А розы так одуряюще пахнут перед дождем! Мы гуляем по Донецку, по самому центру, по парку кованых фигур. Я и Димка, его отпустили из неврологии желдорбольницы под мое честное слово: не пить, не курить, острого и много еще чего не есть.

Отпустили на встречу с женой, врачом той же больницы, но другого отделения. Отпустили потому, что встречаться им в больнице нельзя. С точки зрения медперсонала, вечно строгая и деловая врач высшей категории просто не имеет морального права быть настолько счастливой при пациентах и посетителях. Вот потому мы и вышагиваем по аллеям парка, ожидая, пока жена Димки вместе с внуком доберутся до центра из окраинного района, с Объединенного. А Город Роз, невзирая на обстрелы, в жаркий июньский день перебивает все городские запахи двумя: роз и нагретого металла.

Не только потому, что предыдущий обстрел парка был часа три назад. Не только потому, что пострадавших уже увезли, кровь уже засыпали-замыли, а осколки убрать еще не успели. Фигуры-то в парке — кованые, то есть самый настоящий металл…

Запах разогретого металла. Нет, не на солнце, как сейчас. Димка для меня всегда был связан с этим запахом. И в глубоком детстве, ведь родился и вырос он в Мариуполе, в семье сталеваров. И тогда, до войны, когда в экстравагантном еженедельнике «Шурпа» (владельца и бессменного главреда Шуры Паринова) вел сразу несколько разделов: религии, философии, туризма и спорта.

Ведь мы, туристы — люди очень расчетливые, лишний вес в рюкзаке всегда лишний. Вот и стремились взять с собой пластмассовые кружки-тарелки, одноразовые ложки, даже котелки-кастрюльки — и те алюминиевые, а он!.. А он появлялся на своем мотоцикле с до красноты раскаленным выхлопником, с железным казаном, даже тарелки с кружками у него были из нержавейки, не говоря про ложки-вилки! Да-да, Димка был такой пижон, который даже в походы на своем мотоцикле возил кроме ложек еще вилки и чайные ложечки! Причем не одну, а сразу по шесть штук, комплектом, зная, что вечером у костра вокруг него соберется приличная толпа, пойдут умные разговоры, ради которых, он, собственно… И потому если запахло разогретым металлом, значит, Димка уже здесь.

И в самом начале войны, когда обычный мехвод бэтра группы быстрого реагирования с позывным Инок начал перед выездом на задание на открытой волне колокола пускать — ведь все знали, что укропы наших слушают, а мы слушали их! Да и много у Димки записей церковных перезвонов оказалось, на несколько часов. И звучал в эфире на нешифрованной волне голос металла, голос колокола, а под колокольный перезвон где-то к какой-то диверсионной группе врага приближалась неотвратимая расплата в лице ГБР, группы быстрого реагирования.

И в результате к концу четырнадцатого и началу пятнадцатого как только где-то по радио звонят колокола, все укропские ДРГ тут же сами себя огнем выдают. Знают, суки, что если колокола, то антидээргэшный ГБР едет по чью-то вражью душу, что сейчас кого-то будут чморить и гонять до самой кровавой и мучительной смерти. Так что колокола звонят, бэтр пышет разогретым металлом двигателя, а стволы раскалены стрельбой — и посреди всего этого бритый под яйцо Димка проламывает стену или забор, врываясь в тыл вражине с басовитым возгласом «миром Господу помолимся».

Дошло до того, что все этим колокольным звоном пользоваться начали: вышла наша РДГ в тыл укропам, сейчас мстить-кошмарить будет — на открытой волне колокола звонят; наводится арта на цель, поднимается пехота в контратаку — на открытой волне опять колокола. Никого Димка не подговаривал и не подучивал, просто записями колокольных звонов делился.

И в пятнадцатом, после Дебальцево, на колокольный звон даже не в эфире, а из церкви укроп реагировал настолько нервно, что не только подштанники страдали. А тут вторые минские, тут перемирие, даже если стреляют, и вдруг посреди всего этого беспредела — опять колокола. И опять укроп бьется в истерике, как черт от ладана, и всегда есть повод — причина и так есть — ответить на провокацию укров огнем на поражение.

