У окна, выходящего на улицу, сидит толстяк в кепке водителя автобуса: он с удивлением смотрит на Иримиаса, затем быстро допивает свою флейту и неуклюже ставит стакан на стол. «Простите…» – заикается он, видя, что все на него смотрят. И в этот момент, непонятно откуда, раздаётся тихое мычание. Все затаив дыхание смотрят друг на друга, потому что на мгновение кажется, что это человек, живой человек, который напевает. Они украдкой переглядываются: напев становится чуть громче. Иримиас поднимает стакан и медленно опускает его. «Здесь кто-то напевает?» – раздраженно бормочет он. «Кто-то шутит?! Что это, чёрт возьми, такое? Машина? Или, может быть, это… лампы? Нет, это всё-таки человек. Может быть, это та старая летучая мышь у туалета? Или тот мудак вон там в кедах? Что это?

Какое-то инакомыслие?» И вдруг всё стихает. Только тишина, подозрительные взгляды. Стакан дрожит в руке Иримиаса; Петрина нервно барабанит по стойке. Все сидят неподвижно, опустив глаза, никто не смеет пошевелиться. Старушка в туалете дергает официантку за рукав. «Полицию вызвать?» Девушка за барной стойкой не перестаёт хихикать от волнения и, чтобы довести дело до кульминации, быстро открывает кран в раковине и начинает стучать пивными стаканами. «Мы их всех взорвём», — говорит Иримиас сдавленным голосом, а затем повторяет звенящим басом: «Мы их всех взорвём. Мы их всех взорвём. Трусы! Черви!» Он поворачивается к

Петрина. «По динамитной шашке на куртку! Вон тот, — он указывает большим пальцем на кого-то позади себя, — получит одну в карман.

Этот, — продолжает он, поглядывая в сторону огня, — найдет бомбу под подушкой. Там будут бомбы в дымоходах, под ковриками у дверей, бомбы, подвешенные на люстрах, бомбы, засунутые в их задницы! Девушка за барной стойкой и официантка прижимаются друг к другу, ища утешения, у края стойки. Посетители испуганно смотрят друг на друга. Петрина оценивающе смотрит на них глазами, полными ненависти. «Взорвем их мосты. Их дома. Весь город. Парки. Их утра. Их почту. Один за другим, мы сделаем это как следует, все в правильном порядке...» Иримиас поджимает губы и выпускает дым, толкая свой стакан взад и вперед в лужах пива. «Потому что нужно заканчивать начатое». «Правда, нет смысла колебаться», — яростно кивает Петрина. «Мы будем бомбить их поэтапно!» «Все города. Одна за другой!» Иримиас продолжает, словно во сне. «Деревни. Самая отдалённая хижина!» «Бум! Бум! Бум!» — кричит Петрина, размахивая руками: «Слышите! Потом — БАМ! Конец, господа».

Он вытаскивает из кармана двадцатку, бросает её на стойку прямо в середину пивной лужицы, медленно втягивая жидкость в бумагу. Иримиас тоже отходит от бара и открывает дверь, но тут же возвращается. «Пара дней – всё, что тебе осталось! Иримиас тебя на куски разорвёт!» – выплевывает он на прощание, кривит губу и, словно в финале, медленно обводит взглядом испуганные личиночные мордочки. Смрад канализации, смешанный с грязью, лужи, запах редких ударов молнии, ветер, дергающий плитку, линии электропередач, пустые гнёзда; удушающая жара за низкими, плохо пригнанными окнами… нетерпеливые, раздражённые обрывки слов обнимающихся влюблённых…

Тревожные вопли младенцев, их крики растворяются в запахе жести сумерек; улицы податливы, парки, промокшие до корней, покорно лежат под дождём, голые дубы, полусломанные сухие цветы, выжженная трава, поверженная бурей, жертвы, рассыпанные к ногам палача. Петрина хрипит у пяток Иримиаса. «Мы пойдём в Штайгервальд?» Но его спутник его не слышит. Он поднял воротник своего пальто в клетку, глубоко засунул руки в карманы, поднял голову и слепо спешит с улицы на улицу, не сбавляя шага, не оглядываясь, его размокшая сигарета выпала изо рта, хотя он этого даже не замечает, а Петрина продолжает проклинать мир неиссякаемым запасом проклятий, его кривые ноги то и дело подгибаются, и, когда он падает с двадцати шагов,

