— Миром Господу помолимся!

Густой сочный бас бочкообразного низкорослого диакона заполнил весь громадный объем старого пустого храма, а троекратное «Господи помилуй» женского хора потонуло в раскатах гулкого эха вплоть до полного неразличения слов.

И наступил тот самый миг между небодрствованием и явью, который естественен после трех дней тяжелого пути, да еще и с добровольным говением. Олег как будто выпал из реальности, отстранился и от этого громадного храма с парой десятков прихожан, пятью престарелыми хористками и тремя батюшками, и от службы, и от обстрела, гулко бахающего где-то за стенами старой казачьей церкви. И, на грани так и не случившегося изумленного «зачем я здесь» всплыли воспоминания о только что закончившейся поездке.

Олег с напарником Димкой возил гуманитарку. В Город. В котором родился и вырос, в котором подружился с Димкой бездну лет назад. С которым вместе был в ополчении и после ранения попал в один госпиталь. Не в Республике, в России. Только Димка после госпиталя вернулся домой, в Город, к семье. А Олег не смог. Что было причиной — сейчас он и сам бы не назвал точно. Намешалось и обиды за то, что после ранения «с дырочкой в правом боку» он уже воевать не годен, и вечное непонимание в семье, где ни жена, ни дети не могли понять, зачем и почему им нужно бросать налаженный быт, учебу и работу — и идти в ополчение, защищать Республику. И огненно-рыжая казачка-медсестричка в госпитале, так восхитительно завлекательно стрелявшая в Олега своими громадными акварельно-зелеными глазками и так мелодично смеявшаяся, показывая снежно-белые зубы. Он тогда, выйдя из госпиталя и получив увольнительные, просто опустил, снял с седла тягача самодельный семейный трейлер (целых две комнаты! да еще и санузел с душевой!), сел за руль своего грузового монстра (ну и что, что конца семидесятых, ну и что, что медленный, зато мощь! зато проходимость! зато надежность!) и уехал в Россию, к рыжей Лизаньке.

Конечно, ничего у них не получилось: и разница в годах — двадцать лет ведь не шутка, — и совсем разные жизненные установки. Всю жизнь работавший «на дядю» Олег с трудом переламывался в бизнесмена, хозяина собственного дела, а Лизавете был нужен именно такой муж. Да чтоб еще и веселый, и сильный, и на всю ночь в загул, и выпить совсем не дурак, а у Олега — рана, «дырочка в правом боку». Вот на выхлопе и получился чуть-чуть такой себе индивидуальный предприниматель, специалист поставить-починить любое отопление или охлаждение, газ-воду-электричество, вроде как даже целый хозяин собственного бизнеса, только доходов как бы не меньше, чем если бы работал «на дядю», а головной боли — у-у-у!..

Нет, семье он, конечно, помогал и в Город приезжал раз в три месяца, когда позволял себе взять недельный выходной, тут у него уже внуки пошли, но… но жена не могла ему простить предательства, той самой «лисы Лизы». А он, понимая, что виноват перед женой и детьми, все так же не мог простить им полного отсутствия патриотизма, почти что хатаскрайничества. Как говорил Димка, «мелкотравчатости». Вот у Димки все хорошо, все ясно и понятно: жена — врач в госпитале, сам Димка, хоть и комиссован, работает в пресс-центре ремзавода боевой техники, а вот Олег…

Может, поэтому, может, потому что сидеть без дела Олег не любил, а может, старый любимый друг седельный тягач скучал, простаивая и ржавея потихоньку, но только год назад решился Олег примкнуть к волонтерам. Которые гуманитарку возили. Неимущим и обездоленным из Города. Договорились просто: раз в неделю, по выходным, они собирают прицеп, а он довозит его до Города. В четыре утра выехал, к двадцати ноль-ноль в Городе. Переночевал в кабине — и обратно. Оплаты не надо, только солярка и амортизация. И пока не началась «горячая фаза», все вполне в этом духе и происходило, а вот сейчас…