Приехала комиссия разбираться. Достаточно быстро на Димку вышла. А он ведь не просто так позывной Инок имел, он же до войны даже рукоположен в иереи был, разве что без места. Так что получился разговор для комиссии очень даже обидный: состава нарушения нет, уставами не запрещено, к тому же не сам, не он один, а даже вроде как и уже без него. Всё комиссия расследовала, а наказывать некого и не за что: просто надрессировали укропа, как собаку Павлова, на колокольный звон.

Ох, как вызверился проверяющий тогда на Димку! И матом орал, и слюной брызгал, и китель на своей груди рвал, да так, что пуговицы горохом по броне бэтра стучали! А Димке, тогда уже вахмистру, замкомвзвода и второй месяц и. о. комвзвода, хоть бы хны, как с гуся вода! Сидит, улыбается, ленту для скорострелки бэтра патронами заправляет и свои то ли псалмы, то ли молитвы, военному полковнику непонятные, басит вполголоса.

— Да ты хоть понимаешь, прапор, в какое положение ты весь штаб ставишь? У нас же минские, у нас же перемирие!

— Препоручаем себя в руки Твои и в волю Твою, Господи, ибо веруем в Тебя, ибо Твои есть Сила, и Слово, и Слава небесные!

— А если из-за этих твоих колокольчиков нас Россия поддерживать откажется, что тогда? На что жить мирняк за твоей спиной будет, подумал?

— Прииде к ны и вселися в ны, исполни нас силою Твоею, и не убоимся врагов своих, Господи, ибо если Ты с нами, то кто что сможет против нас с Тобой, Господи?

— А если еще и международное сообщество из-за твоих колокольчиков против нас Украину поддержит, что тогда, что? Чем ты все НАТО тогда побеждать будешь, голой жопой и своими колокольчиками?

— Исполни, Господи, нас силы Своей и укрепи нас в вере, ибо только про веру может быть сказано святым Александром Невским и генералиссимусом Суворовым: «Сим — победим». Укрепи нас в вере в Тебя, но не дай нам возгордиться победой, ибо победа сия только Твоя, Господи, и гордыня грех смертный!

— Что, сказать нечего? Ты что, не понимаешь, что тут всегда наперед думать надо, всего опасаться, никакой самодеятельности, ни-ка-кой! У тебя бойцы койки заправлять по уставу не умеют, у тебя у самого берцы не чищены и комбез не стиран, да ты, небось, до седых волос дожил, а строевым ходить не научился, а всё туда же!..

— И не дай, Господи, нам ни вознестись над врагом поверженным, ни вознести его над нами с Тобой, ибо уничижение паче гордости, а гордыня грех смертный! Не дай нам, Боже, возрадоваться гибели врага, забыть, что все мы — люди, дети твои, Господи, что с каждым убиенным уменьшается Твоя в нас благодать, что любой погребальный колокол звучит и по нашим душам тоже. Дай нам, Боже, побеждать врага с именем Твоим спокойно и безрадостно, ибо нет радости в смерти, даже если это смерть врага Твоего, как нет и горя в том, что агнцев отделяют от козлищ, а доброе зерно от половы. Дай нам победы как просто трудной работы: постарались, сделали — и забыли, пошли дальше трудной страдной боевой работой имя Твое, Господи, славить!

Вот тут вот, через полчаса такого разговора, захрипел полковник из штаба, забагровел лицом, рванул ворот кителя так, что пуговки блатные метров на двадцать разлетелись, возопил дурным голосом: «Да что с тобой говорить, чтоб ты сдох, болван чугунный, непробиваемый, Джон Донн недоделанный!» — и умотал в тыл, в свой штаб.

