«Подождет», – произнёс он вслух, но не сел, а сделал несколько шагов к дальней стене, на случай, если движение поможет «снять боль». Пот ручьями бежал из подмышек по жирным бокам: он чувствовал слабость. Одеяло сползло с плеч, когда он шёл, но сил поправить его не было. Он откинулся в кресле, наполнил ещё один стакан, думая, что это может помочь, и оказался прав: через несколько минут ему стало легче дышать, и он меньше потел. Дождь, барабанивший по оконному стеклу, мешал что-либо разглядеть, поэтому он решил на время прекратить наблюдение, зная, что ничего не упустит, ведь он был внимателен к «самому лёгкому шуму, к самому лёгкому шороху» и сразу же заметит всё, даже те нежные звуки, которые исходили изнутри, от сердца или живота. Вскоре он погрузился в тревожный сон. Пустой стакан, который он держал в руке,

Он сполз на пол, не разбившись, голова его свесилась вперёд, слюна сочилась из уголка рта. Казалось, всё только и ждало этого момента. Внезапно всё потемнело, словно кто-то стоял перед окном: цвета потолка, двери, занавески, окна и пола стали насыщеннее, пучок волос, образующий челку доктора, начал расти быстрее, как и ногти на его коротких, пухлых пальцах; стол и стул скрипнули, и даже дом немного глубже погрузился в землю, поддавшись коварному бунту. Сорняки у подножия стены сзади дома начали пробиваться наружу, разбросанные тут и там помятые тетради пытались разгладиться одним-двумя резкими движениями, стропила застонали, осмелевшие крысы с большей свободой побежали по коридору. Он проснулся с головокружением и неприятным привкусом во рту. Он не знал и мог только догадываться, забыв завести свои водонепроницаемые, ударопрочные, морозостойкие, сверхнадёжные наручные часы «Ракета» — а маленькая стрелка только что прошла одиннадцать на циферблате. Рубашка, в которой он был, промокла от пота, и ему стало холодно, словно он умирал, а голова…

Хотя он не был в этом уверен, — казалось, всё сосредоточилось у него на затылке. Он наполнил стакан и с удивлением обнаружил, что неверно оценил ситуацию: палинки не хватит на день, максимум на пару часов. «Придётся ехать в город», — нервно подумал он. «Можно наполнить бутыль у Мопса. Но чёртов автобус не ходит! Хоть бы дождь прекратился, можно было бы пойти пешком». Он выглянул в окно и с раздражением обнаружил, что дождь размыл дорогу.

Более того, если старой дорогой пользоваться нельзя, то он не мог отправиться по асфальтированной, потому что добраться туда мог только завтра утром. Он решил что-нибудь съесть и отложить решение. Открыл ещё одну банку и, наклонившись вперёд, начал отправлять содержимое ложкой в рот. Он только что закончил и собирался сделать новые записи, сравнивая текущую ширину затопленных канав и интенсивность движения с тем, что было на рассвете, отмечая разницу, как вдруг услышал шум у входной двери.

Кто-то возился с ключом в замке. Доктор отложил свои записи и, раздраженный, откинулся на спинку кресла. «Здравствуйте, доктор», — сказала миссис.

Кранер, остановившись на пороге. «Это всего лишь я». Она знала, что ей придётся подождать, и, конечно же, доктор не упустил возможности осмотреть её лицо своим обычным безжалостным, медленным и детальным осмотром. Госпожа Кранер выдержала это.

смиренно, нисколько не понимая процедуры («Пусть насмотрится вдоволь, пусть проведет осмотр, если ему так нравится!» — говорила она дома мужу), затем вышла вперед, когда врач поманил ее. «Я пришла только потому, что, как вы видите, у нас сильный дождь, и, как я сказала мужу за обедом, потребуется время, чтобы все рассеялось, а потом пойдет снег». Врач не ответила, но угрюмо посмотрела перед собой. «Я поговорила с мужем, и мы подумали, что раз я все равно не смогу поехать, так как автобуса нет до весны, нам следует поговорить с владельцем бара, потому что там есть машина, и тогда мы могли бы привезти много вещей за одну поездку, хватит даже на две-три недели», — сказал мой муж. А потом, весной, мы подумаем, что делать дальше». Врач тяжело дышала. «Так это значит, что вы больше не можете выполнять эту работу?» Казалось, миссис

Кранер был готов к этому вопросу. «Конечно, нет. Почему бы и мне не сделать этого? Вы же знаете доктора, никогда не было никаких проблем. Но, как вы сами видите, сэр, автобусы не ходят, а когда идёт такой дождь, доктор знает, сказал мой муж, он поймёт, потому что как я доберусь до города пешком? Да и вам тоже будет лучше, сэр. Если бы Мопс поехал сюда, вы бы смогли получить гораздо больше…» «Хорошо, госпожа Кранер, можете идти».