за спиной Иримиаса, тщетно крича ему вслед («Эй! Подожди меня! Не торопись так! Я что, корова в панике?»), хотя тот вообще не обращает внимания и, что ещё хуже, он ступает по щиколотку в луже, сильно отдувается, прислоняется к стене дома и бормочет: «Я не могу за этим угнаться...» Но через пару минут Иримиас появляется снова, его мокрые волосы падают на глаза, его остроносые ярко-жёлтые туфли заляпаны грязью. Вода капает с Петрины. «Смотри на это», говорит он, указывая на свои уши. «Гусиная кожа, замёрзла...» Иримиас неохотно кивает, прочищает горло и говорит: «Мы едем в поместье». Петрина смотрит на него, глаза у него вылезают из орбит. «Что?.. Сейчас?! Вдвоём?! В поместье?!»

Иримиас вытаскивает из пачки ещё одну сигарету, закуривает и быстро выпускает дым. «Да. Прямо сейчас». Петрина прислоняется к стене. «Послушай, старый друг, хозяин, спаситель, надсмотрщик! Ты меня сведёшь в могилу! Я замёрз, я голоден, хочу найти тёплое место, где можно обсохнуть и поесть, и мне совсем не хочется, видит Бог, бродить по усадьбе в такую непогоду, да и вообще не хочется идти за тобой, бежать за тобой, как сумасшедшая, будь проклята твоя и без того проклятая душа! Чёрт возьми!»

Иримиас машет рукой и равнодушно отвечает: «Если не хочешь оставаться со мной, иди куда хочешь». И он уходит. «Куда ты идёшь?

Куда ты теперь собрался? — гневно кричит ему вслед Петрина, бросаясь за ним. — Куда ты пойдёшь без меня?.. Остановись на секунду.

Пошли!» Дождь немного стихает, когда они выезжают из города. Наступает ночь. Ни звёзд, ни луны. На перекрёстке Элек, в ста метрах впереди, колышется тень; лишь позже они узнают, что это человек в плаще; он заходит в поле, и тьма поглощает его. По обе стороны шоссе, насколько хватает глаз, тянутся мрачные участки леса, всё покрыто грязью, и, поскольку угасающий свет размывает все чёткие очертания, поглощая все следы цвета, устойчивые формы начинают двигаться, в то время как то, что должно двигаться, застывает, словно окаменев. Всё шоссе похоже на странное судно, севшее на мель, покачивающееся на грязных волнах океана. Ни одна птица не шевелится, чтобы оставить свой след на небе, которое застыло в твёрдую массу, словно утренний туман, парит над землёй, лишь одинокий испуганный олень поднимается и опускается вдали – словно сама грязь дышит – готовясь бежать вдаль. «Боже мой!» Петрина вздыхает. «Когда я думаю, что мы доберемся туда только к утру, у меня сводит ноги! Почему мы не попросили у Штайгервальда грузовик? И…

И пальто! Я что, цирковой силач?! Иримиас останавливается, ставит ногу на столб, достаёт сигарету, они оба берут по одной и прикуривают, прикрываясь руками. «Можно спросить кое о чём, убийца?»

«Что?» «Зачем мы едем в поместье?» «Зачем? Тебе есть где спать? У тебя есть что поесть? Деньги? Или ты перестанешь вечно ныть, или я тебя задушу». «Ладно. Ладно. Я понимаю, хотя бы это. Но завтра нам нужно вернуться, не так ли?» Иримиас скрежещет зубами, но молчит. Петрина снова вздыхает. «Послушай, друг, с твоей умной головой ты мог бы придумать что-нибудь другое! Я не хочу оставаться с этими людьми в таком виде. Я не выношу пребывания на одном месте.

