Идти по грязи было трудно, и, что ещё хуже, он едва различал дорогу в темноте. Но, пройдя через задний двор своего дома, он нашёл тропинку, ведущую к мельнице. Тропинка была ему более-менее знакома, хотя равновесие он так и не восстановил, поэтому шатался и спотыкался, из-за чего часто ошибался в шаге и натыкался на дерево или на низкий куст. Он хватал ртом воздух, грудь тяжело вздымалась, а сердце всё ещё сжималось от того сдавленного кома, который мучил его с самого вечера. Он пошёл быстрее, чтобы как можно быстрее добраться до мельницы, где можно было укрыться от дождя, и больше не пытался обходить лужи вдоль тропинки, при необходимости пробираясь по щиколотку. Его сапоги забились грязью, меховая шуба становилась всё тяжелее. Он плечом распахнул жёсткие двери мельницы, опустился на деревянный сундук и несколько минут тяжело дышал. Он чувствовал, как кровь пульсирует в шее, ноги онемели, руки дрожали. Он находился на первом этаже заброшенного здания, возвышавшегося над ним на два этажа. Тишина была гнетущей. С тех пор, как отсюда вынесли всё мало-мальски полезное, это огромное, тёмное, сухое пространство звенело собственной пустотой: справа от двери стояли несколько старых ящиков из-под фруктов, железное корыто непонятного назначения и грубо сколоченный деревянный ящик с надписью «В СЛУЧАЕ…»

ОГОНЬ без песка. Доктор снял сапоги, снял обувь.

Носки и выжал из них воду. Он поискал сигарету, но пачка промокла насквозь, и ни одной, пригодной для курения, не было. Слабого света, проникавшего сквозь открытую дверь, было достаточно, чтобы разглядеть пол и коробки, словно пятна полумрака, выделяющиеся на фоне тьмы. Ему показалось, что он слышит шуршание крыс. «Крысы? Здесь?» – изумился он и сделал несколько шагов в глубину здания. Он надел очки и, моргая, вгляделся в густую тьму. Но теперь шума не было, поэтому он вернулся за шляпой, носками и ботинками и надел их. Он попытался зажечь спичку, потирая её о подкладку пальто. Спичка заработала, и в её мелькающем свете он смог разглядеть начало лестницы, поднимающейся в трёх-четырёх ярдах от дальней стены. Без всякой причины он сделал несколько нерешительных шагов по ней. Но спичка вскоре догорела, и у него не было ни причин, ни желания повторять это упражнение. Он постоял в темноте, нащупал стену и уже собирался спуститься вниз, чтобы выйти к бару, как вдруг услышал совсем слабый шорох. «Должно быть, всё-таки крысы». Скрипучий шорох, казалось, доносился откуда-то издалека, откуда-то с самого верха здания. Он снова приложил руку к стене и, постукивая по ней, начал подниматься по лестнице, но не успел он подняться на несколько ступенек, как шум стал громче. «Это не крысы. Это как треск хвороста». Достигнув первого поворота лестницы, он услышал, что шум, хоть и тихий, теперь явно принадлежал обрывкам разговора. В глубине среднего этажа, метрах в двадцати-двадцати пяти от неподвижной, словно статуя, фигуры слушающего доктора, на полу сидели две девушки вокруг мерцающего костра из хвороста. Огонь резко подчеркивал их черты и создавал на высоком потолке густые, дрожащие тени. Девушки явно были погружены в какой-то глубокий разговор, глядя не друг на друга, а на пляшущие языки пламени, поднимающиеся над тлеющими зарослями. «Что вы здесь делаете?» — спросил доктор и подошёл к ним. Они испуганно вскочили, но тут одна из них облегчённо рассмеялась. «О, это вы, доктор?» Доктор присоединился к ним у огня и сел. «Я немного согреюсь», — сказал он. «Если вы не против». Две девушки сели рядом с ним, поджав под себя ноги, и тихонько захихикали. «У вас, наверное, нет сигареты?» — спросил доктор, не отрывая взгляда от огня. «Мои превратились в губку под дождём». «Конечно, выкури одну».