А бойцы так и не поняли, кто такой этот Джон Донн и каким боком он к своему, привычному и родному «замку», относится. И переделали Джона Донна в Динь-Дона. Так и получилось, что Димка сменил позывной весной пятнадцатого. Говорят, примета плохая, к смерти. Но полкан и так пожелал Димке «чтоб ты сдох», а по муслимской пословице «харам на харам дает халяль», и это не только про водку с салом. Так Инок и стал Диньдоном и успешно провоевал с новым позывным аж до зимы семнадцатого-восемнадцатого. Правда, колокола всюду позапрещали, записи изымали, но, стоит признаться, эти запреты и изъятие — дело безблагодатное. Особенно если в каждом храме не только на большие праздники колокола звонят.

Дослужился Димка уже до комроты, до подъесаула. Звания-то у него не было никакого, ни дня до войны не служил, и в вузе военной кафедры не было, потому еще в четырнадцатом повелось, что на капитанской должности вешают погоны капитана, но звания не дают, дают чин. Казачий. А офицерское звание — потом когда-нибудь, после военного училища или после войны. Вот тогда ему и прилетело.

Незадолго до Нового года отвели их часть на ротацию в располагу. Как ни странно, технику особо чинить было не нужно, а к бойцам роты тут же, как положено, семьи в гости. И к самому Димке жена с дочкой тоже едет, но будет завтра, сегодня у дочки полугодовая контрольная, выпускной класс. Так и решил Димка, мол, сегодня в увал пойдут зам, взводные и половина бойцов, а завтра уже он, ротный, с другой половиной. И с оставшимися бойцами устроил парково-хозяйственный день: там подкрасить, здесь подшаманить, масло сменить, еще чего заделать. Ближе к вечеру бойцов — в баню, а сам в парке задержался, документы писал, чтоб завтра не заморачиваться. Тут по парку и прилетело. Да и не одним, а сразу тремя пакетами «града».

Что техники набило — жуть, это и так понятно. В тот закуток, где Димка бумаги писал, вроде и не попало, но когда по воздуху летают башни и колеса от бэтров и БМП… Взрывной волной Димку сначала бросило вместе со столом в угол комнаты, а потом с другой стороны стены прилетели совсем не легкие железки. Сломаны ребра, повреждены позвонки, выбиты суставы, но самое страшное — пролом черепа и жуткая контузия. И лечился Димка долго, очень долго. Жена вместо свиданки на следующий день его прямо вместе со скорой к себе на работу и угнала.

И вот сидит сейчас этот Димка на лавочке, расширенными ноздрями запах сигарет от проходящих мимо курцов ловит, пытается сделать вид, что ни на что не реагирует, вон даже наушники беспроводные себе в уши всунул, а вокруг пахнет разогретым металлом. И я понимаю, что внешне окирпиченный Димка ждет жену с внуком и нервничает. Как тогда.

Как тогда, когда мне позвонил Муха и попросил срочно связаться с атаманом. Эмир ответил сразу и попросил о встрече. Встретились. Он только уточнил, мол, Димку Диньдона знаешь? И дело твое личное мне на посмотреть. И попросил — мол, второй раз контузило Димку, и он в психически неустойчивом. Вон, даже из семьи ушел. Опять с Олегом, который Пятый, общается, а тот известный залетчик, вообще в России себе бабу завел. Вот и Димка на детей внимания ноль. Съезди, поговори, разберись.

И я поехал. И ты, такой же окирпиченный, как сейчас, сидел и делал вид, что слушаешь музыку — но я-то твой телефон сам выключил, выключил и батарею вынул — мол, разговор у нас не для лишних ушей. Ты тогда сидел в трениках с голым торсом, с совершенно больными, затравленными глазами, и только время от времени за самодельный крест, из четырех гильз 7,62 сделанный, хватался — в центре свинцовый череп, гильза от драгуновки и три от калаша донцами наружу в череп впаяны. А отвечал только вопросами на вопрос.

— Димка, ты опять собираешься в монастырь или в храм попом?

— А что, уставы запрещают?

— Нет, конечно, но зачем это тебе?

— А ты, Волька, ведь прекрасно знаешь, что Эмир и на разведку, и на МГБ работает. Зачем это тебе?

