еда, столовые приборы, сигареты, спички и книга — все это на правильном расстоянии друг от друга на столе, подоконнике, вокруг кресла и яростно агрессивной гнили на уже разрушенных половицах, и в сумерках он чувствовал теплое свечение, степень удовлетворения, оглядывая внезапно темнеющую комнату, осознавая, что

Всё находилось под его твёрдым, всемогущим контролем. Он месяцами понимал, что нет смысла в дальнейших экспериментах, но затем понял, что, даже если бы захотел, не смог бы внести ни малейших изменений; никакие изменения не могли быть однозначно признаны лучшими, потому что он боялся, что само по себе желание перемен было лишь едва заметным признаком его слабеющей памяти. Поэтому, ничего не делая, он просто оставался начеку, старательно оберегая свою слабеющую память от распада, пожиравшего всё вокруг, как он делал это с того момента, как он – после того, как было объявлено о закрытии поместья, и он лично решил остаться и выживать на оставшиеся средства, пока…

“следует принять решение об отмене закрытия” — отправился на мельницу со старшей девушкой из Хоргоса, чтобы понаблюдать за ужасным грохотом оставления места, со всеми, кто метался и кричал, с грузовиками вдали, словно беженцами, спасающимися от места происшествия, когда ему показалось, что смертный приговор мельнице привел все поместье в состояние, близкое к краху, и с того дня он почувствовал себя слишком слабым, чтобы в одиночку остановить триумфальное шествие процесса разрушения, как бы он ни старался, поскольку ничего не мог сделать перед лицом силы, которая разрушала дома, стены, деревья и поля, птиц, которые пикировали со своих высот, зверей, которые суетились, и все человеческие тела, желания и надежды, зная, что у него в любом случае не будет сил, как бы он ни старался, противостоять этому вероломному нападению на человечество; И, зная это, он вовремя понял, что лучшее, что он может сделать, – это использовать свою память, чтобы отразить зловещий, подлый процесс распада, уповая на то, что, поскольку всё, что мог построить каменщик, плотник, женщина, сшить, да и вообще всё, что мужчины и женщины творили с горькими слезами, неизбежно обратится в недифференцированную, текучую, подземную, таинственно предопределённую кашу, его память останется живой и ясной, пока его органы не сдадутся и не «подчинятся договору, по которому их дела были завершены», то есть пока его кости и плоть не станут добычей стервятников, парящих над смертью и тлением. Он решил очень внимательно следить за всем и постоянно записывать, стремясь не упустить ни малейшей детали, потому что с потрясением осознал, что игнорировать кажущееся незначительным – значит признать себя обречённым сидеть беззащитным на парапете, соединяющем поднимающиеся и опускающиеся части моста между хаосом и постижимым порядком. Однако, по-видимому,

Событие, будь то кольцо табачного пепла вокруг стола, направление, откуда впервые появились дикие гуси, или череда, казалось бы, бессмысленных человеческих движений, он не мог позволить себе отвести от него глаз и должен был всё записать, ибо только так он мог надеяться не исчезнуть однажды и не стать безмолвным пленником адского устройства, согласно которому мир распадается, но в то же время постоянно находится в процессе самосоздания. Однако добросовестного запоминания было недостаточно: этого «само по себе было недостаточно», не хватало для задачи: нужно было собрать и осмыслить те знаки, которые ещё оставались, чтобы открыть средства, посредством которых сфера влияния идеально сохранившейся памяти могла бы быть расширена и поддерживаться в течение определённого времени. Тогда, подумал доктор во время своего визита на мельницу, лучшим решением будет «свести к минимуму те события, которые могут увеличить количество вещей, за которыми мне приходится следить», и в ту же ночь, послав бесполезную девчонку из Хоргоса убираться домой, сообщив ей, что больше не нуждается в её услугах, он устроил свой наблюдательный пункт у окна и начал планировать элементы системы, которую некоторые могли бы счесть безумной. За окном начинало светать, и вдали четыре лохматых ворона угрожающе кружили над горами Шике, поэтому он поправил одеяло на плечах и автоматически закурил. В меловой период С тех пор было обнаружено, что существовало два класса материалов, которые составляли тело нашей родины. Внутренняя масса показывает признаки более Регулярное опускание. Образуется ложбина, которая постепенно заполняется. и почти полностью погребён под своего рода отложениями впадины. На периферии прогиба с другой стороны, мы находим признаки складчатости, то есть синклинальной системы находится в стадии формирования... И теперь начинается новая глава в истории территория, которая является внутренней Венгрией, новый этап развития, в котором, как и процесс реакции, до сих пор тесная связь между Структура внешних складок и внутренняя масса разрушаются. Напряжения внутри земной коры искать равновесие, которое на самом деле должным образом следует когда непреклонная внутренняя масса, которая до сих пор была определяющей начинает разрушаться и тонуть, тем самым порождая один из самых красивые группы бассейнов в Европе, и по мере того, как погружение продолжается, бассейн становится Заполненный неогеновым морем. Он поднял взгляд от книги и увидел, как внезапно поднялся ветер, словно намереваясь уничтожить всё вокруг; на востоке горизонт был залит ярко-красным солнечным светом, а затем, внезапно,

