торопит его. «Ты не рассердишься?» — «Нет. Хорошо?» — «Ты должен дать мне подержать!»

— добавляет мальчик и лезет в рубашку. На фотографии они стоят перед уличным торговцем, Иримиас справа, с расчесанными набок волосами, в клетчатом пиджаке и красном галстуке, складка на брюках разошлась на колене; Петрина рядом с ним в атласных бриджах и огромной майке, солнце светит сквозь его оттопыренные уши.

Иримиас прищурился и насмешливо улыбнулся, Петрина же серьезен и церемонен; его глаза случайно закрыты, рот слегка приоткрыт. Слева в кадр вторгается чья-то рука, пальцы держат купюру, пятьдесят. За ними карусель, которая опрокинулась или вот-вот опрокинется. «Ну, ты только посмотри на это!» — с восторгом восклицает Петрина. «Это действительно мы, друг. Будь я проклят, если это не так! Передай сюда, дай мне получше рассмотреть мою старую кружку». Мальчик отталкивает его руку. «Не-а! Исчезни! Ты думаешь, я здесь бесплатное шоу устраиваю? Убери свои грязные лапы», — и с этими словами он засовывает фотографию обратно в маленький прозрачный пластиковый конверт и засовывает ее себе за пазуху. «О, давай, малыш!» — умоляюще мурлычет Петрина. «Давай ещё раз посмотрим. Я почти ничего не успел разглядеть». «Если хочешь увидеть больше... то...» — мальчишка колеблется, — «тогда тебе придётся свести меня с женой бармена. У неё тоже классные большие сиськи!» Петрина ругается и уходит. («Что дальше, сопляк!») Парень хлопает его по спине, а затем бросается вслед за Иримиасом. Петрина некоторое время парит в воздухе за ним, потом вспоминает фотографию, улыбается, напевает и идёт немного быстрее. Они на перекрёстке: отсюда всего полчаса. Парень с обожанием смотрит на Иримиаса, прыгая то влево, то вправо от него... «Мари трахается с барменом...» — громко объясняет он на ходу, изредка затягиваясь сигаретой, которая уже догорела до самых пальцев. «... Госпожа Шмидт делает это с калекой, уже давно, директор делает это с собой... Просто отвратительно... вы даже не можете себе представить, фу!... Моя сестра совсем сошла с ума, только и делает, что подслушивает и шпионит, она всё время за всеми шпионит, мама бьёт её, но всё бесполезно, всё бесполезно, как люди и говорили, она останется сумасшедшей на всю жизнь... Хотите верьте, хотите нет, доктор просто сидит дома всё время, ничего не делает, абсолютно ничего! Просто сидит там целыми днями, целыми ночами, он даже спит в своём кресле, и отовсюду у него воняет, как в крысином гнезде, свет горит днём и ночью, ему всё равно, он сидит и курит дорогие сигареты, вот увидите, всё как я вам говорил. И, чуть не забыл,

Сегодня Шмидт и Кранер приносят домой деньги за птицу. Да, они все этим занимаются с февраля, кроме мамы, потому что эта грязная свинья её не включила. На мельницу? Туда никто не ходит, там полно грачей, а мои сёстры – потому что там они ходят блудить. Но какие же они идиоты, только представьте! Мама забирает все их деньги, а они только и делают, что сидят и плачут! Я бы этого не допустил, можете быть уверены.

Там, в баре? Это больше не работает. Жена хозяина теперь так зазналась, что распухла, как коровья задница, но, к счастью, наконец-то переехала в городской дом и останется там до весны, потому что сказала, что не собирается сидеть здесь по горло в грязи, и, смеяться надо, хозяину приходится ездить домой раз в месяц, а когда возвращается, то чувствует себя так, будто из него выбили всю дурь, она так его бьёт... В общем, он продал свой замечательный велосипед «Паннон» и купил какую-то дрянную машину, которую ему приходится постоянно толкать, и все вокруг, всё поместье, когда он заводится – потому что он вечно кому-то что-то везёт – но тогда всем приходится его толкать, если двигатель вообще заведётся... И да, он всем рассказывает, что выиграл какие-то окружные гонки на этой развалюхе, смеяться надо! Сейчас он у моей младшей сестры, потому что мы задолжали ему за семена с прошлого года...» Вот уже виднеется окно бара, светящееся впереди, но не слышно ни звука, ни единого слова, словно место опустело, ни души... но вот кто-то играет на губной гармошке... Иримиас соскребает грязь со своих тяжелых, как свинец, ботинок, прочищает горло, осторожно открывает дверь, и снова начинается дождь, в то время как на востоке, быстро, как память, небо светлеет, багряное и бледно-голубое, и прислоняется к волнистому горизонту, а за ним следует солнце, словно нищий, ежедневно задыхающийся, поднимающийся к своему месту на ступенях храма, полный сердечной боли и страдания, готовый установить мир теней, отделить деревья друг от друга, поднять из морозной, сбивающей с толку однородности ночи, в которой они, кажется, попались, как мухи в паутину, четко очерченные землю и небо с отдельными животными и людьми, тьма все еще летает на краю вещей, где-то на дальней стороне на западе горизонт, где его бесчисленные ужасы исчезают один за другим, словно отчаявшаяся, растерянная, побежденная армия.