— О как! Ладно, давай поэтапно. Если я в казачестве, а Эмир мой атаман, то разве мне важно, на кого работает лично атаман? Я в любом случае выполняю поручения атамана, а чьи они — разведки, МГБ или казачьего войска — уже не важно. Просто атаман поручил своему казаку, казак сделал.

— Вот так вот просто, поручил — сделал, и никакой на тебе персональной ответственности, и никаких мыслей «зачем и почему»? Это как кузнец делает нож, и ему неважно, колбасу этим ножом резать будут или соседа? Или его самого? Или его детей?

— Нет, Димка, совсем не так. И ответственности хватает. Может, потому у меня казачество и Эмир, что я на все согласен, лишь бы подобного четырнадцатому больше никогда и нигде не повторилось.

— Вот и я о том же. Чтоб подобное не повторилось. Чтоб прихожанам и задуматься о чем-то таком неповадно было. Никогда. Что, так — нельзя? Что, о будущем только одним, гэбистским боком думать можно?

И так каждый вопрос, любая реплика переходили во встречное обвинение. Что же в этот момент в твоей голове творилось, о чем ты тогда думал?

* * *

Вот что ты смотришь на меня таким взглядом, Волька? Ты думаешь, я забыл, как ты тогда, еще до войны, на каждой пафосной туристской тусне мне все репортажи ломал? Вот-вот, только выведешь интервьюируемого на острый вопрос, только поймаешь на противоречии, вот дашь ему самому осознать, насколько несводимые вещи он вещает… Вот-вот, сейчас он сделает свой выбор — и в любом случае будет статья-бомба, интервью-фурор! Тут же ты влезешь и все сгладишь, все объяснишь, препод хренов! И опять вместо острого, перченого материала тишь-гладь, божья благодать, манная кашка на курином бульоне! Жизнь бьет ключом, читатель конфликта требует, а ты опять все утихомирил!

Нет, я не злопамятный, брат, только память у меня хорошая. Вот от осознания собственной неполноценности я, может, и в духовную семинарию пошел. Чему мне там в ней учиться после философского и журналистского? А вот благодарен Богу и людям его за то, что смирению меня научили. Что научили не ждать конфликта, не ловить хайп, а молча терпеть, в себе копить и в слово переливать, сублимировать. Вот тогда я и стал настоящим журналистом, «акулой пера».

А ведь не будь тебя, Волька, я так бы к Богу и не обратился! Так что, мне теперь тебя проклинать или благословлять? Не знаю, но когда ты вот так вот стоишь и смотришь и, кажется, до печенок насквозь видишь, я готов тебя прибить! Стукнуть чем-нибудь потяжелее бэтра. Чтоб потом, как водится, провозгласить святым и объектом поклонения. Но ведь, брат, потом! Нельзя же быть настолько все видящим и все понимающим здесь и сейчас, а не потом…

А ты помнишь, кто нас второй раз познакомил? Да-да, тот самый цыганковатый пулеметчик — Пятый, Олежка. Ты когда-то вместе с ним Каплея тяжким трехсотым в госпиталь тянул. Столько всего всякого разного хорошего про тебя понарассказывал, что я аж загорелся: неужто в ополчах есть свой святой? Наш, донецкий, настоящий? Прилетаю на встречу, а там — тьфу! — ты! Я тогда так расстроился, как будто не было сказано про «несть пророка в своем отечестве» и «долгая память хуже, чем сифилис», хотя первое сказал Христос, а второе — современный Иуда.

А потом, когда Пятого после ранения понесло, помнишь, как много гадкого ты ему лично в глаза сказал? Не сам-на-сам, а при мне, при других людях? Ты же его ни на столечко не жалел, а он тебя превозносил. Как он тебя превозносил!