Женщина повернулась к двери. «Тогда вы поговорите с ним, я имею в виду с домовладельцем…» «Я поговорю с кем захочу», — прогремел доктор. Госпожа Кранер вышла, но едва успела сделать несколько шагов по коридору, как резко обернулась. «Ой, смотрите, я забыла. Ключи».

«А как же ключи?» «Куда их положить?» «Положите, куда вам удобно». Дом миссис Кранер находился недалеко от дома доктора, так что он мог наблюдать за ней лишь некоторое время, пока она медленно и мучительно возвращалась по липкой грязи. Он порылся в своих бумагах, нашёл блокнот под названием «Миссис Кранер» и записал: «К. уволилась. Она больше не может этого делать. Мне следует спросить хозяина. Прошлой весной она без проблем гуляла под дождём. Она замышляет что-то недоброе. Она была в замешательстве, но не отступала от своей цели. Она что-то замышляет. Но что, чёрт возьми, это такое?» В течение дня он прочитал остальные свои заметки, но это не помогло: возможно, его подозрения были напрасными, и всё дело было в том, что женщина провела весь день в мечтах дома, а теперь всё путает... Доктор знал миссис

Старая кухня Кранера, хорошо помнила этот узкий, постоянно перегретый закуток и знала, что этот душный, дурно пахнущий уголок был

Рассадник жалких, ребяческих планов; эти глупые, совершенно нелепые желания порой застигали её там врасплох, проплывая перед ней, словно пар из кастрюли. Очевидно, именно это и произошло сейчас: пар поднял крышку кастрюли. Затем, как и много раз прежде, наступал момент горького осознания, и госпожа Кранер сломя голову бросалась исправлять то, что испортила накануне. Шум дождя, казалось, немного стихал, но потом он снова хлестал. Госпожа Кранер оказывалась права: это был действительно первый сильный дождь в этом сезоне. Доктор вспоминал прошлогоднюю осень и осень прежних лет и знал, что так и должно быть; что, за исключением короткого прояснения, длящегося несколько часов, максимум день-два, дождь будет лить непрерывно, без перерыва, вплоть до первых заморозков, так что дороги станут непроходимыми и отрезанными от внешнего мира, от города и железной дороги; что непрекращающиеся дожди превратят землю в огромное море грязи, и животные исчезнут в лесах по ту сторону реки Шикес, в узком парке поместья Хохмайс или в заросшем парке усадьбы Вайнкхайм, потому что грязь убьёт всё живое, сгниёт всякая растительность, и не останется ничего, только колеи конца лета, глубиной по щиколотку, залитые водой по самые голенища, и эти лужи, как и близлежащий канал, покроются лягушачьей икрой, камышом и спутанными водорослями, которые вечером или в ранние сумерки, когда тусклый лунный свет отразится от них, будут сверкать по всей земле, словно плеяда крошечных серебристых слепых глаз, устремлённых в небо. Госпожа Халич прошла мимо окна и перешла напротив него на другую сторону, чтобы постучать в окно к Шмидту. Несколькими минутами ранее он, кажется, слышал обрывки разговора, которые навели его на мысль, что у Халича снова возникли какие-то проблемы и что долговязая госпожа Халич, должно быть, зовет на помощь госпожу Шмидт.

«Очевидно, Халич снова напился. Женщина что-то оживлённо объясняет госпоже Шмидт, которая, кажется, смотрит на неё с удивлением или страхом. Мне плохо видно. Директор школы уже появился, преследуя кошку. Затем он направляется к Дому культуры с проектором под мышкой. Остальные тоже направляются туда, да: сейчас будет киносеанс». Он опрокинул ещё один стаканчик палинки и закурил. «Вот это да!» — пробормотал он себе под нос.

Ближе к вечеру он встал, чтобы зажечь лампу. Внезапно у него закружилась голова, но он всё ещё был в состоянии дойти до выключателя. Он зажёг лампу, но не смог сделать ни шагу назад. Он споткнулся обо что-то, сильно ударился головой о стену и рухнул прямо под выключателем. Когда он пришёл в себя и наконец сумел подняться, первое, что он заметил, была тонкая струйка крови, стекающая со лба. Он понятия не имел, сколько времени прошло с момента потери сознания. Он вернулся на своё обычное место. «Похоже, я очень пьян», – подумал он и отпил изрядную порцию палинки , потому что сигарета ему не нравилась. Он смотрел перед собой с несколько глуповатым выражением: прийти в себя было трудно. Он поправил одеяло на плечах и посмотрел в кромешную тьму через щель. Хотя чувства были притуплены палинкой, он чувствовал, что какие-то боли и недомогания пытаются проникнуть в его сознание, как бы он ни старался их не замечать. «Меня просто слегка ударило, вот и всё». Он вспомнил разговор с госпожой Кранер днём и попытался решить, что делать дальше. Сейчас, в такую погоду, он не мог отправиться в путь, хотя палинка нуждалась в срочном пополнении. Он не хотел думать о том, как заменит госпожу.