Сейчас уже больше трех месяцев идет специальная военная операция, и гуманитарки нужно больше, много больше, в разы. А возить ее из приграничных районов уже невыгодно, цены-то тут тоже поднялись. Так что теперь у Олега «плечо» аж три дня. Забросил он свой частный бизнес, перешел полностью на волонтерку — а что? Есть-пить в дорогу дают, если напарник есть, то и отоспаться в машине можно, а на помыться-побриться вполне хватает тех суток на базе, пока документы оформляют, новый прицеп грузом набивая. Зато всё, как хотел — «всё для фронта, всё для Победы». А недовольных из-за руля не видно и не слышно. Тут-то и Димка пригодился: его ремзавод разбомбили, да и Димке опять прилетело, контузия. Ни на службу, ни на работу не берут, врачи не пускают. А сам он в рейс — да хоть вчера, не говоря про прям сейчас.

Так и стали Олег со старым дружком напарниками.

А у Димки — радость пополам с горем. У старшей дочки сын родился, а муж ее, зять Димкин — ранен, в госпитале. Так что забрали Димкины дочку с новорожденным опять к себе, а квартиру их сдают, чтоб было за что раненому в госпитале помогать. И позвал Димка Олежку стать маленькому Николушке крестным.

Сам-то Димка ох как непрост! Хоть и числился в ополчении, как и Олег, мехводом, но «верхних» образований у него аж три: учитель, журналист, да еще семинария духовная. Работал, правда, до войны только журналистом. То в газете, но на телевидении местном, то на радио, и даже в интернете что-то писал, а вот в церковный путь так и не пошел. Может, не успел, а может, и сам не захотел. Отнекивался — мол, в церкви по несколько лет ждут, пока место где-то освободится. Но ведь Олег Димку давно знает, не очень и верил. Димка — он как ветер. Ему все интересно, он, как любопытный котенок, всюду нос свой сунет, а вот чтоб потом взять и сделать — тут вот слабина. Основательности не хватает, массивной решимости, инерции разгона. Ну как у легковушки-седана по сравнению с седельным тягачом: взялся — делай, не петляй и не вихляй…

— Миром Господу помолимся! — снова возгласил диакон, выдернув Олега из размышлений внутрь храма. Под неразборчивое дребезжание хора «на сцене», как подумал Олег, наметились изменения: сбоку от Царских врат открылась дверца, и еще один батюшка вынес сначала аналой, а потом толстенный том Евангелия. Вынес, положил и опять ушел в алтарь, или как это называется. И опять гулкое эхо, высокие старческие голоса, неразборчивые слова — Олег опять поплыл, провалился в созерцания-воспоминания.

Не успел он согласиться стать крестным отцом («ха! крестный отец — это почти что как у Марио Пьюзо, да?»), как тут же нарвался на лекцию. Точнее даже — целый курс лекций о том, что такое крестный отец в православии и почему крестный отец мафии — кощунство даже для католической ереси, не говоря уже об истинной вере. Олег и спорить пытался, мол, все правильно дон Корлеоне делал, вот посмотри, по заповедям ведь так положено. Но переспорить Димку было невозможно: откуда только брался жар веры и ярость проповеднического дара у старого дружбана…

Но больше всего поразила Олега мысль: мол, мы судим в гордыне своей о чужих и своих грехах, не отделяя их от Даров Божьих. Ведь если дон Корлеоне так все обустроил, это не он сам такой, это Бог ему дал. А вот использовать Дар во благо или во зло — это уже от человека. «Что же получается, моя нелюбовь болтать — это тоже Дар? И любовь к дороге, к перемене мест, ехать и смотреть — не слабость, а Его Дар? И вот эта нетерпимость, непримиримость хоть с женой, хоть с Лизаветой — тоже Дар? А как я могу Их использовать? И то, что я это грехом считал — это какой грех?»

Так всю дорогу до базы в прошлой поездке Димка про это и трещал, даже утомил Олега. Даже «на слабо» выдержать пост и евхаристическое говение старого дружка ловил. А когда уже на базе спать ложились, вымытые-чистые да на белые простыни да мягкие кровати, чтоб угомонить поток слов друга или чтоб самому себе путь отступления закрыть, молвил Олег, как отрезал: «Хорош базлать! Сказал — сделаю! И пост, и это твое, как его, говение!» Димка только хмыкнул: «Ну-ну!»