Или ты думаешь, если телефон, как тогда, выключишь, я музыку не услышу? Песням в уме не подпою? Да вот хоть все аккумуляторы из всех телефонов мира, хрен ты угадал! Я в уме, я в памяти! Я-то помню, а ты разве помнишь, какие песни Олежка пел, как играет и поет до сих пор? Откуда он их берет, кто такое сочиняет? Вот из такой ерунды, как закрытая дверь, вдруг вылазит:

…досконально изложи на бумажной четвертушке

С чем в ладу, с чем немножко не в ладу, с чем допек утробный вой.

В позапрошлом столетии писал Александр Сергеич Пушкин

Про такую какую-то игру, про Руслана с головой!

Какую «какую-то»? Шикарную? Звездатую? Прекрасную? Забавную? О, правильно — забавную!

А тому, кто родился с головой, нет ни праздников, ни будней,

Щиплет Гамлет ромашку: быть — не быть, тоже вроде бы учен.

Со своими, не с чьими ж там-нибудь, головами бьются люди,

Бьются насмерть, а если и на жизнь — на какую, дело в чем!

Ахрененные забавы, да? С головой своей биться — забавно?! А что при таких забавах в душе? Или тоже, как в той песне, что Пятый пел: «В душу залез — там темный лес, в лесу дупло, в дупле тепло»? Спросить тебя, Волька, что у тебя в душе, забавно ли тебе со своей головой биться? Или мы все-таки настолько разные, что для меня — как в песне:

А в краю дураков дураков не осталось,

Все приехали к нам погулять-отдохнуть.

А у нас, как всегда, темнота и отсталость,

А у нас все путем, только где он, тот путь…

А ты как будто не в той же самой стране живешь, не в дээнэрии? Ну, Волька, спросить тебя?

Ведь ты же не ответишь, ты еще обидишься и надуешься, как ячмень на заморозки, а мне с тобой потом еще отношения восстанавливать! Ты все же, признаюсь честно, брат! Пусть не родной, не названый, даже не по крови, хотя скорее именно по ней! Сколько крови вместе пролили — и нашей, и вражьей, а? Сколько у нас крови выпили, и даже не комары, хотя и комары тоже! Ты помнишь, я тогда в администрации ремзавода журналистом числился, а на самом деле с ремлетучкой в Мариуполе стоял, прямо-таки между «Азовсталью» и городом, в болоте? Под ногами хляби небесные, над головой камыши ахрененные, мы посередке технику делаем, а нас комары едят смертным поедом, помнишь?

Ты ведь меня тогда спас, Волька. Я только из чувства противоречия тебе с Олежкой Пятым связался, и не пожалел! Мы тогда смеялись-фыркали и гуманитарщиков за людей не считали. А ведь поди ж ты, сам занялся волонтеркой — и совсем по-другому жизнь пошла, совсем другими глазами людей увидел. А не было бы тебя, повторюсь, я бы к Олегу не пошел в напарники. А не было бы Олега — может, и руки на себя наложил бы, к этому ведь готовился.

У меня тогда вся жизнь перевернулась в один момент. Я увидел…

Если ты дело мое читал, должен знать: мариупольский я. И до конца школы в Мариуполе жил, потом в вуз на журфак уехал и в конце концов в Донецке остался. Но друзья-то детства — они в памяти, они в подкорке!

Не флешеттой, но чем-то подобным Т-72 подбило: прямо в двигательный отсек. Хорошо, что танк стоял и двиг был заглушен. Двиг, конечно, в хлам, от поршней до коленвала, и коробка осколками, но все остальное-то — целое? Вот я и мотался по городу, прямо во время боев подыскивал подходящего донора: лучше уж под пулями, чем терпеть, как тебя комарье с мошкой заживо съедает. И в одном квартале от бывшей моей школы натыкаюсь на такого донора, которому цены нет.

Видно, укропский танкист пытался нашим в тыл зайти, через халупу в частном секторе проехать, но просчитался: сначала на выезде провалился в погреб, рядом с домом вырытый, тут ему по передку и прилетело. Гусянок нет, башня с погона свернута набок, вместо водительского люка огромная дыра — видно, чуть ли не в упор из РПГ били. Он даже до сих пор заведенный: двигатель молотит, ведущие колеса крутятся. Кажется, очисти от остатков рухнувшего второго этажа и тащи на разборку, ан нет. Между остатками второго этажа и сорванной башни устроился пулеметчик. И лупит точными короткими очередями, вон наступающие мобики уже за «шмелями» с «мухами» послали.