ответила одна из них. «Она там, у твоих ног, рядом с тобой». Доктор зажёг её и медленно выпустил дым. «Дождь, знаешь ли», — сказала одна из девушек.

объяснила. «Это то, о чём мы с Мари только что ворчали: увы, работы нет, дела идут плохо», – она хрипло рассмеялась, – «вот и застряли здесь». Доктор повернулся, чтобы согреться. Он не видел двух девушек Хоргос с тех пор, как уволил старшую. Он знал, что они провели день на мельнице, равнодушно ожидая появления «клиента» или вызова хозяина. Они редко заходили в поместье. «Мы не сочли нужным ждать», – продолжила старшая девушка Хоргос. «Бывают дни, знаете ли, когда они появляются один за другим, а бывают дни, когда посетителей нет, ничего не происходит, и мы просто сидим здесь. Бывают моменты, когда мы чуть не бросаемся друг на друга, вдвоем, так холодно. И страшно здесь оставаться одним…» Младшая девушка Хоргос хрипло рассмеялась. «Ох, как нам страшно!» и прошепелявила, как маленькая девочка: «Здесь ужасно, только мы вдвоем». Это вызвало короткий вскрик у обеих. «Можно мне ещё сигарету?» — проворчала доктор. «Возьми, конечно, можешь, почему я должна отказывать, особенно тебе?!» Младшая ещё больше покатывалась со смеху и, подражая голосу сестры, повторяла: «Почему я должна отказывать, особенно тебе! Это хорошо, это хорошо сказано!» Наконец они перестали хихикать и, измученные, уставились в огонь. Доктор наслаждался теплом и думал остаться ещё немного, обсохнуть и согреться, а потом взять себя в руки и пойти в бар. Он сонно смотрел в огонь, слабо насвистывая на вдохе и выдохе. Старшая девушка из Хоргоса нарушила тишину. Её голос был усталым, хриплым и горьким.

«Знаешь, мне уже за двадцать, да и ей скоро двадцать будет.

Когда я об этом думаю – а мы как раз об этом и говорили, когда ты появилась, – я думаю, куда всё это нас приведёт. Девушке всё надоест. Ты хоть представляешь, сколько мы можем отложить? Представляешь?! Ах, иногда я готова убить человека! Доктор молча смотрела на огонь. Младшая девушка из Хоргоса равнодушно смотрела прямо перед собой: ноги её были расставлены, она опиралась на руки и кивала.

«Нам приходится содержать маленькую преступницу, глупышку Эсти, не говоря уже о матери, хотя она мало что может сделать, кроме как жаловаться на то и сё, спрашивать, куда мы запрятали деньги, и требовать, чтобы мы отдали ей деньги, деньги то, деньги сё – и что с ними со всеми?! Поверьте, они вполне способны отобрать у нас последние трусики! А что касается того, чтобы мы наконец-то отправились в город и покинули эту грязную дыру, если бы вы только слышали, как нас ругают! Чем мы, чёрт возьми, себя возомнили…

Делаем, бла-бла-бла?.. Дело в том, что мы по горло сыты этой жизнью, не так ли, Мари, неужели нам не надоело?» Младший Хоргос скучающе махнул рукой. «Забудь! Не раскачивай лодку! Либо уходи, либо оставайся!

Ты не можешь сказать, что тебя здесь кто-то держит». Ее старшая сестра тут же набросилась на нее. «Да, тебе бы понравилось, если бы я разозлилась, не так ли? Ты бы тут одна прекрасно справилась! Ну, именно поэтому я не пойду! Если я пойду, ты тоже пойдешь!» Малышка Хоргос скорчила гримасу: «Ладно, только не ныть так много, ты и так заставишь меня плакать!» Старшая Хоргос уже приготовила ответ, но не смогла его закончить, потому что ее слова потонули в залпе гортанного кашля. «Не переживай, Мари, сегодня здесь будет достаточно денег, денег полным мешком!» - нарушила она тишину. «Просто посмотри, что здесь скоро произойдет, просто посмотри, права ли я!» Другая повернулась к ней, раздраженная.