А наутро, не успел Олег в столовке на выдаче заказать свою любимую яичницу, тут же напомнил: пост полный. То есть ничего, имеющего животное происхождение. Птицы — тоже животные, яйца их и подавно!

Только хрюкнул Олег, взял четыре булки с разным сладким, один кофе, два стакана чаю и песочных коржиков. И целых полчаса это все в себя запихивал под удивленные взгляды столовкинских.

Зато в обед Димка сам Олегу картошку пожарил с грибами. Да еще хлеб поджарил. И пока Олег это все наворачивал — ох, и вкусно Димка готовить умеет! — еще гречку на ужин замочил да поджарку овощную к ней сделал. И тарахтел, и тарахтел, и все на божественные темы. То проповедь, то молитву, то «Символ веры» с пояснениями — еле утихомирился, когда за руль сел. А Олег за спину, на спальник. И странное дело — заснул как убитый, хоть и не любил спать днем.

Так и пошел их путь в этой поездке: когда один за рулем, другой спит. Общаются только на стоянках, при трапезе (он уже три дня сказать «еда» не может, только «трапеза»). Зато сон сразу стал как у младенца, и даже от запаха курева Олег не просыпался. Хоть и сам курящий, во сне терпеть этот запах никогда не мог. А тут — как отрезало…

Размышляя о сути крещения и вспоминая свою жизнь, Олег уже по-другому видел все, что с ним в жизни случилось — где-то чуть-чуть, а где-то и совсем по-другому. Но дорога лучше не становилась, а чем ближе к Городу — тем, наоборот, хуже. Даже на крейсерские восемьдесят в час Олег теперь кочегарить не решался. Сорок-пятьдесят, а где и двадцать; иначе и тягач, и груз угробишь.

А в последний день Димка Олегу будто испытание устроил. Ранним утром, после ночи за рулем, Олег картоху в мундире — в соль да в масло постное, а Димка ту же картошечку мелко нарезал да с салом и яешней. В обед, проснувшись, Олег — гречу с уже поднадоевшей поджаркой, а Димка — с фрикадельками в томате. На ужин — это они уже на таможне стояли, Олег — осточертевшие макароны, как резину, жует, а Димка их со сгущенкой да с сыром… Олег только вздохнул, кусок хлеба в воде намочил, в сахар макнул, на жаре плитки сахар расплавил — и с такой карамелиной за руль полез, как раз подъезжать нужно было.

Тут и исповедь началась. Первым был дедуля с палочкой, такой дряхлый, что, кажется, чихнет — и развалится. Второй — бабулька — божий одуванчик, ее две внучки к аналою под руки вели. А дальше уже и Олегова очередь подошла.

Посмотрел Олег на аналой с Евангелием и большим крестом с камушками, на батюшку молоденького, щупленького да подслеповатого, мелкого — на две головы ниже, — и шагнул вперед, как в воду холодную, прорубь крещенскую. Шагнул, положил обе руки на Евангелие, глянул в глаза батюшки и выдал:

— Грешен я, отче!

Выдал и подумал: а почему это он к батюшке сейчас, как в юности, в секции французской борьбы — чуть ли не глаза в глаза, как с противником, разве что еще руки его, тоже на аналое лежащие, не схватил для броска? Но уже не мог остановиться, понесло служивого:

— Грешен прежде всего грехом гордыни. Тем, что сам о грехах и Дарах Божьих рассуждать гордыню себе позволил. Не только о своих, но и о чужих. Ведь это грех, батюшка?

И глянул прямо в глаза молоденького попика, и сам себя поймал, что смотрит, как в визир скорострелки БМПшной, цель для стрельбы ищет.

Тут и батюшка проблеял:

— В-вы, наверное, хотите исповедоваться? Поп-просить от-тпущения грехов? В-вам нужно причастие?

И Олег будто два камня со своих плеч на голову щупленького батюшки скинул:

— Так точно! — и поцеловал Крест да святое Евангелие.

Накрыл батюшка голову Олега своим облачением, затараторил, запричитал что-то очень важное, судьбоносное, молебенное, божественное, но водитель его уже не слушал. Точнее, слушал, но не слышал. Он опять вспоминал.