Петрина родился под открытым небом, там он прожил всю свою жизнь, и там он умрёт». Иримиас отмахивается от него с горечью: «Мы в дерьме, друг. Мы ничего не можем с этим поделать. Нам придётся остаться с ними». Петрина заламывает руки. «Хозяин! Пожалуйста, не говори так! У меня и так сердце колотится». «Ладно, ладно, не гадь в штаны. Возьмём у них деньги и уйдём. Как-нибудь справимся…» Они снова отправляются в путь. «Думаешь, у них есть деньги?» — с тревогой спрашивает Петрина. «У крестьян всегда что-то есть». Они идут молча, миля за милей, должно быть, примерно на полпути между поворотом и местным баром; иногда перед ними вспыхивает звезда, чтобы снова исчезнуть в густой тьме; иногда луна светит сквозь туман и, как две измученные фигуры на мощеной дороге внизу, ускользает вместе с ними через небесное поле битвы, прокладывая себе путь сквозь все препятствия к своей цели, вплоть до рассвета. «Интересно, что скажут эти деревенщины, когда увидят нас?» «Это будет сюрприз», — отвечает Иримиас через плечо.

Петрина ускоряет шаг. «С чего ты взял, что они вообще там будут?»

— спрашивает он в тревоге. «Думаю, они оставили следы давным-давно. Должно быть, у них очень много интеллекта». «Интеллекта?» — усмехается Иримиас. «Они?

Они были слугами и ими останутся до самой смерти.

Они будут сидеть на кухне, гадить в углу, изредка выглядывая в окно, чтобы посмотреть, чем занимаются остальные. Я знаю этих людей как свои пять пальцев». «Не понимаю, откуда ты так уверен, друг, — говорит Петрина. — Чутьё подсказывает, что там никого не будет.

Пустые дома, обвалившаяся или украденная черепица, в лучшем случае одна-две голодные крысы на мельнице...» «Не-е-ет, — уверенно возражает Иримиас. — Они будут сидеть на том же самом месте, на тех же грязных табуретках, набивая себе желудок тем же

каждый вечер ем грязную картошку и паприку, не имея ни малейшего понятия, что произошло.

Они будут подозрительно поглядывать друг на друга, нарушая молчание лишь рыганием. Они ждут. Они ждут терпеливо, как все эти многострадальные создания, твёрдо убеждённые, что их кто-то обманул. Они ждут, прижавшись к земле, как коты на забое свиней, надеясь на объедки.

Они словно слуги, работающие в замке, где хозяин застрелился: слоняются без дела, совершенно не зная, что делать... — Хватит поэзии, босс, я и так уже достаточно напуган! — Петрина пытается успокоиться, нажимая на урчащий живот. Но Иримиас не обращает на него внимания, он в ударе. — Они рабы, потерявшие хозяина, но не способные жить без того, что они называют гордостью, честью и мужеством. Это то, что держит их души на месте, даже если в глубине своих толстых черепов они чувствуют, что эти качества им не принадлежат, что им просто нравилось жить в тени своих хозяев... — Хватит, — простонал Петрина и потёр глаза, потому что по его плоскому лбу всё ещё стекала вода. — Послушай, не сердись, но я просто не могу сейчас слушать такую чушь!.. Расскажешь мне о них завтра, а пока я бы предпочёл поговорить о хорошей дымящейся тарелке фасолевого супа!» Но Иримиас игнорирует и это и идёт себе дальше, невозмутимый.