Кранер – если она не передумает – ведь дело касалось не только продуктов, но и всех тех поистине незначительных, но необходимых мелочей по дому, которые предстояло решить, а это было совсем не просто, и поэтому пока что он сосредоточился на попытках разработать практический план действий на случай других непредвиденных обстоятельств (завтра госпожа Кранер должна была встретиться с хозяином) и раздобыть достаточно выпивки, чтобы продержаться до тех пор, пока не будет найдено «правильное решение». Очевидно, ему нужно было поговорить с хозяином. Но как послать ему сообщение? Через кого? Учитывая его нынешнее состояние, он даже не хотел думать о том, чтобы самому отправиться в бар. Однако позже он решил не поручать это никому другому, поскольку хозяин обязательно разбавит напиток и позже будет защищаться, утверждая, что не знал, что «клиентом был доктор». Он решил немного подождать, собраться с мыслями, а затем отправиться туда сам. Он несколько раз постучал по лбу и промокнул рану водой из кувшина на столе носовым платком. Это нисколько не облегчило головную боль, но он…

Он не решился рисковать всем этим предприятием, ища лекарства. Он пытался если не заснуть, то хотя бы немного вздремнуть, но был вынужден держать глаза открытыми из-за ужасных образов, которые накатывали на него, как только он закрывал их. Ногами он выдвинул старый кожаный чемодан, который держал под столом, и вытащил из него несколько иностранных журналов. Журналы, купленные наугад, как и книги, были куплены в букинистическом магазине в Кишроманвароше, небольшом румынском районе города, принадлежавшем швабу Шварценфельду, который хвастался своими еврейскими предками и который раз в год, зимой, когда туристический сезон заканчивался и он закрывал магазин из-за отсутствия заказов, отправлялся в деловые поездки по большим и малым населённым пунктам округи, неизменно посещая при этом врача, в котором он был рад встретить «человека культуры, с которым было честью познакомиться». Доктор не обращал особого внимания на названия журналов, предпочитая рассматривать картинки, чтобы – как и сейчас – скоротать время. Особенно ему нравилось просматривать фоторепортажи с войн в Азии, сцены, которые никогда не казались ему слишком далёкими или экзотическими и которые, по его убеждению, были сфотографированы где-то поблизости, до такой степени, что то или иное лицо казалось ему настолько знакомым, что он долго и тревожно пытался его узнать.

Он отсортировал и оценил лучшие фотографии, и благодаря регулярному просмотру страницы были ему хорошо знакомы, поэтому он быстро нашёл свои любимые. Среди них была одна особенная фотография, хотя рейтинг любимых фотографий со временем менялся.

— снимок с воздуха, который ему очень понравился: огромная, неровная процессия, извивающаяся по пустынной местности, оставляющая за собой руины осажденного города, клубы дыма и пламени, в то время как впереди, ожидая их, была только большая, расползающаяся темная область, похожая на предостерегающее пятно.

И что сделало фотографию особенно примечательной, так это оборудование, соответствующее военному наблюдательному пункту, которое, казалось бы, излишне, едва заметно в левом нижнем углу. Он считал, что фотография достаточно важна, чтобы заслуживать пристального внимания, поскольку она с большой уверенностью и в полной мере демонстрирует «почти героическую историю» безупречно проведенного исследования, сосредоточенного на самом главном, исследования, в котором наблюдатель и наблюдаемый находились на оптимальном расстоянии друг от друга, а детализации наблюдения уделялось особое внимание, настолько, что он часто представлял себя за объективом, ожидающим того самого момента, когда он сможет нажать кнопку.

Фотоаппарат с абсолютной уверенностью. Даже сейчас он сфотографировал этот снимок, почти не задумываясь: он был знаком с ним до мельчайших деталей, но каждый раз, глядя на него, жил надеждой обнаружить что-то, чего ещё не замечал. Однако, несмотря на очки, на этот раз всё выглядело немного размытым. Он отложил журналы и сделал «последний глоток» перед тем, как отправиться в путь. Он с трудом надел меховое зимнее пальто, сложил одеяла и вышел из дома, слегка покачиваясь. Холодный свежий воздух обдал его. Он похлопал по карману, проверяя, есть ли на нём бумажник и блокнот, поправил широкополую шляпу и неуверенно направился к мельнице. Он мог бы выбрать более короткий путь к бару, но это означало бы сначала пройти мимо дома Кранеров, а затем Халичей, не говоря уже о том, что он обязательно наткнётся на «какого-нибудь тупицу».

около Дома культуры или генератора кто-то, кто задержал бы его против его воли и подверг бы его грубому или хитрому допросу, замаскированному под так называемую благодарность, чтобы удовлетворить отвратительное любопытство этого человека.