Долго стояли на таможне, очередь большая. Сначала Россия не выпускала, чего-то там у кого-то нашла, а потом Республика не впускала, затор из машин у них. Практически часов пять на солнце жарились. Олег уже успел сходить огурцов-помидоров домашних купить, с лучком салат должен получиться знатный. Забрались в кабину, на солнце раскаленную, завелись да вниз с таможни в стоялую безветрием вечернюю жару со своим прицепом и окунулись.

Олег опять за рулем, а Димка не спит, справа на пассажирском сидит. И видит Олег, что с Димкой что-то не в порядке: лицом раскраснелся, дыхание частое да прерывистое, глаза слезятся, речь сначала неразборчивая, а потом вообще заикаться начал. Тут и вспомнилось, что сам после обеда уже раз пять по маленькому сбегал, а дружбан ни разу. Олег за руку Димку схватил, а у того и пульс частит, и бухает так сильно, что того гляди лопнет.

«Э-э-э, да это криз гипертонический!» — сообразил Олег, у самого такое было. Остановился, все окна настежь — а толку, за окном все еще жара! — Димку на спальник, спинку пассажирского вниз, на сидушку, и ноги дружбана ремнем безопасности, чтоб не вздумал наверх поднять. И в аптечку, а там уже и каптопреса нету. Как же так, при погрузке два лепестка таблеток было? Выходит, Димка сам, в одно горло, все двадцать таблеток и приговорил?

Дело как раз на развилке было. Им направо, в Город ехать, но это еще полторы сотни километров ни одной толковой больнички. Зато если налево вперед, то всего через двадцать-тридцать кэмэ госпиталь армейский. Там точно помочь смогут, но вот возьмут ли их, гражданских? Да и дороги на этих кэмэ отродясь не водилось, доедет ли Димка?

Огурцы! — вспомнил. — Это ведь тоже мочегонное! А ну-ка, в аптечке фуросемид водиться должен… Точно, есть! Так, выпей таблетку! И вот я тебе мякоть из огурца, ложкой — жуй! Жуй, кому говорю! И вот еще одну! И вот тебе еще пара килограммов огурцов, хочешь — целиком, хочешь — только мякоть, но чтоб через полчаса не было ничего! Это приказ, солдат! — гаркнул Олег на друга и повернул налево.

Целый час полз эти несчастные километры. Такая дорога, что с прицепом — почти совсем никак. А бросить прицеп с гуманитаркой на трассе… Нет, этого уже совесть позволить не могла. Как раз они подъезжали, как обе створки ворот открылись, одна на въезд скорой, другая на выезд. Вот туда-то Олег и протиснулся, включив свет в кабине и подфафакивая, и прямо за скорой в приемный покой, на руках Димку тащит.

Врачи только глянули — всё сразу поняли, укол, капельница, тут Димка утку и попросил. Глянул Олег на то оранжево-мутное, почти коричневое, что в утку лилось, тут ему и самому поплохело. А врач ему:

— А чем вы мочегонное стимулировали? Огурцом? Правильно, верное решение, а то бы не довезли. А теперь давайте оформим документы…

Вот тут-то все и понеслось. Чуть было не арестовали. Ведь, по идее, он об этом госпитале и знать не должен. Хорошо, личная карточка в архиве сохранилась с пятнадцатого — и его, и Димки.

Почти в полночь выехал Олег на ту самую развилку. За это время и наговорился, и наоправдывался, и накурился, и кучу бумаг наподписывал, так что вообще ничего не хочется. Сунул руку в пачку сигарет — а там пусто. Глянул на бутылку с минералкой в держаке возле руля — тоже пустая. В бардачке сигареты есть, в холодильнике вода тоже, но отвлекаться посреди ночи по таким дорогам — себе дороже. И тут же вспомнилось, с полуночи до исповеди и причастия не есть, не курить, сексом не заниматься! Не вопрос, подумалось. Если не считать сексом то, как ему только что мозг полоскали, с остальным-то уж до заутрени дотянем. А вот ехать придется быстрее: нужно до четырех успеть, пока на точке приема та смена, которая его ждет! Если не успеет, то поутру еще кучу бумаг и тонны объяснений…

Успел. В последние минуты успел. Приехал, документы передал, прицеп в указанный бокс скинул, целостность пломб проверил-расписался, сдал-принял. И уже почти в пять выехал за ворота склада. Но почему-то никак не мог остановиться, словно в спину что-то толкало. Так к шести к ограде храма, центрального в Городе, он свой седельный тягач и припарковал. Патрульные и полиция подозрительно косились, но «вездеход» волонтерский на стекле имеется. Действующий. Значит, наверное, право имеет.