«Затем, куда бы ни упала тень, они следуют за ней, как стадо овец, потому что не могут обойтись без тени, как не могут обойтись и без помпезности и великолепия» («Ради бога! Прекрати это, старик, пожалуйста!..» — кричит Петрина в агонии), «они сделают всё, чтобы не остаться наедине с остатками помпезности и великолепия, потому что, когда их оставляют одних, они сходят с ума: как бешеные собаки, они набрасываются на то, что останется, и разрывают это в клочья. Дайте им хорошо натопленную комнату, котел, кипящий тушеным мясом с паприкой, несколько собак, и они будут танцевать на столе каждую ночь, а еще счастливее под тёплым одеялом, задыхаясь, с лакомым куском тушеной соседской жены, чтобы утонуть... Ты меня слушаешь, Петрина?» «Аяяя», — вздыхает другой в ответ и с надеждой добавляет: «Почему? Ты закончил?» Вот уже видны поваленные заборы придорожных домов, полуразрушенный сарай, ржавая цистерна для воды, когда прямо рядом с ними из-за высокой кучи сорняков раздаётся хриплый голос: «Подождите! Это я!» К ним мчится двенадцати-тринадцатилетний мальчик, весь продрогший и промокший до нитки, в закатанных до колен штанах, мокрый, дрожащий, с блестящими глазами. Петрина первая его узнает. «Так это ты...? Что ты здесь делаешь, маленький бездельник!?» «Я прячусь здесь уже...»

часов... — гордо заявляет он и быстро опускает взгляд. Его длинные волосы спутались, закрывая прыщавое лицо, между согнутыми пальцами тлеет сигарета. Иримиас терпеливо разглядывает мальчика, который украдкой поглядывает на него, но тут же снова опускает глаза. — Так чего же ты хочешь? — спрашивает Петрина, качая головой. Мальчик снова украдкой бросает взгляд на Иримиаса.

«Ты обещал...» — начинает он, заикается и останавливается, — «что... что если...» «Давай, парень, выкладывай!» — пристаёт к нему Иримиас. «Что если я скажу людям, что ты...

... — наконец выпаливает мальчик, пиная при этом землю. — ...мертвый, так ты бы меня с миссис Шмидт свёл... Петрина дергает мальчика за ухо и огрызается: «Что это? Только вылупился из яйца, а уже по юбкам дамам лазить хочешь, маленький негодяй! Что дальше?!»

Мальчик вырывается и кричит, сверкая от гнева: «Я скажу тебе, что ты должен делать, старый козёл. Кожу с твоего члена сдери!» Если бы Иримиас не вмешался, началась бы драка. «Хватит!» — рычит он. «Откуда ты знаешь, что мы уже едем?» Мальчик стоит на почтительном расстоянии от Петрины, потирая ухо. «Это моё дело. В любом случае, это неважно…»

Все уже знают. Водитель им рассказал». Петрина ругается, глядя в небо, но Иримиас жестом велит ему замолчать («Пошевели мозгами!

Оставьте его в покое!») и поворачивается к мальчику: «Какой водитель?» «Келемен. Он живёт у поворота на Элек, там он тебя и видел». «Келемен? Он стал водителем автобуса?» «Да, с весны, на междугороднем маршруте. Но автобус сейчас не ходит, так что у него есть время слоняться без дела...»

«Хорошо», – говорит Иримиас и отправляется в путь. Мальчик спешит не отставать. «Я сделал то, о чём ты просил. Надеюсь, ты выполнишь свою часть…» «Обычно я держу обещания», – холодно отвечает Иримиас. Мальчик следует за ним, словно тень; иногда он догоняет его, щурится, глядя ему в лицо, а потом снова отстаёт. Петрина плетётся ещё дальше, далеко позади, и, хотя они не могут разобрать его голоса, они знают, что он непрерывно проклинает непрекращающийся дождь, грязь, мальчика и весь мир («к чёрту всё это!»). «У меня всё ещё есть фотография!» – говорит мальчик метрах в двухстах. Но Иримиас не слышит его или делает вид, что не слышит, высоко подняв голову, он идёт посередине дороги, разрезая темноту крючковатым носом и острым подбородком. Мальчик снова пытается: «Не хочешь посмотреть фотографию?» Иримиас медленно поворачивается и смотрит на него.

«Какая фотография?» — Петрина догнала их. «Хочешь посмотреть?» Иримиас кивнул. «Перестань ходить вокруг да около, чертёнок», — Петрина