух зубами!

И в кабину буса. И трое пассажиров за мной — в салон. А я завожу и одним глазом на «Победу» кошу. Нет, водитель — ас! Полицейский разворот на месте, и прямо навстречу двум УАЗикам — молодец, хоть и очень рисково! Я-то по-другому хотел, я хотел показать пассажирам тот же маршрут, только на задней передаче. Теперь придется разворачиваться. Гадство, тут ведь и места нету. Хотя, если сразу после эстакады… Да на полном приводе… Ну, не так красиво, как полицейский разворот на заднем, но если попробовать…

И, съезжая с эстакады, чуть-чуть подвернул руль. Так, чтобы бусик не съехал, а соскочил в сторону. Тут же резко руль до упора, полный газ назад — и другой ногой несильно тормоз, чтобы передние колеса сорвать в дрифт. И как только под девяносто градусов к первоначальному курсу — не отпуская тормоза, руль резко на возврат и в обратку. Первую передачу — и резко вперед. И тут же по тормозам до упора. И, спрямив руль — задний ход, на эстакаду.

Уф-ф, получилось! Да, на легковушке, даже на L-200 давалось и быстрее, и много легче, чем на многотонном монстре, но ведь смог! Сердце колотится, из горла выпрыгивает, руки дрожат. В глазах момент, когда передние колеса, дрифтуя, скользили над пропастью. В горле пересохло, но ведь получилось же! Сумел развернуть буса на пятачке диаметром не больше длины монстра!

Кошусь на зеркальце в салон. Рафик смотрит круглыми глазами, обеими руками большие пальцы показывает. Керим, хоть и муслим, мелко крестится и читает молитву. Один Митрич просто вцепился двумя руками в поручни, распер себя на сиденье: или ничего не понял, или, наоборот, понял все, но боится помешать, сидит с невозмутимостью гипсового будды. Такого же серо-белого цвета.

И, заглушая адреналин, отправляя его в другую сторону — взгляд в окно, на кабриолет. Он как раз между двумя УАЗиками проскакивает. Куда пойдет? Налево, на запад? Вряд ли, там минимум три легковушки и солнце глаза слепит. Прямо, на север? Там две легковушки, может и проскочить. Там центральный выезд, но туда же и подмога погоне подъехать может. Направо, на восток? Там длинный петляющий проезд вдоль полумесяца складских и кучи недоразрушенных фундаментов. А в конце въезды в склады уже вниз, просели боксы. Мне нормальный съезд в другую сторону, но в конце полумесяца плавный подъем, могу рискнуть прыгнуть. Куда пойдет? Направо? Прямо? Налево? И, радуясь предчувствию, кручу руль вправо — на восток пошел!

Он понизу, я поверху; ему между препятствий по горизонтали петлять, мне вверх-вниз с подворотами по верхотуре складов прыгать. Мчимся. И я, молясь, чтоб крыши складов под обваловкой выдержали, не провалились, начинаю по чуть-чуть рассчитывать: где я сверху спрыгну, уже представляю пару мест. Спрыгнуть перед ним, чтоб дорогу перекрыть? Спрыгнуть сзади, чтоб мощным рывком догнать? Или спрыгнуть на него, чтобы придавить и никто не сопротивлялся? «Победе», конечно, гаплык, да и бусу тоже не поздоровится, но… но вдруг оно того сто́ит? Обогнать, тормознуть или упасть сверху?

Но не пришлось делать выбор. Минуты три мы так мчались на пятьдесят-семьдесят, а у него в салоне вдруг крутилки подъема крыши кабриолета ожили. Я еще удивиться успел, мол, что за нах. А на то, что преследователи в лабиринте поворотов снизу безнадежно отстали, глазами его не видят, внимания не обратил. Как раз метров двадцать до первого «спрыга» оставалось, когда «Победа» резко взяла влево, в тупик, и в поднявшейся туче пыли грунтовой дороги остановилась. Я спрыгнул, конечно, но уже понимал, что, хоть и перед шоколадной заразой, но мы безнадежно отстали.