Сам шар появился, бледный и тусклый, в куче опускающихся облаков. На узкой тропинке рядом с домами Шмидтов и директора акации в панике трясли своими крошечными кронами, сдаваясь; ветер яростно гонял перед собой плотные комья сухих листьев, а испуганная чёрная кошка метнулась сквозь ограду дома директора. Он отодвинул книгу, вытащил дневник и поежился от прохладного сквозняка, проникавшего в окно. Он потушил сигарету о деревянный подлокотник кресла, надел очки, пробежался взглядом по написанному ночью и добавил в качестве продолжения: «Надвигается буря, надо вечером завесить окна тряпками. Футаки всё ещё внутри. У директора кот, я его раньше не видел. Какого чёрта кот здесь делает?! Он, должно быть, чего-то испугался, протиснулся в такую узкую щель... позвоночник практически прижался к земле, это заняло всего мгновение. Не могу заснуть. Голова болит». Он осушил палинку и тут же долил до прежнего уровня. Он снял очки и закрыл глаза.

Он увидел смутную, едва различимую фигуру – высокого, неуклюжего человека с крупным телом, мчащегося в темноту: лишь позже он заметил, что дорога, эта «кривая дорога, усеянная множеством препятствий», внезапно кончилась. Он не стал дожидаться, пока фигура упадет в пропасть, а в страхе открыл глаза. Внезапно словно зазвонил колокол, хотя всего на мгновение, а затем – тишина. Колокол? И совсем близко!.. Или так показалось на мгновение. Совсем близко. Он оглядел поместье ледяным взглядом. Он увидел размытое лицо в окне Шмидтов и быстро узнал морщинистые черты Футаки: тот выглядел испуганным, высунувшись из открытого окна, напряженно высматривая что-то над домами. Что ему было нужно? Доктор вытащил блокнот с надписью ФУТАКИ из стопки записей в конце таблицы и нашел нужную страницу. «Футаки чего-то боится. Он смотрел в окно на рассвете с испуганным выражением. Футаки боится смерти». Он откинул палинку и быстро наполнил стакан. Он закурил сигарету и громко заметил: «Скоро вы все добьётесь успеха. Ты тоже добьёшься успеха, Футаки. Не переживай так». Через несколько мгновений начался дождь. Вскоре он полил как из ведра, быстро заполняя неглубокие канавы; крошечные ручейки уже бежали во всех направлениях, словно жидкие молнии. Доктор наблюдал за всем этим, глубоко увлечённый, а затем принялся за набросок сцены в блокноте, тщательно и добросовестно отмечая каждую маленькую лужицу, направление…

ток и, закончив, засек под ним время. Комната медленно светлела: голая лампочка, свисающая с потолка, отбрасывала холодный свет. Доктор заставил себя подняться со стула, откинул одеяло и выключил свет, прежде чем снова устроиться. Он достал банку рыбы и немного сыра из картонной коробки слева от стула. Сыр местами заплесневел, и доктор некоторое время осматривал его, прежде чем выбросить в мусорную корзину у двери. Он открыл банку и медленно, методично жевал, прежде чем проглотить. Затем он опрокинул ещё один стакан палинки . Ему уже не было холодно, но он ещё какое-то время укрывался одеялом. Он положил книгу на колени и вдруг наполнил стакан . Интересно отметить, что в конце эпохи Понтийского моря, когда большая низменность Море почти полностью отступило, оставив после себя большое мелководное озеро размером примерно с Балатон, сколько разрушений было вызвано объединенными силами Ветер и вода в плеске волн. Что это, пророчество или геологическая история? — возмутился доктор. Он перевернул страницу . В то же время вся территория Низин начинает подниматься, и поэтому воды более мелких озер также начинают стекать на более отдаленные территории.