OceanofPDF.com

III

ЧТО-ТО ЗНАТЬ

В конце палеозойской эры вся Центральная Европа начинает тонуть. Естественно, наша венгерская родина участвует в этом процессе. новые геологические обстоятельства горные массивы палеозойской эры погружаются все ниже и ниже, пока они не достигнут дна, и в этот момент осадочное море затапливает и покрывает их. По мере того, как погружение продолжается, территория Венгрия становится северо-западным бассейном той части моря, которая охватывает Южная Европа. Море продолжает доминировать в регионе на протяжении всего Мезозойская эра. Доктор сидел у окна, угрюмый, прислонившись плечом к холодной, сырой стене. Ему даже не нужно было поворачивать голову, чтобы взглянуть в щель между грязной цветочной занавеской, доставшейся ему по наследству от матери, и гнилой оконной рамой, чтобы увидеть усадьбу, достаточно было лишь оторвать взгляд от книги, бросить краткий взгляд, чтобы заметить малейшее изменение, и если время от времени – например, когда он был совершенно погружен в свои мысли или сосредоточился на одной из самых дальних точек усадьбы – что его взгляд что-то пропускал, его чрезвычайно острый слух немедленно приходил ему на помощь, хотя он редко задумывался и ещё реже вставал в своём зимнем пальто с меховым воротником из тяжёлого, мягкого кресла, положение которого точно определялось совокупным опытом повседневной жизни, успешно сводя к минимуму количество возможных случаев, когда ему приходилось покидать свой наблюдательный пункт у окна. Конечно, в повседневной жизни это было отнюдь не лёгкой задачей. Наоборот: ему пришлось собрать и расположить оптимальным образом все необходимое для еды, питья,

курение, ведение дневника, чтение, а также бесчисленное множество других необходимых мелочей повседневной жизни, и, что важнее всего, это означало, что ему придется отказаться от мысли о том, чтобы позволить случайной оплошности — совершенной исключительно по какой-то личной слабости — остаться безнаказанным, поскольку, если бы он так поступил, он действовал бы против своих собственных интересов, поскольку ошибка, вызванная рассеянностью или небрежностью, увеличивала опасность, а последствия были бы гораздо серьезнее, чем человек может себе представить: одно лишнее движение могло бы скрыть признак начинающейся уязвимости; спичка или рюмка для бренди в неправильном месте были памятником разрушительному воздействию ухудшения памяти, не говоря уже о том, что это требовало дальнейших изменений поведения, так что рано или поздно это означало бы пересмотреть место сигареты, блокнота, ножа и карандаша, и вскоре «вся система оптимального движения» была бы вынуждена измениться, наступил бы хаос, и все было бы потеряно. Создание наилучших условий для наблюдения не было делом одного мгновения, нет, на это ушли годы, череда ежедневных усовершенствований – процесс самобичевания, наказания и волна за волной тошноты после бесконечных ошибок, – но с исчезновением первоначальной неуверенности и периодическими приступами отчаяния наступило время, когда ему больше не нужно было следить за каждым отдельным движением, когда объекты наконец занимали свои фиксированные, окончательные позиции, и он сам мог взять на себя твёрдый, автоматический контроль над своей сферой действия на самом мельчайшем уровне, и тогда он мог признаться себе, без какой-либо опасности самообмана или излишней самоуверенности, что его жизнь способна функционировать идеально. Конечно, потребовалось время, даже месяцы после этого, чтобы страх покинул его, потому что он знал: как бы безупречно он ни оценивал ситуацию в районе, он всё ещё, увы, зависел от других в поставках еды, спиртного, сигарет и других бесценных вещей. Его опасения насчёт госпожи Кранер, которой он доверил закупку продуктов, и сомнения насчёт хозяйки бара сразу же оказались напрасными: женщина была пунктуальна, и её удалось отучить появляться в самый неподходящий момент с какой-то экзотической едой, награбленной в поместье, и кричать: «Не дайте остыть, доктор!» Что касается выпивки, то её он покупал в больших количествах и с большими перерывами, либо сам, либо…

чаще — как своего рода страховка, поручая эту задачу владельцу дома, поскольку последний опасался, что непредсказуемый врач может однажды лишить его доверия, тем самым лишив его гарантированного дохода, и