«Им давно пора было сюда приехать. Что-то тут не так, мне кажется». «А, хватит. Не забивай себе голову. Я знаю Кранера и всех остальных. Он скоро будет здесь, тяжело дыша и вертясь, как всегда». «Неужели ты думаешь, что он отдаст всё это? Все эти деньги?» Доктор поднял голову. «Какие деньги?» — спросил он.

Старшая Хоргос нетерпеливо махнула рукой: «Забудьте, док, просто сидите здесь, согревайтесь и не обращайте на нас внимания».

Итак, он посидел ещё немного, затем выпросил ещё две сигареты и сухую спичку и начал спускаться по лестнице. Он добрался до двери без труда: дождь хлестал косыми струями сквозь щель. Головная боль немного утихла, и кружилась голова, только стеснение в груди никак не желало отступать. Ноги быстро привыкли к темноте, и он чувствовал себя как дома, зная дорогу по тропинке. Он шёл быстро, учитывая своё состояние, лишь изредка задевая ветки или кусты; поэтому он шёл вперёд, склонив голову набок, чтобы дождь не так сильно хлестал. Он остановился на пару минут под навесом перед весами, но вскоре, охваченный яростью, пошёл дальше, в тишине и темноте перед собой и за собой. Он громко проклинал госпожу Кранер и придумывал разные способы мести, но всё это тут же забыл.

Он снова устал, и бывали моменты, когда ему казалось, что ему просто необходимо где-нибудь присесть, иначе он вот-вот рухнет. Он свернул на мощёную дорогу, ведущую к бару, и решил не останавливаться, пока не доберётся туда. «Сто шагов, не больше, всё, что осталось», — утешал он себя. Из двери бара и через крошечное окошко лился свет надежды.

единственная точка во тьме, которая могла бы его направить. Он был уже смехотворно близко, но казалось, что просочившийся свет не приближался, а, скорее, отдалялся от него. «Ничего страшного, пройдёт, просто плохо себя чувствую», — заявил он и на мгновение остановился. Он посмотрел на небо, и порыв ветра обрушил ему в лицо пригоршню дождя: больше всего сейчас ему нужна была помощь. Но внезапно охватившая его слабость так же внезапно ушла. Он свернул с асфальтовой дороги и оказался прямо перед дверью бара, когда внизу раздался слабый голос: «Мистер...

Доктор!» Это была младшая из детей Хоргоса, маленькая Эсти, цеплявшаяся за его пальто. Её соломенно-русые волосы и кардиган, спускавшийся до щиколоток, промокли насквозь. Она опустила голову, но продолжала цепляться за него, словно делала это не просто ради развлечения. «Это ты, маленькая Эсти? Что тебе нужно?» Девочка не ответила.

«Что вы здесь делаете в такой час ночи?» Доктор на мгновение остолбенел, а затем нетерпеливо попытался освободиться, но маленькая Эсти вцепилась в него так, словно от этого зависела ее жизнь, и не хотела отпускать.

«Отпусти меня! Что с тобой! Где твоя мать?!» Доктор схватил девочку, которая вдруг выдернула руку, но тут же вцепилась ему в рукав и осталась стоять молча, глядя в землю. Доктор нервно ударил её по руке, чтобы освободиться, но споткнулся о скребок для грязи и, как ни махал руками, всё же оказался в грязи. Девочка испугалась и подбежала к окну бара, наблюдая за ним, готовая бежать, когда огромное тело поднялось и двинулось к ней. «Иди сюда. Иди сюда немедленно!» Эсти прислонилась к подоконнику, затем оттолкнулась и побежала по асфальту на маленьких утиных лапках. «Это всё, что мне нужно!» — яростно пробормотал доктор себе под нос и крикнул вслед девочке. «Это всё, что мне нужно! Куда ты спешишь?! Стой сейчас же, стой! Возвращайся немедленно!» Он стоял перед дверью бара, не зная, что делать: идти по своему делу или за ребёнком. «Её мать там пьёт, сёстры шлюхами ходят на мельницу, брат… ну… кто знает, какой магазин он в эту минуту грабит в городе, а она бегает под дождём в одном тонком платье… небо должно рухнуть на них всех!» Он вышел на асфальт и крикнул в темноту. «Эсти! Я не причиню тебе вреда! Ты что, с ума сошла?!»