А оно мне надо? Если взорвется, рванет ведь и боекомплект, сколько его там осталось. Да сколько бы ни оставалось, двигателю хватит. Вот я и полез, невзирая на здоровье, со своей ксюхой-укоротом в обход, ползком, чтоб гаду в спину выйти.

Вышел аккурат, когда гад коробчатый магазин менял. И удачно, метров с десяти одной короткой очередью его срезал. Повалился гад лицом вперед, задрыгался. Тут вдруг откуда-то сбоку пацан выпрыгивает, лет пятнадцати на вид — и в слезах да с криком к гаду бежит. А я смотрю — и глазам своим не верю: это ведь лицо Игорька Броймана, дружка моего лепшего в старших классах! Один в один Игорь в восьмом классе! Только я поступал в Киеве, потом оказался в Донецке, а он учился в Донецке, но потом вроде в Киев уехал. Смотрю, и руки сами опускаются.

Пацан же плачет да из-за пазухи яйцо гранаты РГД тянет. И тут же другой рукой с нее чеку рвет. Только и хватило меня, чтобы в прыжке пацана с гранатой с ног сбить, с танка сбросить. Тут-то взрывом на меня остатки старой крыши положило да балкой по темечку приголубило.

И уже в госпитале лежа, копнул — а ведь и вправду то был Игорь Михайлович Бройман, комроты полка «Азов», вместе с сыном, Дмитрием Игоревичем! Он же и сына в мою честь назвал, больше вроде других Димок в нашем детстве рядом с ним не было… Я так думаю. А я — его, как будто все детство наше… И за что — за танк подбитый, за кусок железяки? Как будто разменял на тот двигатель заведенный все то светлое, что в душе, в прошлом, в детстве…

Вот тогда ты и появился, Волька. И сразу аккумулятор из телефона, вопросы твои тупые и правильные… Ты сам не знаешь, как я тогда на тебя разозлился! Я же от злости к тебе тогда жить захотел, понимаешь? Ты, сволочь чванно-правильная, меня к жизни вернул!

Вот и сейчас сижу на лавке и делаю вид, что музыку слушаю (а в душе слова только матерные), а ты такой важный, умный и правильный, в телефоне копаешься, делаешь вид, что не замечаешь, как я на тебя смотрю. У-у-у-у, гадина, я ж теперь без тебя вообще ничего не смогу! И не вздумай где-нибудь на передке сдохнуть! С кем же мне по жизни тогда мериться останется? О, зовешь меня…

— Дима!

Да вот хрен тебе, тихо зовешь! А я типа музыку слушаю, не хочу отвечать тебе, не хо-чу!

— Димка! — ага, громче, теперь еще позывной мой вспомни, чтоб я откликнулся. Отрешенно смотрим вдаль, а краем глаза — куда же Волька смотрит. В телефон?

Нет, он, гад, теперь налево, почти что за лавочку, на которой я сижу. Ну, закашляемся, наклонимся сплюнуть — куда? Блин, там кучка песка, таким кровь на асфальте после двухсотых-трехсотых присыпают!

— Диньдон, а у твоей жены, Людмилы, машина какая? Логан красный? А какой дорогой обычно на работу ездит? После Прожекторной на Майский рынок? А оттуда куда — через Мотель на Ильича или мимо Буденновского кладбища?

Да хоть жену мою в покое оставь, гад-брат! Что же это такое? Что он там в телефоне увидел? При чем тут Майский рынок и Мотель? Лихорадочно лезу в телефон, в телеграм, первое сообщение — «вслед за обстрелом Майского рынка 155-е снаряды ударили по Мотелю и Буденновскому кладбищу». И фото, и на фото три красных логана. На Майском точно не ее, у Люси он скорее алый, а там бордовый. А вот на Мотеле — алый, и на кладбище, хотя тут на фото он горит, цвет неясный. Смотрю, вижу, соображаю. И чувствую, что задыхаюсь, что все в глазах плывет, что парк передо мной качается, как палуба.