Поэтому он делал всё возможное, чтобы удовлетворить доктора во всех деталях, даже когда эти детали казались ему совершенно глупыми. Так что бояться этих двоих было нечего, а что касается остальных обитателей поместья, то они давно уже потеряли надежду нарушить его частную жизнь, сославшись на внезапный приступ лихорадки, расстройство желудка или какой-нибудь несчастный случай без предупреждения, поскольку все были убеждены, что с лишением его таких привилегий исчезли и его профессионализм, и его надёжность. Хотя это явно было преувеличением, чувство не было совсем уж беспочвенным, поскольку большую часть оставшихся у него сил он отдавал сохранению памяти, позволяя всем несущественным делам самим собой решаться. Несмотря на всё это, он жил в постоянном состоянии тревоги, потому что — как он с заметной регулярностью отмечал в своём дневнике — «эти вещи занимают всё моё внимание!» поэтому не имело значения, была ли это госпожа Кранер или хозяин дома, которого он замечал у своей двери, он молча изучал их в течение нескольких минут подряд, пристально глядя им в глаза, проверяя, потупят ли они взгляд, замечая, как быстро они отводят взгляд, чтобы увидеть, другими словами, насколько их глаза выдают их, обнаруживая их подозрение, любопытство и страх, на основании чего он пытался понять, готовы ли они по-прежнему придерживаться соглашения, от которого зависели их финансовые договоренности, и позволяя им приблизиться только тогда, когда был удовлетворен. Он сводил контакт к минимуму, отказываясь отвечать на их приветствия, бросая лишь взгляд на полные сумки, которые они несли, наблюдая за их неуклюжими движениями с таким недружелюбным выражением лица, выслушивая их неловко сформулированные вопросы и извинения так нетерпеливо, бормоча все время, что они (особенно госпожа

Кранер) постоянно откусывал им фразы, быстро прятал деньги, которые отдавал им, и спешил прочь, не пересчитав их. Это более или менее объясняло, почему он так нервничал, находясь где-либо рядом с дверью: ему становилось решительно дурно, болела голова или перехватывало дыхание всякий раз, когда ему приходилось (из-за какой-то неосторожности с их стороны) вставать с кресла и приносить что-то из дальнего конца комнаты. Так что каждый раз, когда он это делал (лишь после долгой предварительной борьбы с собой), он стремился покончить с этим как можно скорее, хотя, как бы быстро ему это ни удавалось, к тому времени, как он возвращался к своему креслу, день его был испорчен, и его охватывала какая-то таинственная, бездонная тревога, так что рука, державшая карандаш или стакан, начинала

Он дрожал и заполнял свой дневник нервными записками, которые, естественно, тут же затирал грубыми, яростными движениями. Неудивительно, что в этом проклятом углу поместья всё было перевёрнуто вверх дном: нанесённая грязь засохла толстым слоем на полностью прогнивших, разваливающихся половицах; у стены, ближайшей к двери, росла сорняки, а справа лежала едва узнаваемая, растоптанная шляпа, окружённая остатками еды, пластиковыми пакетами, несколькими пустыми пузырьками из-под лекарств, обрывками писчей бумаги и стёртыми карандашами. Доктор – вопреки, как полагали некоторые, своей, возможно, преувеличенной и, вероятно, патологической любви к порядку – ничего не делал, чтобы исправить это невыносимое положение; он был убеждён, что его маленький уголок поместья – часть враждебного внешнего мира, и это было единственным доказательством, необходимым ему для оправдания его страха, тревоги, беспокойства и неуверенности, ибо существовал лишь один-единственный…

«защитная стена», защищавшая его, все остальное было «уязвимо». Комната выходила в темный коридор, заросший сорняками, – это был путь к туалету, бачок которого не работал годами, и его отсутствие восполнялось ведром, которое госпожа Кранер была обязана наполнять три дня в неделю. В одном конце коридора находились две двери с большими ржавыми замками; другой конец вел наружу. Госпожа Кранер, у которой были собственные ключи от этого места, всегда чувствовала сильный кислый запах, как только входила: он впитывался в ее одежду и, как она всегда настаивала, оседал и на ее коже, так что пытаться смыть его, даже мыться дважды, в те дни, когда она «посещала врача», было бесполезно: ее усилия были тщетны. Именно по этой причине она и дала госпоже Халич и госпоже Шмидт то краткое время, что провела в помещении: она просто не могла выносить вонь больше двух минут подряд, потому что «я вам говорю, этот запах невыносим, просто невыносим, я даже не понимаю, как можно жить с таким ужасным запахом. Он же всё-таки образованный человек и видит…» Доктор игнорировал невыносимый запах, как и всё остальное, что не касалось непосредственно его наблюдательного пункта, и чем больше он игнорировал подобные вещи, тем больше внимания и мастерства он уделял поддержанию порядка вокруг себя —