Подстреленным зайцем вскрикнула ходовка при приземлении, тут же заложил вираж и, дрифтуя на грунтовке, остановился, перекрыв проезд. Рывком из-под сиденья монтировку. Смотрю, Рафик сорвал стойку перил перед дверью и одну трубу протягивает Кериму. Митрич достал свой штатный ПМ. Даже не знал, что он с оружием. Не глуша двигатель, вывалились из монстра, аккуратно и осторожно обходим «Победу» — а в салоне пусто. Только гильзы расстрелянные со стороны водительской двери еще катаются, да на заднем сиденье в луже крови укропский «Форт» с удлиненным магазином и со вставшим на задержку затвором: патронов нет. Тут и завыли сирены погони.

Договариваться и трясти корками удостоверений выступил Митрич. Мы вышли из облака пыли и демонстративно оперли свое импровизированное барахло — монтировку и трубы от поручня — о колесо буса. Слава богу, погоню возглавлял и документы наши проверял все тот же Никитич, который сегодня утром «Карловну пропустил». Мазнул глазами по моему лицу, в документы не заглянул. Одобрительно кивнул, читая документы Рафика, вопросительно поднял бровь, рассматривая паспорт Керима. И поставил задачу — кто бы сомневался? — вспомнить посекундно все и скрупулезно описать в объяснительной, как свидетели. Но сначала помочь операм полиции обшарить хотя бы ближнюю часть развалин на свалке.

Как раз осела пыль, и первое тело по следам крови и волочения мы нашли буквально метрах в десяти-пятнадцати от «Победы»: тот, который «рыбак», поймал пулю шеей. И истек кровью, судя по всему, еще в машине. Потому тело вытащили, доволокли до ближайших кустов бузины, затолкали под нависающие ветки и бросили. По словам полицейских, еще одну тушку, словившую в упор очередь из «укорота», беглецы бросили в самом начале погони по свалке. То есть третье тело — «бомжа» — нашли только через полчаса, уже в начинающихся сумерках, с помощью служебной собаки. «Неправильный бомж», как его назвал Рафик, судя по всему, приготовился отстреливаться, прикрывать отход, потому и засел на пригорке, рядом с кучей битых кирпичей под прикрытием чахлого деревца. Но пуля в живот — тоже истек кровью. Самое плохое, мы не знали точно, сколько народу было в «Победе». Да, не больше пяти, больше просто места бы не хватило. Но скрылись двое или один — мы не знали. И после «бомжа» собака след уже не брала.

До самой темноты сидели в бусе, писали объяснительные. Приехал хозяин «Победы», местный мэр. Долго ходил, осматривал авто, вздыхал, чуть ли не плакал, а потом взял и огорошил меня: предложил купить бусик за любые деньги! Я посмотрел на попутчиков. Рафик просто отрицательно махал головой, у Керима были глаза побитой собаки, Митрич презрительно ухмылялся… Отказал я мэру. Последняя память об отце и брате, да и ходовку после этой погони наверняка шерстить придется.

Свалка все еще была оцеплена полицией, гражданской и военной. По развалинам все еще шарахались поисковики с собаками и фонариками. А монстр спокойно и неспешно дополз до своего «гнездилища» в боксе авторемзавода, и мы пересели в «шестерку» Керима. Митрич очень долго и бурно прощался с нами, Керим, как местный, а значит, потенциальный проходимец, сначала очень сильно хотел понравиться «таким большим людям». И, самое главное, чего-нибудь подмутить для таксования. Но потом вдруг резко успокоился, распрямился, взглянул орлом и начал благодарить. Рафика — за то, что познакомил с такими людьми. Митрича — за то, что позволил принять участие в таком важном деле. Меня — как мастера и учителя вождения…

Я слушал его и думал, что все наши программы привлечения местных именно потому и не работают, что мы не даем им проявить себя, проявить именно там, где для них важно. Вот вместо того, чтобы раздавать деньги и гумпомощь, чтобы звать в общественные движения, нужно бы таких, как Керим, просто привлечь. В оцеплении стоять, машины проверять, служить общему делу и Родине, самим себе служить. Чтобы они могли себя уважать. Чтобы они не переходили из категории проходимцев в полупроходимцев, а как Керим, сразу прыгали к ощущению себя человеком. Хозяином своей жизни. Ответственным за свою жизнь.

Пока я предавался таким душеспасительным и трудноисполнимым мечтаниям, вдруг завыло ПВО — и в пяти километрах от Жаботинска загрохотали взрывы. Посыпались ракеты, посчитали разрывы — пять ракет. По Рыбачке прилетело. Все вздрогнули, Керим даже присел. Мы с Митричем глянули друг на друга и хором выдохнули: «Не успели!»