Без эпигенетического возвышения этой центральной тисианской массы мы не могли бы начинают объяснять быстрое исчезновение левантийских озер. В В эпоху плейстоцена, после исчезновения различных стоячих вод, остались лишь небольшие озера, болота и трясины как признаки утраченного внутреннего моря

... Текст в местном издании доктора Бенды звучал совсем не убедительно, доказательств было недостаточно, грубая логика аргументации не заслуживала серьезного отношения, или так ему казалось, не имея никаких знаний по предмету, не будучи уверенным даже в используемых технических терминах; тем не менее, по мере того, как он читал, история земли, которая казалась такой прочной, такой неподвижной под ним и вокруг него, оживала, хотя неуклюжий, неотшлифованный стиль неизвестного автора

— книга пишется сейчас в настоящем и сейчас в прошедшем времени —

Он был в замешательстве, поэтому не мог понять, читает ли он пророчество о состоянии Земли после гибели человечества или же настоящий труд по геологической истории, основанный на данных о планете, на которой он жил. Его воображение было почти до паралича заворожено мыслью о том, что это поместье с его богатой, плодородной почвой всего несколько миллионов лет назад было покрыто морем... что оно чередовалось то с морем, то с сушей, и вдруг — как раз когда он добросовестно записывал коренастого,

Покачивающаяся фигура Шмидта в промокшей стеганой куртке и тяжелых от грязи ботинках, появляющаяся на тропинке от Шикеса, спешащая, словно боясь быть замеченной, проскальзывающая через заднюю дверь своего дома — он терялся в последовательных волнах времени, хладнокровно осознавая мельчайшую точку своего собственного бытия, видя себя беззащитной, беспомощной жертвой земной коры, хрупкой дугой своей жизни между рождением и смертью, захваченной безмолвной борьбой между бушующими морями и поднимающимися холмами, и он как будто уже чувствовал легкую дрожь под стулом, поддерживающим его раздутое тело, дрожь, которая могла быть предвестником морей, готовых обрушиться на него, бессмысленным предупреждением бежать, прежде чем его всеобъемлющая сила сделает побег невозможным, и он мог видеть себя бегущим, частью отчаянного, испуганного панического бегства, состоящего из оленей, медведей, кроликов, оленей, крыс, насекомых и рептилий, собак и людей, именно столько Бессмысленные, бессмысленные жизни в общей, непостижимой разрухе, а над ними хлопали крыльями тучи птиц, падая в изнеможении, предлагая единственную надежду. Несколько минут он обдумывал смутный план, думая, что, возможно, лучше отказаться от прежних экспериментов и таким образом высвободить энергию, необходимую для «освобождения от желаний», постепенно отвыкнуть от еды, алкоголя и сигарет, выбрать молчание вместо постоянной борьбы с именами, и таким образом, через несколько месяцев, а может быть, всего через одну-две недели, достичь состояния полной безотходности и, вместо того чтобы оставлять за собой след, раствориться в предсмертной тишине, которая, в любом случае, настойчиво звала его… но через несколько мгновений всё это показалось ему совершенно нелепым, и, возможно, в конце концов, он чувствовал себя уязвимым лишь из-за страха или чувства собственного достоинства. Поэтому он допил приготовленную палинку и снова наполнил стакан, потому что пустой стакан всегда немного нервировал его. Затем он закурил новую сигарету и принялся записывать. «Футаки осторожно проскальзывает в дверь и некоторое время ждет снаружи. Затем стучит и что-то кричит. Он спешит обратно. Шмидты все еще внутри. Директор вышел через черный ход, неся мусорный бак. Госпожа Кранер крадется вокруг калитки, наблюдая. Я устал, мне нужно поспать. Какой сегодня день?» Он поправил очки на лоб, отложил карандаш и потер красное пятно на переносице. Он видел лишь смутные пятна в дождевой воде снаружи, редкие, то четкие, то размытые верхушки деревьев, когда где-то под непрекращающимся громом он услышал мучительный вой собак вдали. «Как будто они…»

пытают». Он видел собак, подвешенных за ноги в какой-то неприметной хижине или лачуге, а их носы поджаривал развратный подросток, размахивая спичками: он внимательно прислушался и сделал дальнейшие заметки. «Кажется, это прекратилось... нет, началось снова». Минуты подряд он не мог понять, действительно ли слышит вопли боли, или же годы долгой, изнурительной работы сделали его неспособным различать общий шум и древние доисторические крики, которые каким-то образом сохранились во времени («Свидетельства страданий не исчезают бесследно», – с надеждой заметил он) и теперь поднимались дождём, словно пыль. Затем он внезапно услышал другие звуки: всхлипывания, вопли и сдавленные человеческие рыдания, которые – подобно домам и деревьям, застывающим в пятна – то выделялись, то снова тонули в монотонном гуле дождя. «Космическая власть », – записал он в блокноте. – «Мой слух слабеет». Он выглянул в окно, осушил стакан, но на этот раз забыл тут же наполнить его. Его бросило в жар, лоб и толстая шея покрылись потом; он почувствовал лёгкое головокружение, и боль, словно сдавило сердце. Это его ничуть не удивило, ведь с вчерашнего вечера, когда его разбудил крик, пробудивший его от короткого, беспокойного двухчасового сна без сновидений, он непрерывно пил (в «вместительной бутыли» справа оставалось только палинки на один день), и, кроме того, почти ничего не ел. Он встал, чтобы облегчиться, но, взглянув на кучу мусора, возвышающуюся перед дверью, передумал. «Позже.