Вернись немедленно!» Ответа не было. Он побежал за ней, проклиная себя за то, что вообще покинул дом. Он промок до нитки.

кожа, он и так плохо себя чувствовал, а теперь еще этот недоумок и цепляющийся ребенок! ..

. Он чувствовал, что с ним произошло слишком много событий с тех пор, как он вышел из дома, и что всё перемешалось в его голове. С горечью он решил, что весь порядок, который он терпеливо и кропотливо выстраивал годами, оказался крайне хрупким, и ещё больнее ему было осознавать, что сам он, несмотря на своё крепкое телосложение, тоже на грани срыва: всего один короткий шаг до бара («И я тоже отдохнул!»), что, в общем-то, не так уж и далеко, и вот он здесь, задыхающийся, со стеснённой грудью, с подкосившимися ногами, без сил. И хуже всего было то, что он всё это время бездумно метался, мотался туда-сюда, не имея ни малейшего понятия, почему он должен бежать, как сумасшедший, за ребёнком по асфальту под проливным дождём. Он крикнул в последний раз в сторону, куда могла идти девочка, и остановился, разъярённый, признавая, что всё равно её не догонит. Пора было взять себя в руки. Он обернулся и с изумлением обнаружил, что, похоже, отдалился от бара очень далеко. Он направился к нему, но через пару шагов мир мгновенно померк, и он почувствовал, как ноги скользят по грязи; на мгновение он осознал, что падает на землю и катится куда-то, а затем, наконец, потерял сознание. Ему потребовались огромные усилия и долгое время, чтобы прийти в себя. Он не мог вспомнить, как здесь оказался. Рот был полон грязи, и от привкуса земли ему вдруг стало дурно. Пальто тоже было в грязи, ноги затекли от холода и сырости, но, как ни странно, три сигареты, которые он выпросил у девушек из Хоргоса и которые он крепко сжимал в кулаке, чтобы не намочить, были совершенно целы. Он быстро сунул их обратно в карман и попытался встать. Ноги, однако, продолжали скользить по краям грязной канавы, и лишь после неимоверных усилий ему удалось вернуться на нужную дорогу. «Сердце моё! Сердце моё!» Эта мысль промелькнула в его голове, и он в страхе схватился за грудь. Он чувствовал себя ужасно слабым и понимал, что ему нужно как можно скорее добраться до больницы. Но дождь мешал: всё новые и новые волны с неослабевающей силой обрушивались на дорогу под углом. «Мне нужно отдохнуть. Найти дерево… или пойти в бар? Нет, мне нужно где-нибудь отдохнуть». Он свернул с дороги и укрылся под ближайшей старой акацией. Он поджал под себя ноги, чтобы не сидеть прямо на земле.

Он изо всех сил старался ни о чем не думать, но напряженно смотрел перед собой.

Так прошло несколько минут, а может быть, и часов, он не мог сказать.

На востоке горизонт медленно светлел. Доктор наблюдал, как безжалостно свет ползёт по полю, сломленный духом, но всё ещё лелея смутную надежду. Свет давал ему надежду, но он также боялся её. Он бы с удовольствием лежал в тёплой, уютной комнате, под нежными взглядами бледнокожих молодых медсестёр, с тарелкой горячего супа перед собой, набрал его в рот и отвернулся к стене. Он заметил три фигуры, идущие по дороге параллельно дому подметальщика.