И еще почти час ждал, пока служба начнется, присел на лавочке возле входа в храм и ждал. Вот в таком же мареве, между обмороком и явью. И уснуть не получилось, и проснуться не удалось…

Как раз началось Святое Причастие. Вынесли Святые Дары, выстроилась очередь, Олег опять за древней бабусечкой с внучками под ручку. Снова вопросы-ответы. Олег, не сообразив, хотел «Символ веры» вслух прочитать, но остановил батюшка. Видно, главный тут — седой, благообразный, коренастый. А тот мелкий и щупленький, которому водила исповедовался, по правую руку от главного стоит, что-то в ухо шепчет. Подали с длинной серебряной ложечки Святое Причастие — мелкие куски просфоры, в кагоре вымоченные. А церковная староста — женщина, но помоложе, где-то Олегова возраста, — уже просфоры и Святую Воду в рюмке подает.

Закусил Олег, запил, стал среди других молящихся, и вдруг такое на него снизошло… Нет, слов лучше слышно не стало, да и как чувствовал себя здесь не совсем на своем месте, так и теперь. Но вот как будто очень трудное дело сделал, и сделал хорошо. Или гонку какую трудную сам с собой выиграл. Как будто победитель, но победил прежде всего самого себя.

Дождался паузы в молении, бочком-бочком — и вышел из церкви. Смотрит, напротив главного входа в храм асфальт выщерблен, прилет был! Как близко! А он и не слышал. Точнее, слышал, наверное, но внимания не обратил. Сунул по привычке руку в карман — а сигарет-то по-прежнему нету. Вон тягач его седельный, там точно есть.

Пошел к машине.

А в бардачке как раз на блоке сигарет — коробочка пластиковая прозрачная. В ней два яйца, пузырек соли и игла. Сообразил, что это Димка еще вчера о нем позаботился, что яйца сырые. Аккуратно иглой проковырял яйцо, посолил, выпил. Еще одно — сразу в мир как будто краски налили. Вздохнул с облегчением, потянулся к сигаретам — зазвонил телефон.

Димкин номер:

— А-але, т-ты д-доех-хал?

— Все нормально, Димуль, уже из храма после причастия. Ты, главное, не волнуйся! Сам-то как? Как здоровье?

— Ж-ж-жить б-буду. Ч-чего зв-воню… К-крестин-н-ны п… перен-носятся!

— Да я и так уже все понял! Подождем! Главное, ты выздоравливай! Жену твою, Люсю, к тебе не привезти?

— П-поз-звон-нили ей… Й-едет! С-сама! С доч-чкой и в-внуком!

— Ну вот и слава богу!

— Богу с-слава! — и отбой.

Вздохнул. Потянулся в почти нагревшийся холодильник, достал бутылку воды, открыл, чуть хлебнул, потом приложился — и махом полбутылки. Оторвался, вытер пот, достал из блока пачку, распаковал, сигарету в зубы — и остановился. Мысль резанула: мол, если причастился, что, можно дальше грешить? Вспомнил заповеди, перевел в список грехов. С которого начнем?

Посмотрел на телефон в руке. И решительно затолкал сигарету в пачку, захлопнул пассажирскую дверцу, пошел к водительской. Все не так. Не во всем покаялся, не во всех грехах прощен. Теперь все по-другому. Даже если не без греха. Сначала поедем к жене. Мириться. Ведь не у всех Дар воевать и побеждать. Кому-то Он дал и Дар хранить дом. Хотя бы, чтоб было куда воякам возвращаться. Даже прошлым. Бывшим. Не только с дырочкой в правом боку. А, даст Бог, еще и с Победой…