Концентрирую взгляд на Вольке, так участливо и внимательно рассматривающем меня, и пытаюсь попросить сигарету, чтоб собраться, взбодриться…

* * *

Мы уже где-то с час в парке гуляли. Не скажу, что я устал или другие дела были, но как-то слишком долго. Из больнички я Димку забрал, когда его жена уже выехала, и не дай бог, укры еще раз по парку влупят, водится за ними такая подлость. Вот полез в телеграм, думал, напишу Людмиле Викторовне, мол, что и где — а там обстрелы из «трех топоров» как раз по разным путям ее движения. И стою, и глаза прячу, и не знаю, как Димке сказать, что, мол, возможно, он уже никого не дождется.

И на глаза, как на грех, то косынка старушечья с ошметьями мозгов, то лужа крови, песком засыпанная — как так, мы же, когда выбирали где сесть, ничего этого не видели? Откуда оно все?

Наконец решился: не буду сообщать, просто спрошу, хотя ответы и так знаю. Спросил. Димка вдруг прямо пятнами пошел и зашатался. И заикается:

— С… с… сиг… сигарету!..

— Нельзя тебе, Дим! Ты лучше этого глотни! — протягиваю ему стограммовую плоскую флягу. Во фляге настойка пиона плюс раствор его лечебных таблеток, Людмила Викторовна делала. Я только настойки пиона на четверть добавил, ради запаха спиртного.

Прям обжег меня недоверчивым взглядом, взял, открутил пробку, нюхнул — и присосался. Никогда не думал, что сто грамм можно так долго пить. Допил, аж вспотел, а я смотрю — у него лицо светлеет и дыхание успокаивается.

— С… с-с-с… с-с-сука, ненавижу пионы! А д-д-действует! Л… Л… Люськину помесь т-тоже чув… чувствую… С… с-с-с… спасибо, б-брат, полег… полегчало…

Киваю и перевожу взгляд выше Димкиной головы, на тот край парка, который рядом с парковкой и исполкомом. И пытаюсь сохранить такое же окирпиченное выражение морды лица, как у Димки. Не все ему мое терпение испытывать, могу ведь и я ему, даже раненому, контуженному, чем-то отомстить? А он вроде бы как и разговорился, заикается, но все же связно произносит:

— С… с-с-с… с-с-скажи, ч… ч-что теп-перь д-делать б-будем?

— Делать? Теперь? Теперь мы радоваться будем!

— Б… б-бля, но ч-чему?

— Кому, Димочка! Радоваться будем кому. Вот ему! — произносит из-за спины Любовь Викторовна и укладывает Димке на колени внука.

Понимая, что еще минута — и все утонет в бесконечной бабьей трескотне, охах, вздохах и соплях эмоций, перехватываю инициативу:

— Людмила Викторовна! Ехала ты как? Через Мотель или через кладбище?

— И не так, и не так, дружочек! Я же врач. А на конечной автобуса бабулька ногу сломала. Вот я ее и через девятую больницу. А там два въезда, дружочек. Один с нашей стороны, а другой с той стороны желдорпутей! А где два въезда, там и два выезда, такой себе «сквозняк» для своих. Вот я сразу и выскочила на Краснооктябрьскую, по юго-западной стороне Буденновки проехала. А оттуда по Павшим Коммунарам на Золотое Кольцо — и по Университетской сюда!

— Спасибо!

А про себя думаю — какое счастье, что ты обстрелов не видела. И разворачиваюсь уходить. Но тут за штанину хватают. Опускаю глаза — нет, не Димка. Маленький внук Николушка. И Димкин голос:

— Т-тебе с-с… спасибо! Б-брат…

А глаза у Николкиного деда плачущие и счастливые. Ну и ладно, хоть и непонятно, но слава богу, что хоть кому-то сегодня хорошо!